– Зачем тебе понадобилось выдумывать несуществующее совещание? – сердито спрашиваю я, когда мы сели в такси.
– Первый дедлайн через два дня, так что ничего я не выдумывал, – отнекивается Говард, глядя перед собой.
– А прозвучало как-то нарочито.
– Надо отобрать снимки, просмотреть первые сто тысяч знаков и вычеркнуть все твои бесполезные прилагательные. В общем, за тридцать шесть часов предстоит целиком доделать первые главы. Следовательно, нам потребуется срочное совещание.
– А выражение «заноза в заднице» придумали специально для тебя – сейчас я в этом окончательно убедилась, – смеюсь я, поправляя пальто.
– Тебя что-то беспокоит, Митчелл?
– Что меня беспокоит? – изумляюсь я. – Ты как предпочитаешь: в произвольном порядке или в приоритетном?
У меня болят ноги, платье, которое мне одолжила Алва, неудобное и слишком кричащее. Поверить не могу, что мне посчастливилось вновь встретить Дэнни и сгладить позорное впечатление, которое я произвела в четверг вечером. Я хотела было попросить Си У раздобыть мне его контакты через своего дружка, но потом передумала: стыдно стало за перформанс в пьяном виде. Однако Дэнни, кажется, просто святой. Похоже, он был искренне рад нашей встрече. Во всяком случае, до тех пор, пока на сцене не появился мистер «Я сломаю вам весь кайф, потому что ты обречена ругаться со мной и не смеешь больше ни с кем общаться».
Я не вчера родилась. Говард все устроил нарочно. Ему невыносима мысль, что кто-то может считать меня привлекательной, а я сама, о ужас, могу веселиться. Проклятье! И я еще молчу о неловком моменте перед «Данаей». Как и в «Лёб боутхаусе», где мы едва не поцеловались, я заметила в его глазах что-то такое… Даже хуже – сама почувствовала что-то такое. Паника, которая меня накрывает, когда он стоит совсем близко, когда мы ссоримся, когда он меня провоцирует… Нет, это недопустимо!
– Выходит, в деньгах ты не нуждаешься, раз охотишься на парней в клубах типа «Дао»?
– Меня туда пригласили. Что бы ты там ни воображал, у меня есть друзья, Говард.
– До сих пор дружишь с мисс Лопес? – интересуется он, поразив меня тем, что помнит Алву.
– А кто, как ты думаешь, одолжил мне это платье?
– Действительно, на твое собственное оно совсем не похоже.
Его язвительности, кажется, нет пределов.
– Намекаешь, что оно плохо на мне сидит?
– Значит, Дэнни тоже твой друг? – не отстает Говард.
– Он заинтересовался моим сценарием. И был очень любезен. Тебе знаком смысл этого слова?
– А мне показалось, его больше интересовало твое декольте.
– Тебе-то что за дело?
– Просто любопытно, почему ему ты позволяешь читать свой сценарий, а мне нет, – неожиданно отвечает он.
Очередное доказательство профессорского самомнения: Говард искренне убежден, что познал все тайны вселенной.
– Он работает в киноиндустрии. В отличие от тебя, насколько мне известно.
– Надеюсь, ты в этом убедилась, разыскав его в «ЛинкедИне»?
– Думаешь, он соврал, а я – наивная дурочка? – поворачиваюсь и смотрю на него в упор.
Разумеется, Дэнни не врал, ведь Джош его знает, в отличие от Говарда. Чье сегодняшнее поведение у меня уже в печенках.
– Ненавижу таких, как он, – говорит Говард, не отводя взгляда.
Не знаю, как это произошло, но сейчас мы сидим совсем близко в темноте на заднем сиденье такси. За окнами проплывают огни города.
– Таких, которые настолько уверены в себе, что могут себе позволить быть галантными с девушкой, а не подавлять их высокомерием и всезнайством?
– Таких, которых интересует лишь внешность девушек и которые кидаются на них, точно собака на кость.
– Господи, так вот в чем дело! – У меня вырывается нервный смешок. – Тебе не нравится, что кто-то находит меня привлекательной?
Говард держит удар. Его лицо в нескольких дюймах от моего. Он наклоняется еще ближе. Еще чуть-чуть – и мне крышка. Жаркое видение парочки, перешедшей от скандалов к обжиманию в такси, вызывает у меня симптомы сердечной недостаточности.
– Он просто тебя клеит, твой сценарий ему пофигу, поверь мне. Когда вы встретитесь, он скажет, что жутко извиняется, но у него не оказалось ни минутки свободного времени, чтобы его просмотреть.
– Иди ты в задницу, Говард! – Я резко отшатываюсь, упершись в дверцу. – Увидим. К твоему сведению, я твердо настроена с ним поужинать.
– Только потом не говори, что я тебя не предупреждал.
Меня бесит его самоуверенность, а то, что ему удается меня заводить своими шпильками, бесит еще больше.
– И даже если он хочет затащить меня в постель – что тут такого? В чем проблема? Тебя мои личные дела не касаются. Ограничимся рабочими отношениями, Говард.
– Как скажешь, – отвечает он обиженно, но на сей раз я почему-то не чувствую триумфа, хотя в споре победила. – Сколько знаков тебе не хватает до ста тысяч?
– Почему ты думаешь, что мне их не хватает?
– Потому что я хорошо тебя знаю, Митчелл. Ты спала на моих лекциях и в девяти случаях из десяти не знала ответов на вопросы. Тебе ненавистна идея путеводителя так же, как был ненавистен мой предмет.
– Ошибаешься. Я ненавидела тебя, а не литературу! Ты на первой же лекции начал ко мне цепляться, потому что мне позвонила мать.
– Потому что ты превратила занятие в цирк, – возражает он, понизив тон и продолжая смотреть на меня глазами синими, как ночное небо.
– О божечки! – всплескиваю руками я. – Ужасное преступление! Вызовите ФБР и немедленно арестуйте эту террористку!
– Так сколько знаков, Митчелл? – не отстает Говард, не давая сбить себя с толку. – Это касается нас обоих. От тебя зависят мои деньги, я имею право знать.
– Готово семьдесят две тысячи, – информирую я. – Надеюсь, сумеешь от ста отнять семьдесят.
Я старалась не нервничать из-за того, что не укладываюсь в график, но теперь его паника передалась и мне. Ужин в «Дао», похмелье, сегодняшняя выставка отвлекли меня от работы. Какого черта! В конце концов, я тоже человек!
– О’кей, – кивает он, после чего наклоняется к таксисту, слушающему наш разговор. – Меняем маршрут. Возвращаемся на Манхэттен.
– Что мы забыли в Ист-Виллидже в полночь?
Поплотнее запахиваю пальто. Осенний ночной ветер усилился, он леденит мои ноги в тонких колготках и лицо. Говард указывает куда-то через дорогу, на которой нас высадил таксист, и объявляет:
– Я проголодался.
– Пастрами в это время суток? – удивляюсь я, глядя на вывеску «Деликатесов Каца», одной из кулинарных икон города.
– Именно. Я же не лопал клубнику с растопленным шоколадом.
То есть он и это заметил.
– Здесь снимался не только один из самых знаковых эпизодов «Зачарованной» с Эми Адамс и юным принцем в исполнении Джеймса Марсдена, но и культовая сцена оргазма. Так что рано или поздно нам пришлось бы сюда зайти. По крайней мере, ночью здесь не так многолюдно, – заключает он лекцию, пока я пытаюсь уследить за ходом его мыслей и припомнить сцену в «Когда Гарри встретил Салли», в которой Мег Райан имитирует оргазм.
– Сэндвич с пастрами и бутылку светлого, – говорю я.
– То же самое, – добавляет Мэтью, улыбаясь официантке, которая, похоже, поняла, о каком фильме он говорил. – Я думал, ты сыта.
– Говядина станет ничтожной компенсацией за удлинение вечера с тобой.
Столик из знаменитой сцены отмечен свисающей с потолка круглой табличкой: «Здесь Гарри встретил Салли… Надеемся, вы сможете получить то же, что и она».
– Смотри, Митчелл, столик свободен. Мы хорошо сделали, что заглянули сюда.
Качаю головой и смиренно пересаживаюсь:
– Теперь тебе следует сказать: «Большинство женщин иногда делают это». А я отвечу: «Мои этого не делали». И так далее.
Мои глаза невольно сужаются.
– Я не буду имитировать оргазм, даже не рассчитывай.
Соображаю, что поднесла ему прекрасный повод позубоскалить на мой счет и прикусываю язык. Поздно.
– О нет, разумеется, на подобное я не рассчитываю. Если когда-нибудь я услышу, как ты стонешь от удовольствия, это будет потому, что я тебе его доставлю.
«Так. Не краснеть! Не сглатывать! Не сдаваться!» – приказываю себе. Да чтоб его! Он опять меня спровоцировал и отправил в аут мою гормональную систему.
– Когда-нибудь? Скажи лучше – никогда, – пытаюсь я отбиться.
– Ты уже это сказала.
– Я тут не для того, чтобы…
– Да-да, знаю. Иначе ты не была бы столь сварлива. Однако на выставку мы приехали не затем, чтобы ты там строила глазки парням, Митчелл.
Придушу его, ей-богу!
Официантка ставит перед нами сэндвичи с чудовищным количеством говядины, маринованной в специях, тем самым прерывая наш спор. Когда она уходит, Мэтью принимается уговаривать меня поесть:
– Может быть, тогда ты станешь подобрее?
И сам вгрызается в сэндвич.
– И как ты рассчитывал здесь работать? У нас с собой ничего нет.
– Ошибаешься, Митчелл. – Он кивает на рюкзак с фотоаппаратом.
Пару раз откусив от сэндвича – что всякий раз придавало его физиономии выражение похотливого сатира, – он вытирает руки и расстегивает молнию рюкзака. Слизывает с губ остатки соуса и блаженно закрывает синие глаза.
Господи, как бы мне хотелось самой стать этим сэндвичем! Нет, я не могла всерьез такого подумать. Грейс, приди в себя, черт побери!
– Вот так, – умиротворенно говорит Говард, вытаскивая из заднего отделения рюкзака ноутбук. – Нас ждет ночь длиной в двадцать восемь тысяч знаков, Митчелл.
Он криво улыбается и, пока загружается ноутбук, вновь откусывает от чертова сэндвича. Обычно смотреть на людей за едой противно, однако наблюдать, как он слизывает с верхней губы пивную пену, – это… Сколько же специй они вбухали в говядину? Прямо в жар бросает.
– Что-то ты сникла.
– Ничего подобного. Я диктую, ты пишешь, или буду писать сразу я?
– Я диктую, и я же пишу. На твои экзерсисы у нас нет времени, так как потом все придется переписывать.
Он открывает файл с путеводителем и принимается за работу.
Сказать, что мы пьяны, было бы преувеличением. Мы немного навеселе – так вернее. Покидая закусочную в четыре утра, продолжаем, как обычно, собачиться. Видимо, чтобы сохранить форму. Большие красные буквы «КАЦ» вертикальной белой вывески на углу здания отражаются в луже. Пока мы сидели внутри, начался мелкий косой дождик.
– У нас нет зонтика, – замечаю я, вглядываясь в пустую улицу.
– Боишься намочить прическу, профессор? – язвит Грейс и, раскинув руки, кружится, запрокинув голову и глядя в небо.
– Нет.
Принимаю вызов и тоже выхожу под дождь. Мы идем по Хьюстон-стрит. Она делает такое, что приводит меня в экстаз: наклоняется и снимает туфли.
– Терпеть их не могу. – Она фыркает. – Почему у вас, мужиков, обувь может быть одновременно элегантной и удобной, а нам достались эти садистские орудия пыток?
Размахивает красными туфлями, словно собирается их выбросить. Похоже, мокрый и холодный асфальт ее совершенно не смущает.
– Наверное, потому, что ты коротышка, а я нет.
– Вовсе я не коротышка! – Грейс сердито смотрит на меня.
– Хорошо. Ты альтернативно высокая – так лучше?
– Придурок, – провозглашает она, тыча в меня каблуком и немного пошатываясь.
– А ты еще и пьяна, – дополняю портрет я. – И промокла до нитки. Заболеешь, нам надо спрятаться.
– Ни за что, – решительно отказывается она.
Ее прическе пришел конец. Волосы она распустила несколько бутылок пива назад, и теперь они мягкими волнами разбегаются по плечам. Челка растрепалась – у меня не раз возникало искушение ее поправить, однако я предусмотрительно сдерживался. А вот удивительное чувство, которое я испытываю, глядя на расслабленную Грейс, идущую по пустынному Нью-Йорку, игнорировать затруднительно.
– Ты такой… – Она пытается подобрать прилагательное, и выражение лица делается до смешного сосредоточенным.
– Сахарный Пончик? Если пользоваться твоей терминологией, – пытаюсь поддеть ее, чтобы стряхнуть смятение.
– Мне не нравится, когда ты так обо мне говоришь, – надувается она.
– А по-моему, очень даже нравится.
– Ты самонадеянный, самоуверенный, наглый…
– Если мы начнем мериться словарным запасом, Митчелл, ты проиграешь. Так что не стоит.
Она прячет хитрую улыбку и, секунду подумав, произносит:
– Самовлюбленный.
– Раздражительная, – не остаюсь в долгу я.
– Тщеславный.
– Противная, – не уступаю.
– Чванливый.
– Ого! Прилагательные действительно твой конек. Словечко редкое.
Она шутовски кланяется. Дождь слабый, но нескончаемый, наши волосы и одежда давно промокли насквозь.
– Претенциозная, в точности как твой последний пример.
– Напыщенный, особенно когда забираешься на воображаемую кафедру и принимаешься меня поучать.
Господи, если бы не ее желание всегда оставить за собой последнее слово, она была бы неподражаема!
– Нахальная. Такой ты была, когда храпела на моей лекции, Сахарный Пончик.
– Мыльный пузырь.
– А вот это было обидно, – трагическим жестом прижимаю руку к сердцу.
Мы смотрим друг на друга. Я делаю шаг навстречу, она тоже делает шаг. Умираю от желания ее поцеловать. Не чувствую больше ни холода, ни дождя. Есть только ее губы, на которых давно не осталось помады. Да, единственное, чего бы мне сейчас хотелось, – это взять в ладони ее лицо и узнать, каковы эти губы на вкус, заглушить поцелуями злые слова и больше не давать ей ни минуты покоя.
– Не смешно, – говорит она.
– Мы сменили игру? – спрашиваю я. – Если выбор за мной, я бы предпочел заняться кое-чем получше.
Мой голос становится низким и хриплым, а она лишь усугубляет ситуацию, прикусив нижнюю губу. Делаю еще один шаг. Совсем маленький, но делаю.
– Так нечестно, – возмущается она, но голос звучит слабо, точно вздох наслаждения и досады одновременно. – Ты пытаешься сбить меня с толку…
– Нет, Митчелл, я пытаюсь сосредоточиться, потому что могу совершить действия, противные здравому смыслу.
– Какие же? – шепотом спрашивает она.
– Одеваться в красное тебе должно быть запрещено по суду.
– Красное настолько мне не идет? – Она явно издевается: прекрасно же понимает, что ужасно мне нравится.
– Да, настолько, что я безумно хочу его с тебя сорвать.
Еще шаг. Ее грудь вздымается и опадает все быстрее и быстрее. Она дрожит, неотрывно глядя мне в глаза снизу вверх.
– Так вот чего ты хочешь? – переспрашивает она, и я молюсь, чтобы все это прекратилось, потому что наш словесный пинг-понг наводит меня на мысли о том, о чем сейчас лучше не думать.
– О боже, твой рот и эта твоя улыбка… – бормочу я и сразу же об этом жалею, а может, и не жалею.
Слегка наклоняюсь.
– Мы пьяные, – напоминает она хриплым, дрожащим от желания шепотом, который возбуждает меня еще сильнее.
– Пьяные. Вдрызг. Поэтому, если ты меня сейчас не остановишь, я тебя поцелую, а затем возьму и все остальное.
Вместо того чтобы меня оттолкнуть, она нежно прижимается своими губами к моим, они вот-вот приоткроются, и тогда мой язык…
– Эй, вы! Чем вы там занимаетесь? Убирайтесь с дороги!
Мы резко отскакиваем, словно пробужденные ото сна. Мимо проносится велосипедист «Убер-еды». Хватаю Грейс за плечи, возвращая ее на тротуар, после чего все-таки отстраняюсь.
Мы смотрим друг на друга, не зная, что сказать. Ее мокрые волосы прилипли к вискам, она дрожит от холода. Мне следует отправиться домой, вычеркнув из головы неуместное желание попробовать на вкус ее язык. Я был в шаге от того, чтобы схватить ее, утащить в какой-нибудь темный угол, раздеть и…
Она смущенно покашливает, глядя куда угодно, только не на меня. Вытаскиваю из кармана рюкзака телефон:
– Я вызову тебе такси.
Она кивает и прячется от дождя под карниз ближайшего дома. Мне кажется, я замечаю в ее глазах разочарованный блеск, но это длится всего мгновение. Мы молча ждем несколько минут, пока рядом не притормаживает светло-зеленая машина.