– Переходим к Чайнатауну. С Маленькой Италией, в принципе, покончено.
Мы в библиотеке. Мэтью не отрывает глаз от экрана ноутбука, я сижу напротив; надо перечитать свои записи.
Половина седьмого вечера, читальный зал Нью-Йоркской публичной библиотеки. Людей куда меньше, чем обычно, наш стол почти пуст. Мы при свете последней в ряду лампы пересматриваем то, что написано за неделю. В начале ноября прочесали вдоль и поперек три района: Маленькую Италию, Чайнатаун и Нолиту. Сегодняшний день отведен на редактирование. Я даже особо не спорила о том, кто должен писать. Хочет мне помогать? Да ради бога. Насчет всего остального грызня продолжается. Когда в ночь Хеллоуина он посадил меня в такси, мы всю дорогу смотрели друг на друга, пьяные и усталые. Словно заключали негласное соглашение о возвращении дистанции, которая резко сократилась игрой в неудобные вопросы о сексе и жизни вообще.
– Теперь мне, по крайней мере, понятно, почему Кэрри выбрала именно эту библиотеку для своей свадьбы с мистером Бигом, – сказал Мэтью, имея в виду «Секс в большом городе».
В этот момент мы, миновав каменных львов, охраняющих вход, поднимались по величественным лестницам.
– А мне нет.
– Нисколько не сомневался, Митчелл. – Он с показным огорчением качает головой. – Начнем с того, что это вторая по величине библиотека в США. Стиль beaux art, в котором она построена, волшебен, и если бы в тебе была хоть толика романтизма, ты бы почувствовала, насколько это поэтично – выходить замуж там, где хранятся величайшие книги о любви.
Я вздернула подбородок:
– Да они даже не женятся в итоге, твои Кэрри с мистером Бигом! Идеальная метафора истинного смысла романтической любви: кидалово.
Мы устроились за этим самым столом и после долгого дня утомительных препирательств, с перерывом на обед, все еще сидим здесь.
– Перечитай мне введение к главе, – бесцеремонно приказывает Мэтью.
– У тебя самого текст перед носом! – взвиваюсь я.
– От твоего мелодичного голоска все становится отчетливее. – Он поднимает взгляд и лукаво улыбается.
Проглотив ругательство, начинаю читать самым противным и нудным голосом из своего репертуара:
– «Рядом с Маленькой Италией вы найдете Чайнатаун, населенный еще одной крупной диаспорой мигрантов, десятилетиями живущей бок о бок с итальянской. Район располагается между двух своих главных улиц: Канал-стрит и Мотт-стрит. Сегодняшняя его жизнь глубоко проросла корнями в прошлое. Прогуливаясь от собора на Принс-стрит до кондитерских и пиццерий Гранд-стрит и Малберри-стрит, вы внезапно оказываетесь окружены восточным колоритом. Сотни небольших ларьков, где можно купить недорогие сувениры, продуктовые магазины с живописными фруктово-овощными прилавками, выставленными прямо на улице, создают экзотическую атмосферу. В лавочках с травами пьянеешь от ароматов, словно оказавшись на Азиатском континенте».
– Если ты продолжишь читать с таким энтузиазмом, мне захочется свалить из города куда глаза глядят.
– Отличная идея, Мэтью, – замечаю я, уничтожая его взглядом.
– Не слишком живописно, но сойдет. Для тех, кто довольствуется малым. Перейдем к достопримечательностям.
– Но уже почти семь! Сегодня вечер субботы! – взвиваюсь я.
Мои мозги дымятся, словно готовый взорваться кипящий кофейник.
– Ты что, куда-то спешишь? – невинным тоном спрашивает он.
– Ну, вообще-то, да.
Мэтью смотрит на меня с несказанным удивлением:
– Твой кот исстрадался в одиночестве?
– Ужинаю с Дэнни, – отвечаю я сквозь зубы.
Выражение лица у Мэтью остается бесстрастным и равнодушным, лишь на лбу появляется тонкая морщинка, которая, впрочем, тут же исчезает.
– А-а, с твоим Киномэном.
– Вот именно.
– Я думал, он канул в Лету: ты давно о нем не упоминала.
– Дэнни летал по работе в Чикаго, недавно вернулся.
– Отличная новость, – иронично замечает он и кивает на мой «мак». – А теперь к достопримечательностям. Раньше начнем, раньше сможешь к нему помчаться.
У тебя зудит, что ли, Говард? Решаю не реагировать, потому что он прав: чем раньше закончим, тем лучше.
– Дальше абзац про Пак-билдинг. Один из интереснейших архитектурных и культурных памятников Нью-Йорка, фасад из красного кирпича с зелеными оконными рамами, объяснение названия, отсылка к историческому флеру тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года и та бесполезная цитата одноименного шекспировского эльфа, которую ты захотел вставить, – сухо резюмирую я.
– Бесполезна не цитата, а твое описание Джерси-стрит, переполненное прилагательными, с помощью которых ты силишься описать витрины магазинов девятнадцатого века, – возражает он, но я игнорирую выпад.
– Далее Музей китайцев в Америке, прослеживающий историю их общины в США. – Я опускаю подробности, чтобы не терять времени, так как текст диктовал сам Мэтью, а я сомневаюсь, что он готов править сам себя. – За музеем идет абзац о саде на Элизабет-стрит: очаровательный садик в псевдоитальянском стиле, расположенный среди таунхаусов Нолиты. Затем кусок о Коламбус-парке и, наконец, о Файв-Пойнтс. Я по-прежнему настаиваю на упоминании «Банд Нью-Йорка» Скорсезе.
– Не сказал бы, что это романтическая комедия.
– Пусть. Зато это событие в мире кинематографа.
– Но мимо темы. Просмотрим лучше список локаций, которые мы посетили за прошедшую неделю. Целиком и полностью соответствующих задаче, Митчелл.
Джим, дай мне сил. Моя ненависть к нему достигает небывалых высот.
– «Ремиди-дайнер» на Хьюстон-стрит. – Пропускаю все описания, выделяя лишь суть. – Где Уилл Смит встречает за ужином воплощение Любви в «Призрачной красоте».
– Хорошо. У меня должна быть подходящая фотография, хотя я еще не проявлял пленки того дня.
– Брум-стрит с квартирой Энди Сакс, то есть Энн Хэтэуэй, в «Дьявол носит Prada» и квартирой Холли Кеннеди в исполнении Хилари Суонк из «P. S. Я люблю тебя».
– Очень романтичный, пронзительный фильм, хотя сомневаюсь, что ты его видела.
– Меня продолжает потрясать то, что ты разбираешься в фильмах о любви поболее иной чувствительной женщины, – комментирую я.
– Десять баллов на твой счет за то, что не побоялась высказывать вслух очередной гендерный стереотип.
Выразительно смотрю на часы.
– Чего же еще не хватает? – бормочет он. – Не хотелось бы, конечно, чтобы твой Дэнни корил тебя за опоздание… Или чтобы ты ненароком откусила ему голову, если немедленно чего-нибудь не съешь. Я-то знаю, какой раздражительной ты становишься натощак.
Заставляю себя не отвечать. Всю неделю я была паинькой, тренировала силу воли, при этом старалась держаться на достаточном расстоянии от него.
– В отношении Чайнатауна достаточно будет упомянуть Вуди Аллена, рассказав, как его герой Борис Ельников гулял по Кэтрин-стрит.
– По крайней мере, тут мы сходимся.
Сохраняю последние изменения, выключаю «мак» и поспешно собираюсь.
– И куда же поведет тебя Киномэн? – беспечным тоном интересуется Мэтью, пока я надеваю куртку и запихиваю «мак» в сумку.
– Даже если бы знала, не сказала. Не удивилась бы, если бы ты потащился туда за мной и испортил мне вечер чисто из вредности.
– У меня на сегодня другие планы. Не только тебе предстоит встреча.
– Разумеется, профессор Сама-Пылкость, – вырывается у меня, когда я вспоминаю о своих одногруппницах, болтавших, что у Мэтью толпа девиц за пределами кампуса.
– Какой-какой профессор? – Мэтью приподнимает бровь.
– Проехали. Некоторые твои студентки так тебя именовали.
– А я-то думал, что меня именовали Гондоном.
– У тебя было много поклонниц и, соответственно, много прозвищ, – кротко отвечаю я. – Мозги у бедняжек были вконец помрачены твоими стишатами и серыми костюмами, клинический случай. Короче, чем бы ты ни занялся вечером, желаю повеселиться.
Куда же он намылился? И с кем? Свидание с женщиной? Кстати, почему так противно сосет под ложечкой?
– И тебе того же. Ты в этом очень нуждаешься.
Мэтью платит той же монетой, намекая на мою врожденную унылость. Удивительный человек, никогда не упустит возможности поддеть.
Встаю. Какой-то парнишка неприязненно смотрит на нас. Ну да, мы громко разговаривали. Библиотека есть библиотека, но Говард так меня раздражает, что я забываю о правилах приличия.
– Конечно. Ведь Дэнни хочет только трахаться, – перефразирую я слова Говарда. – Тем лучше. Я готова удовлетворить его притязания.
Господи, я действительно это сказала? А еще три дня твердила себе, будто иду на свидание потому, что Дэнни красив, сексапилен и похож на Стефана Сальваторе, а вовсе не затем, чтобы досадить Говарду.
Мэтью мрачнеет. Собирает свои вещи и тоже встает.
– Хорошего вечера, – сухо бросает он. – Надеюсь, в понедельник утром ты будешь пунктуальна.
С этими словами он оставляет меня и удаляется. Я же, напрочь позабыв про библиотечные правила, ору ему вслед:
– И тебе того же, Говард!
– Ш-ш-ш! – шипят на меня со всех сторон.
Не нравится мне этот Дэнни. Вовсе не по личным мотивам. Есть в нем что-то такое, что не складывается. Совершенно случайно Митчелл встречает человека, работающего в продюсерской компании и готового устроить так, чтобы ее сценарий прочитали важные шишки. Более того, нежно за ней ухаживает. Все это пованивает нехорошо. Не верю в такие совпадения.
Трясу головой, будто надеюсь вытрясти из нее ревнивые подозрения. Не собираюсь портить себе вечер, размышляя об упрямой девчонке, которая ужинает с другим. То, как хамски она объявила, что охотно ляжет с ним в койку, меня просто взбесило. Хочется что-нибудь разбить или разломать, хотя, казалось бы, какое мне дело?
Мы просто коллеги, и весь сказ. Поправочка: мы коллеги, которые на дух друг друга не переносят.
Сосредоточиваюсь на образе блондинки, которая целует меня и мило улыбается. Да, мне есть о ком подумать, кроме Митчелл. Она припомнила дурацкое прозвище профессор Сама-Пылкость – и мне захотелось его подтвердить. Знай она мои мысли, когда мы оказываемся слишком близко, сразу поняла бы, насколько я его заслуживаю.
– Роуз тебя ждет, – щебечет Мелоди. – Если старшая медсестра узнает, что я разрешила тебе визит в такой час, мне крышка. Но Роуз будет счастлива.
Мелоди меня отпускает. Она почти не изменилась со старшей школы, где мы вместе учились. Для меня стало большой удачей, что она медсестра здесь, в доме престарелых.
– Она в общем зале. Они там режутся в бурако.
Прохожу мимо бабушкиной комнаты прямиком в зал, где пациенты читают, смотрят телевизор и играют в настольные игры. Невероятно, но бабушка до сих пор ловко обращается с картами, хотя болезнь у нее на очень поздней стадии.
Вижу ее со спины, с радостью отмечая, что она без ходунков. Благодарение небесам, реабилитация после перелома бедра идет замечательно. За столом ее соседка по палате Мара, Артур и Питер, два бодрых восьмидесятилетних старичка: первый страдает болезнью Паркинсона, второй – старческим слабоумием.
– Моя очередь тянуть! – воинственно заявляет Мара.
Просто счастье, что они играют не на деньги, иначе вылетели бы в трубу. Играют пара на пару, хотя бабушка считает, что Мара ей не чета, из-за нее они нередко с треском проигрывают.
– Роуз, – Артур замечает меня, – пришел твой внук.
– Моему внуку Мэтью четырнадцатый месяц, он еще ползунок, как, черт возьми, он сюда попал? – возражает бабушка, медленно оборачиваясь.
Она видит меня, и девичья улыбка озаряет лицо, прочерченное легкими морщинками. Бабушка заболела еще не старой, годы не успели ее измочалить. Болезнь Альцгеймера – подлая тварь, она разъедает изнутри, словно червь – ядро ореха, заставляя его гнить, но не повреждая скорлупы.
– Пол! – Она начинает вставать, забыв опереться о поручни кресла, и я подхватываю ее, делая вид, что просто обнимаю.
– Привет, Роуз. – Целую бабушку в лоб.
– Мальчики, извините, но я давненько не виделась с моим любимым. Придется отложить партию, – торопливо говорит она и идет за мной, не обращая внимания на протесты за столом.
Подвожу ее к продавленному дивану с потертой обивкой в цветочек, стоящему перед телевизором. Она садится и с обожанием смотрит мне в лицо. Опять перепутала меня с дедушкой. Немудрено: судя по фотографиям, дед тогда был в моем возрасте. У нас одинаковые синие глаза, и когда дедушка ждал меня после уроков, опираясь на трость из-за протеза, этот взгляд казался таким родным. Его протез пугал моих школьных товарищей. Одинаковые густые каштановые волосы, похожие черты лица. Даже родинки, из-за которых я летом наношу на себя галлоны солнцезащитного крема.
– Ты оставил Мэтта одного? – мрачнеет бабушка. – Господи, поверить не могу, что Брэндон и эта алкоголичка Ив опять уехали. – Она стыдливо понижает голос, как человек, не желающий, чтобы чужие услышали о ее проблемах, хотя стол довольно далеко. – Знаешь, я надеюсь, что однажды они пропадут с концами, иначе рано или поздно испортят ребенка.
От разговора о моих родителях у меня сжимается горло. Хочется сказать, что, несмотря на ее надежды, они вернулись. Вернулись, чтобы ломать мою жизнь вплоть до того неизгладимого из моей памяти дня, которого она, по счастью, не помнит. Согреваю бабушкины пальцы.
– С Мэтти все будет хорошо, он в безопасности, я всегда за ним присматриваю, – напоминаю я ей дрогнувшим голосом. Не могу в очередной раз не задаться вопросом, что было бы со мной сегодня, если бы не бабушка с дедушкой.
Успокоенная, она улыбается:
– Тебе следует с ним поговорить.
– О чем?
Подыгрывать ей – лучший способ не дать разнервничаться, однако нелегко играть роль человека, которого мне так не хватает.
– Ну, о Бритни. Не нравится мне, как у мальчика складываются отношения.
Ага, раз прозвучало имя моей университетской подружки, мне теперь не два годика, а девятнадцать.
– У Мэтью все хорошо. Он счастлив.
Точно счастлив?
Не уверен. Не исключено, что счастливым я не был никогда, но бабушке незачем это знать.
– Он бежит от любви, Пол. Бросил бедную девочку только потому, что она в него влюбилась, – грустно шепчет она, глядя на меня так, словно я могу все исправить.
С другой стороны, дедушка был для нее скалой, за которой она могла укрыться от шторма непутевой жизни их сына.
– Никто в таком возрасте всерьез не влюбляется, все пройдет, – защищаюсь я.
Ошибка. Большая ошибка. Бабушка приходит в ярость, ее ногти впиваются в мою ладонь.
– Что ты такое несешь, Пол? Напомнить тебе, в каком возрасте влюбились мы с тобой и до сих пор вместе?
Ну… да. Вы исключение, бабушка.
– Ты права, – принуждаю себя кивнуть. – Я с ним обязательно поговорю.
– У меня сердце кровью обливается, когда я вижу, как он упорствует в том, чтобы оставаться бесчувственным. Думает, будто из-за Брэндона и Ив ничего иного не заслуживает. Я уверена, что когда-нибудь появится та, которая заставит его полюбить, – говорит она, глядя на меня большими ясными глазами. – Научит, как разучиться думать. Вроде бы так говорится в стихах, которые ты мне часто читаешь. Не припомню, чьи они…
– Шекспира, бабушка. «Ромео и Джульетта»[11].
Я с опозданием замечаю, что назвал ее бабушкой, собираюсь поправиться, но она произносит:
– Точно, Мэтью, именно Шекспира, он очень нравился твоему дедушке…
И пока я смотрю в бабушкины глаза, думая о ее великой любви, в голове против воли мелькает: где сейчас Грейс и довольна ли она, что приняла приглашение Дэнни на ужин?