Должно быть, администрация города решила вырыть шахту метро прямо в моей голове. Стоило открыть глаза, и я едва не падаю замертво от мучительной боли в висках. Утыкаюсь лицом в подушку, давясь от отвращения к себе.
Отлично, Грейс, вот что случается, когда решаешь поиграть в Кэрри Брэдшоу, а в действительности ты триста шестьдесят четыре дня в году Бриджит Джонс, только без любовного треугольника на буксире.
Портер требовательно царапает меня за локоть, я отмахиваюсь. Подозреваю, кот голоден и рассчитывает, что я поведу себя как взрослая, ответственная женщина, а не как ее бренные останки, разлагающиеся от тяжелого похмелья. Потом он начинает мяукать, не давая мне вновь уснуть. Делать нечего, встаю.
– Жри, жри, блошиный мешок, дармоед тунеядский, – бормочу я, насыпая корм в миску.
Портер мурлычет, задрав хвост. Вот же бессовестный подлиза!
Наплевав на грядущий счет за воду, принимаю долгий душ, потом выпиваю две чашки кофе – восстановить хотя бы часть тех нейролингвистических способностей, которыми должен обладать нормальный, почти двадцатипятилетний человек.
Когда понять разницу между «полом» и «полком» становится проще, берусь за телефон и обнаруживаю десятки тысяч уведомлений. Во всяком случае, мне так кажется. Вероятно, это произошло потому, что сейчас два часа дня и все меня обыскались, а то и похоронили.
Алва интересуется, написала ли я уже Дэнни Идеальной-Заднице (следует множество вопросительных и восклицательных знаков). Си У спрашивает (в нашем групповом чате), что мы думаем о Джоше. Алва отвечает, что Джош блестяще сдал экзамен, но, если он немедленно не представит крутого друга и ей тоже, рискует потерять очки.
Моя мать вопрошает, куда я пропала, все ли со мной в порядке, надо ли ей звонить в полицию и какого черта я не беру трубку. Последнее сообщение гласит:
Грейс Митчелл, если ты не объявишься через десять минут, я вызываю наряд полиции, чтобы ломали дверь.
Торопливо пишу, что все о’кей. Не хватало только бравых полицейских, вытаскивающих меня из-под груды одеял, под которой я отлеживаюсь. Моя жизнь внезапно превратилась в кино. Треш-фильм, если точнее.
Наконец из-под лавины мемов, смайликов, фото из клуба и комментариев, состоящих из одной буквы (можно уже начинать ненавидеть своих друзей?), извлекаю одно-единственное сообщение от Говарда. Наш с ним чат приводит меня почти что в умиротворенное состояние: четкие выражения, никаких разноцветных стикеров, строгая пунктуация.
ГондонГовард: Надо поговорить. Мне звонил мистер Фитц из издательства, приглашает нас на встречу в субботу вечером.
Решаю взять быка за рога и звоню. Говард берет трубку спустя два звонка.
– Наконец-то. Я уже думал, мне придется искать другую сопровождающую для веселой вечеринки.
– Какой еще вечеринки? – спрашиваю с подозрением.
В горле у меня сухо, и слова звучат придушенно.
– Как я уже тебе написал, – принимается занудно объяснять Говард, – мистер Фитц желает, чтобы мы с тобой присутствовали в субботу на мероприятии…
– Каком еще мероприятии?
– Пожалуйста, дай мне закончить. – В его голосе появляются нотки нетерпения. – Фитц хочет, чтобы мы пошли на открытие нового выставочного зала в галерее Гагосяна и написали о ней главу в путеводителе. Думаю, он хочет оказать кому-то услугу, хотя свечку я, конечно, не держал.
– Не хватает только отца Коэна… – говорю с тоской.
– Митчелл, почему ты упорно именуешь его отцом Коэна?
Похоже, вопрос вырвался у него невольно.
– Да… не важно, забудь.
– И тем не менее. Мне любопытно.
– В нем есть что-то от Питера Галлахера, отца Сета Коэна из сериала «Одинокие сердца», – бормочу я.
Уверена, у Говарда найдется, что сказать по этому поводу. Угадала.
– Любопытно наблюдать, насколько перекрученные у тебя мозги, Митчелл. Ты всем даешь прозвища?
– Моя мать утверждает, что этот порок у меня с малолетства.
– И какое же прозвище ты дала мне? – спрашивает он с интересом.
– А как ты думаешь, проф, с чьей легкой руки тебя начали именовать Гондоном?
– Не без фантазии, надо отметить. Другие ограничились бы говнюком.
– Не волнуйся, я и «говнюка» не упустила, – отвечаю я, задумчиво рисуя спирали в углу ежедневника, лежащего передо мной.
Эти спирали до ужаса напоминают мою теперешнюю жизнь: спуск в черную бездонную дыру.
– Слушай, Говард, скажи вкратце, что мне надо сделать?
– Начни с поисков приличной одежды. Открытие, по сути, гламурная вечеринка для состоятельных людей.
Вечеринка? Нет, прошу тебя, Джим, я такого не заслужила!
– Советую одеться в черное, поскольку сочетание цветов – не твой конек, – добавляет он, и я гневно выдыхаю через нос, словно дракон Дейенерис Таргариен.
– О себе подумай, мой гардероб – не твоя забота.
– Как скажешь. Просто не хотел, чтобы тебя спутали с одним из произведений современного искусства.
Господи, благослови телефон, потому что, если бы Говард сейчас находился передо мной, разговор закончился бы трагедией.
– Во сколько, говоришь? – спрашиваю мрачно.
– Умерь пыл, Митчелл. Я заеду за тобой после восьми. Говори адрес.
– Я и сама могу добраться.
– Исключено. Поедем вместе. В такси обсудим, как вставить новый кусок в книжку.
Как же я его не перевариваю! О боги небесной тверди, дайте мне сил!
– Астория, между Двадцать пятой и Двадцать шестой. Встретимся на Атенс-сквер.
– Пожалуйста, оденься поприличнее, – повторяет он, прощается и дает отбой.
Сижу за своим крошечным столиком в своей крошечной квартирке и держусь за голову. Придется опять просить платье у Алвы.
Похоже, моя подруга обладает даром телепатии, потому что я получаю сообщение:
СуперАлва: Вижу, ты висишь онлайн. Сценарий уже отправила? Не трусь, а? Этот Дэнни чертовски хорош, и он же сам вызвался тебе помочь.
СуперАлва: НЕ СТРАДАЙ ХЕРНЕЙ!!!
И что, прямо брать и отправлять? Я работала над ним шесть месяцев, а этому Дэнни… какая муха его укусила? Страшно до судорог снова получить от ворот поворот. Хотя парень был довольно любезен и, да, заинтересовался вроде бы искренне…
Ищу в заметках на телефоне его мейл. Решено, сейчас отправлю файл, и все.
Элла, пятая по порядку рождения в династии Митчеллов и единственная обладающая толикой сочувствия, необходимой для ведения нормальных разговоров, сказала бы мне: «В омут с головой, Грейс! Под лежачий камень вода не течет». Хочется верить, что она была бы права. Жаль только, что в заметках нет ничего похожего на подходящий адрес.
Вот же фигня какая! Я была в стельку, аж в глазах двоилось, и вот результат. Пыхтя, пытаюсь вспомнить правильную фамилию, а в голову лезут какие-то «коимнмуий». Почему я напоролась на единственного во всем «Дао» мужчину с украинскими корнями? Как же оно там?.. Начиналась точно на «к», тут я уверена. Думай, Грейс, думай. Кандинский! Нет, это художник. Кавасаки? Нет, это мотоцикл. Между прочим, японский.
Смирившись с поражением, я скрепя сердце удаляю нечитабельную запись и сохраняю весь этот случай в мысленной папке «Неудачи». После чего пишу Алве о платье. Значит, не судьба.
Выбираю черный костюм без галстука и даже без бабочки, чтобы не путался ремешок «Роллейфлекса». Моя цель – делать фото, а не производить впечатление. Собственно, на кого? Думаю об этом, пока такси ползет по улицам Куинса мимо набитых этнических ресторанов и ночных клубов. В компании навязанной мне спутницы я, разумеется, не смогу ни с кем флиртовать. Надеюсь, на сей раз Митчелл прислушается к моему совету и воздержится от экстравагантных нарядов. Впрочем, скоро я ее увижу: тучный таксист уже спрашивает, где ему остановиться. Приехали.
Показываю место у обочины и пишу Грейс. Она материализуется две минуты спустя. Что же, я не ошибался, хорошо зная норов этой девицы. Что угодно, только не строгое и элегантное черное платье. Смеяться над ее аутфитом я уже не могу. Могу лишь таращить глаза, пока она без церемоний усаживается в машину.
На ней черное, несколько простоватое пальто, однако из-под подола виден край чего-то ярко-карминного. Неужели у нее в гардеробе не нашлось менее вызывающего наряда? Еще хуже дело обстоит с волосами. Она собрала их сзади и теперь, с выбившимися легкими прядями, до чертиков напоминает мне Энн Хэтэуэй. Это просто ужасно! Я всегда считал эту актрису очень сексапильной, а прилагательное «сексапильная» в сочетании с именем Грейс Митчелл – громкий, нет, оглушительный тревожный звонок.
Одно дело – слегка провоцировать ее во время наших совместных вылазок по Нью-Йорку, – это весело; другое – превратить это в приятную и опасную привычку.
Она сопит, расправляя полы пальто. Сладкий, ванильный аромат духов пьянит меня, а макияж такой, что невозможно оторвать глаз. Красная, в тон платью и туфлям, помада. Невольно облизываю верхнюю губу при мысли о том, каково это – целовать этот бархатный рот. Глаза подкрашены только тушью, отчего взгляд особенно притягателен.
– Эй! – Она машет у меня перед носом рукой. – У тебя инсульт?
Здравствуй, старая добрая Митчелл. Беру себя в руки, возвращаюсь к обычной презрительной манере и нарочно принимаюсь рыться в рюкзаке с фотоаппаратом, пленками и ноутбуком.
– Все-таки у тебя проблемы с концентрацией. Разве мы не остановились на черном?
– Это ты остановился на черном, – отрезает она. – А я надену черное, когда помру. Короче, не твое дело, Говард. Лучше скажи, ты спятил или как? Если рассчитываешь разделить плату за такси до Челси на двоих, тебя ждет тяжкое разочарование. Ты хоть представляешь, во сколько обойдется такая поездочка?
Митчелл права: до галереи далеко.
– Платит отец Коэна, как ты его называешь. Вечер оплачивает издательство.
– Точно? – недоверчиво спрашивает она.
– Вижу, ты не привыкла к такой работе, – заключаю я.
– Нет, я не привыкла к удачам, даже в мелочах. Не понимаю, зачем писать в путеводителе о выставке, которая сегодня есть, завтра нет.
– Выставка продлится год, – поясняю я. – У книг на современном рынке жизнь короткая, а у карманного путеводителя, приложенного к женскому журналу, еще короче… В гипотетических переизданиях обновят информацию, и все.
– Но при чем тут Гагосян? – не отстает она.
– Скажем так: тема выставки близка к нашей, – расплывчато отвечаю я, не желая лишать себя удовольствия полюбоваться на Грейс, когда она поймет, о чем речь.
– И как будем действовать? – вопрошает она. – Я тут подумала, что буду записывать названия и расположение работ в телефон, а ты – держаться от меня подальше.
– Зачем задавать вопрос, если у тебя уже готов ответ?
– Затем что я по-прежнему прагматик.
– Когда еще нас пригласят на подобное мероприятие? Предлагаю воспользоваться случаем и наслаждаться по полной.
– Говард, не ты ли еще недавно был профессором с головы до пят?
Пожимаю плечами и с вызовом гляжу ей в глаза:
– Митчелл, а тебе не говорили, что выходить иногда за рамки отведенной тебе роли – забавно?
Разумеется, всю дорогу мы спорим о том, как описать выставку в путеводителе. Я предлагаю для начала процитировать знаменитые сцены из фильмов, где действие происходит в галереях или музеях, а Митчелл – с рассказа о картинах, художественных направлениях и культурной роли выставки. Бедняжка понятия не имеет, о чем говорит.
– Если бы ты хоть немного подумала, то поняла бы, что нам необходимо упомянуть сцену в Метрополитен из «Гарри и Салли», – настаиваю я.
Выбираемся из такси, оплатив поездку картой, выданной мне Фитцем. Я закидываю на плечо рюкзак, который придется оставить в камере хранения.
– Какой смысл? Между музеем и этой галереей нет ничего общего, – возражает Грейс, показывая на здание рядом с Гудзон-Ривер-парком.
– Если ты чего-то не видишь, это еще не значит, что ничего нет. Скажем, ты могла бы начать с поэтического описания прогулки со своей второй половинкой по залам, заполненным искусством и историей, тех минут великого единения, когда два человека могут просто молчать, слушая голос прекрасного. Затем можно напомнить о Гарри и Салли в Метрополитен-музее, где они провели целый день и он предлагал ей разговаривать на разные голоса.
Предъявив наши приглашения, входим в галерею.
– Эта сцена всегда казалась мне бесполезной с точки зрения бюджета фильма, – продолжает возражать Грейс. – Знаешь, Говард, что я в тебе особенно ненавижу?
Вопрос, судя по всему, риторический, так как моего ответа никто не ждет.
– Твое «могла бы» звучит как «должна». Впрочем, от человека, который из чистого садизма заставил меня четыре раза переписать реферат, ничего иного ждать не приходится.
– То есть я садист? – начинаю закипать. – А может, это ты неадекватна? Вернее, излишне тороплива и небрежна? Эта непонятая тобой сцена – основа всего фильма. Отношения строятся на соучастии. Он ее смешит, они спорят, поддевают друг друга, но оба они сумасшедшие и живые, и даже делать глупости, даже передразнивать гнусавый голос Дональда Дака – это что-то особенное, что-то общее.
– Легко поверить, когда смотришь кино. Реальная жизнь несколько иная – не знаю, в курсе ли ты.
Расстегивая пальто, она направляется к гардеробу у входа, а я демонстрирую фотоаппарат одной из менеджерш выставки, объясняя, что мне разрешено фотографировать. Грейс снимает пальто, и я наконец-то вижу ее платье.
Твою ж мать!
У платья квадратный вырез, открывающий ложбинку между грудями. Сглатываю, принуждая себя отвести глаза оттуда, но в голове упорно маячит видение маленьких крепких сисек. Если я немедленно это не прекращу, все кончится плохо. Рукава длинные, пышные, плиссированный атлас окутывает фигуру, подчеркивая тонкую талию, мягкие бедра и попу-персик.
Да, она жуткая стерва, но попа Грейс Митчелл должна быть объявлена национальным достоянием. Мне вспоминается строка из одиннадцатого сонета Неруды: «Я жажду твоих уст». Соблазн схватить ее за руку делается нестерпимым. С Митчелл, одетой так, вечер обещает быть длинным и очень трудным. Меня бросает в жар, я непроизвольно расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки.
Пока она таскалась в спортивной одежде невероятных расцветок, все было куда проще. Сегодня же все чересчур. Я уже забываю, кто именно эта владелица сногсшибательной попки, а забывать-то нельзя ни в коем случае. Почувствовав мой взгляд, она оборачивается:
– Ты сегодня какой-то напряженный, Говард. У тебя проблема с выставками?
– Никаких проблем.
– А выглядит ровно наоборот.
От ее выреза у меня кружится голова и ширинка брюк вновь делается тесной.
– Никаких проблем, я сказал!
– Вот и славненько – раньше начнем, раньше свалим.
Быстро обрести самообладание – сложная задача, когда перед тобой шествует Грейс с ее сногсшибательной кормой. Входим в выставочный зал.
– Это еще что? – Она оборачивается ко мне с вытаращенными глазами. – Ты не говорил…
– Что тема выставки – эротика? – заканчиваю я ее фразу. – Предпочел не возбуждать тебя заранее. Поблагодари меня, Митчелл.
На выставку отобрали произведения современного и не очень искусства, имеющие один общий знаменатель – эротику. Грейс реагирует на это обычным для нее раздраженным фырканьем и, тихонько ругаясь под нос, обходит экспозицию.
– Здравствуйте, – приветствует нас женщина лет сорока в маленьком черном платье. – Добро пожаловать на «Эрос и искусство». Вы сотрудники «Розовых книг», верно? Я Селин, одна из кураторов мероприятия.
Пожимаю ее руку с выкрашенными белым лаком ногтями, мы с Грейс по очереди представляемся.
– Вот рекомендуемый маршрут просмотра с подробными объяснениями. – Селин протягивает два буклета. – Если желаете, чтобы произведения искусства вам прокомментировали, могу позвать кого-нибудь из сотрудников.
– Не стоит, – поспешно отказываюсь я. – Будет лучше, если мы посмотрим как обычные посетители.
Грейс переминается с ноги на ногу, поджимает губы и досадливо ухмыляется.
– Прекрасная идея! Желаю вам получить удовольствие. Там, дальше, вы найдете шведский стол и открытый бар – все на тему афродизиаков. – Она пристально, с интересом смотрит на меня, потом улыбается Митчелл. – Если бы у меня был такой сопровождающий, как мистер Говард, удовольствия было бы еще больше.
Отвечаю на комплимент улыбкой и иду вслед за девицей, крайне недовольной тем, что́ находится здесь со мной. Движемся вдоль правой стены зала. Люди есть, но не много: сегодня на вернисаж приглашены только культурные сливки города.
– Умерь энтузиазм, – подкалываю я Грейс, видя, как она с кислой миной раскрывает буклет.
Шелест голосов перекрывается музыкой: в центре зала пианист наигрывает блюз, обостряя интимность обстановки. Приглушенный теплый свет и красные софиты дополнительно подогревают атмосферу.
– Майолика Франческо Урбини, – читает Грейс, когда мы подходим к небольшой декоративной тарелке в обрамлении белого холста, потом поднимает глаза. – Но это же… – Она ойкает, а я изо всех сил стараюсь не рассмеяться, хотя это сложно, при виде ее потрясенной физиономии.
– Много-много маленьких пенисов, – подсказываю я.
Изображенное в профиль лицо составлено из подогнанных друг к другу золотисто-желтых фаллосов.
– Анатомически реалистично, учитывая шестнадцатый век, – замечаю я.
– Откуда знаешь? – хмуро косится она. – Ты же еще не открывал буклет.
– Я бывал в Европе, я же говорил. В том числе в Италии. Это, – я показываю на блюдо, – эпоха Возрождения.
Митчелл не утруждается напоминанием, какой я зануда, однако выражение ее лица говорит само за себя. Переходим к следующему произведению.
– Давай разделимся, – предлагает она у картины другого итальянца, на сей раз семнадцатого века: «Шоколад» Алессандро Маньяско.
– Хочешь лишить меня своих очаровательных гримас? Нет, спасибо. Уверен, ты станешь гвоздем сегодняшней выставки.
– «В роскошном интерьере, имеющем мало общего с кельей, но куда больше – с бодуаром…» – читает она ровным голосом.
– С будуаром, – перебиваю я, поправляя. – Там «у». Это дамская гостиная.
Грейс награждает меня очередным яростным взглядом. Когда она сердится, становится еще красивее.
– Взялся за мое произношение? Плевать мне, что такое будуар и как правильно он читается. Обойдем тут все по-быстрому, ты сделаешь свои чертовы фоточки, и сваливаем. Перепишу все слово в слово вот отсюда, – она машет буклетом, – и с главой покончено.
Следующая картина еще откровеннее членоголового блюда.
– «Загляни за задник. Что скрывают обратные стороны старинных картин?» – читает Грейс.
Перед нами изображение молящейся монахини. Рядом – фотография обратной стороны.
– Ну, если они скрывали такое, значит работы Мартина ван Мейтенса, – читаю я имя на табличке, – были весьма востребованы в восемнадцатом веке.
Грейс закатывает глаза.
– Что опять не так? Художник заранее предвидел современное порно с монашками.
– А ты у нас за эксперта. – Она проходит дальше, игнорируя голый монашеский зад.
– Вовсе нет, но перверсия запретного плода весьма распространена в церковных кругах.
Миновав еще несколько работ того же уровня, оказываемся перед настоящей жемчужиной выставки, и лицо Грейс меняется.
– Ради такого стоило сюда прийти, согласна?
Галерее удалось выпросить у венского коллекционера «Данаю» Густава Климта.
– Черт побери, – произносит она, любуясь картиной.
– Климт любил женщин вообще и миф о Данае в частности, он нарисовал сотни эротических работ, – говорю я негромко, подойдя к Грейс вплотную, так что мой черный рукав касается ее красного, слегка шуршащего.
Девушка на картине лежит, свернувшись клубочком, словно задремала в кресле. Нет ничего, кроме ее тела, и наше внимание скользит по рыжим волосам и бедрам.
– Климт считал, что женщина – это спираль, – объясняю я. – Левая рука Данаи опускается и…
Близость Грейс безумно влечет, ее духи околдовывают, и мой голос немного хрипнет.
– Она как будто охвачена некой высшей силой, преисполненной невидимым соитием, на которое Климт намекает золотым водопадом, низвергающимся неизвестно откуда.
Грейс переминается с ноги на ногу, скрестив руки на груди, отчего декольте обнажает еще больше. Перевожу взгляд с Данаи на ее грудь.
– Объясни, каким образом ты умудряешься всегда все знать? – Она поворачивается ко мне, и ее губы слегка приоткрываются.
Почему галерея внезапно опустела? Я хотел подразнить Митчелл, поставить ее в неловкое положение, а вместо этого сам напряжен, как натянутая струна. Выставка оказалась плохой идеей. Первой в цепи плохих идей сегодняшнего вечера. Ее платье – плохая идея, задерживаться у любимой картины – тоже. Плохая идея – ее такие сладкие духи, напоминающие о меде и фиалках. А то, как она на меня смотрит, хуже всего.
Продолжаю ее провоцировать, а лучше бы мне остановиться.
– Рильке. – Я отвожу взгляд. – Его стихи всегда наводили меня на мысли о Климте.
Грейс опускает глаза, глядя на носки своих красных туфель. Нагло протягиваю руку и вновь поворачиваю эту недовольную мордашку к себе. Мои пальцы на миг задерживаются в уголке ее губ. В голову вновь приходит Неруда:
Ночь твоего дыхания
Как бег твоей крови
В очаровании
Близкого поцелуя
Что дарит мне
Твой рот [9].
Ее быстро вздымающаяся и опадающая грудь заставляет мою кровь кипеть, я умираю от желания ее поцеловать. Ложбинка между грудей в декольте медленно убивает меня с того момента, как она сняла пальто.
– Лучше бы ты меня послушалась и надела черное, – брякаю я.
– Почему? – возбуждающе-нежно выдыхает она.
– Потому что красное платье на тебе все очень усложняет, – отвечаю честно.
– Говард, если тебе плохо, не смотри.
– Проблема не во мне. Проблема в том, что все мужики в зале на тебя пялятся, и я не знаю, то ли выколоть им глаза, то ли заорать, какая ты стерва.
На ее губах появляется легкая улыбка. Митчелл подыгрывает мне, не убегает.
Я вновь провожу пальцем по уголку ее губ. Жест выходит неуместно властным и выдает мое желание. Напоминаю себе, что теряю контроль, чего позволить себе не могу.
– У тебя помада размазалась.
– Я в уборную на минуточку. – Она словно приходит в себя.
– Хорошо. А я отойду и подожду, пока у картины не остановится подходящая для фото пара.
– Отличная идея.
– Если бы я мог доверить «Роллейфлекс» кому-нибудь, кто умеет им пользоваться, попросил бы сфотографировать нас со спины. Твое красное платье смотрелось бы идеально, – выпаливаю я.
Молчание.
После невероятно длинной секундной паузы Грейс качает головой:
– Читательницы нам с тобой не поверят.
Думаю, что́ возразить, и тут меня кто-то окликает:
– Мэтт? Ты как здесь?
Оборачиваюсь. Передо мной Скотт и Эмили. Видеть их спустя столько времени – настоящий шок. Да еще в такой момент.
– Пришел с… коллегой. Мы тут по работе над книгой, я тебе говорил, – объясняю Скотту и оглядываюсь на Грейс, чтобы представить ее друзьям, однако той и след простыл. Похоже, удрала. – Мы решили разделиться для эффективности, – вру не моргнув глазом.
Эмили целует меня в щеку, и я буквально чувствую, как холодеет воздух. Мой желудок сжимается. Мы трое были неразлучны, это я все разрушил.
Эмили по-прежнему прекрасна. Длинное кружевное платье подчеркивает черноту кожи, неукротимые кудряшки рассыпались по плечам.
– Лучше вы мне скажите, с каких это пор посещаете вернисажи?
– Меня Брент пригласил. А я и Скотти притащила, – объясняет Эми, кивая на пианиста, разогревающего публику страстной аранжировкой госпела «Wade in the Water».
Ну да, это логично. Наверняка они работают вместе.
– Как можно было отказаться от бесплатного бара? – Скотт пожимает плечами.
– Здраво, – улыбаюсь. – Однако поверь, даже бару не под силу компенсировать мою спутницу.
– Ты о той некомпетентной стерве, которую они тебе навязали?
Да, мы долго не виделись, но недавно мне пришлось вкратце сообщить Скотту о том, что происходит с моей жизнью, чтобы он не волновался. Упомянул я и о Грейс. Киваю и поясняю Эмили:
– Я сейчас работаю над одним издательским проектом: делаем туристический справочник. В пару мне дали одну, мягко говоря, тяжелую девицу. Она пишет, на мне фотографии.
– Понятно, – улыбается Эмили. – Мне ее почти жалко, зная, каким бревном ты можешь лечь на пути человека, который тебе не по нраву. Ты уже сделал ее жизнь невыносимой?
– Скорее, она – мою, – протестую я, мысленно благодаря Эмили за шутку, разрядившую обстановку. – Впрочем, я стараюсь держать марку и платить ей той же монетой.
– Слушайте, – Скотт хлопает меня по спине, – а не пойти ли нам чего-нибудь выпить? От всего этого искусства у меня в горле пересохло.
– Да ты же ни на одну картину не взглянул! – возмущается Эми, затем кивает, и мы идем к бару.
Понятия не имею, куда подевалась Митчелл, но предпочитаю не знакомить ее с ними. Не могу сказать почему. Сама мысль, что Эмили и Грейс друг друга увидят, мне совершенно не по душе.
Когда я вновь нахожу ее в толпе людей, наводнивших галерею, мы со Скоттом уже приговорили по два «Нью-Йорк-сауэра» на брата. Эмили удалилась пообщаться с приятелями, а я, во исполнение долга, сделал несколько фото, кисло размышляя о напряжении между мною и Грейс перед картиной Климта.
– В любом случае мне не нравится, что ты исчез с горизонта, – говорит Скотт. – Мы с тобой не виделись чуть ли не месяц. По-моему, ты нас избегаешь.
– Это все из-за дурацкого путеводителя.
– Расскажи лучше о коллеге, которую ты якобы терпеть не можешь. Красивая?
В этом весь Скотт – мастер игнорировать контекст и сосредоточиваться на незначительных деталях. В университете я слыл занудой, а он – спортсменом и душой вечеринок братства.
Не успеваю открыть рот, чтобы соврать что-нибудь в духе: «Кто красивая? Митчелл?!» – как замечаю неподалеку Грейс. Она разговаривает с незнакомым мне типом, причем весьма дружески. И улыбается. Тревожный сигнал, отозвавшийся во мне жгучим приступом раздражения. Кто это, черт его дери? Они стоят у шведского стола, Митчелл как раз отправляет в рот клубничину, предварительно искупав ее в шоколадном фонтанчике. Теперь понятно, какие афродизиаки имела в виду куратор выставки. Грейс облизывает губы, испачканные в шоколаде, после чего прикрывает рот, пряча смущенный смешок, и у меня внутри все переворачивается.
Парень рядом с Митчелл одет в смокинг. Лет тридцати, чуть ниже меня ростом, светло-каштановые волосы зачесаны назад.
– Кого это ты там сверлишь глазами, Мэтт? – Голос Скотта вырывает меня из задумчивости.
Проследив за моим взглядом, он обнаруживает хихикающую и оживленно болтающую парочку. Когда парень обнимает ее за плечи и принимается шептать что-то на ушко, я едва сдерживаюсь, чтобы не подойти и не напомнить Митчелл, что ей платят за работу, а не за флирт!
– Круто! – одобряет Скотт. – Отличные ножки и милая улыбка. Если бы к ней уже не клеился этот тип, я бы сам незамедлительно предложил ей выпить.
Это уже чересчур!
– Сомневаюсь. Уверяю тебя, как только ты с ней познакомишься, тебе захочется спросить, из какого круга ада ее выгнали, – сухо говорю я.
– Не верю!
Скотт переводит взгляд с меня на Грейс, которая, к моему огромному неудовольствию, болтает с незнакомцем накоротке, если не сказать – кокетливо. То есть в разъяренную гиену она превращается только со мной.
– Хочешь сказать, это и есть та самая агрессивная и безграмотная стерва?
– Знаешь, говорят: не суди книгу по обложке? В точности наш случай. Так что не обманывайся.
– Ага, что ты и подтверждаешь, пожирая ее взглядом. Надо бы сделать с тебя снимок вот этой самой винтажной камерой, сам бы все увидел.
– И что бы я увидел? Просвети меня, – иронично кривлю губы.
– Типа, который хотел бы забросить на Луну того парня, с которым она болтает, и занять его место.
– Просто злюсь, что она развлекается вместо работы.
– Сказал один такой, который уже полчаса торчит у бара с лучшим другом. Ты запал на нее, Мэтт, поверь мне.
– Ни на кого я не запал, – рявкаю я. – Мы с ней только и делаем, что грыземся. Это настоящая чума и десять казней египетских.
– Не исключено. Надеюсь, Эмили не увидит тебя с этой чумой, иначе сразу поймет, что ты окончательно потерял голову. Эми слишком хорошо тебя знает.
– Потерял голову? Я? Из-за этой? – пытаюсь издать саркастический смешок. – Вижу, ты переносишь алкоголь куда хуже, чем во времена нашего студенчества, дружище. Грейс Митчелл совершенно невыносима – и точка!
– Да-да, и вы с ней постоянно собачитесь, я понял. Не будь ты профессором литературы, я бы напомнил тебе, чем заканчиваются книжки, в которых герои терпеть друг друга не могут, будучи при этом по уши друг в друга влюблены.
– Ничего подобного.
– Поговорим об этом ближе к дате сдачи вашего путеводителя. Хотя, держу пари, вы окажетесь в постели куда раньше.
– Ты заранее проиграл.
– Оно и к лучшему. – Скотт кивает с видом умудренного жизнью старца. – Значит, ты не огорчишься.
– Чему?
– Тому, что парень, с которым она разговаривала, взял твою заклятую врагиню под локоток и повел на выход.
Вихрем оборачиваюсь, с головой себя выдавая, и вижу, что Скотт не врет. Грейс наладилась слинять вместе со своим ухажером. Бесит меня, разумеется, только то, что она возмутительно плюет на работу.
– Прошу прощения, увидимся, – бросаю я Скотту и убегаю.
– Какое счастье, что тебе начхать на эту ужасную девицу, – несется мне вслед, но я уже не слушаю.
Ну да, я позволил себе пару коктейлей, чтобы воспользоваться приятным аспектом пребывания на эксклюзивном вернисаже, но если Митчелл воображает, что это дает ей право бросить меня и свалить черт знает с кем, она сильно ошибается.
Через несколько минут обнаруживаю обоих в большом зале, том самом, где выставлены напоказ ягодицы монахини, а также женское причинное место в «Происхождении мира» Гюстава Курбе и две обнимающие обнаженные женщины в «Сне» того же Курбе.
Наша сладкая парочка стоит против «Данаи» Климта. Беззастенчиво флиртующий парень тянет лапу к волосам Митчелл и убирает ей за ухо выбившуюся прядь. Ну, с меня хватит! Широкими шагами иду к ним:
– Вот ты где! А я тебя повсюду ищу. Пойдем, работа не ждет.
Грейс бросает на меня злобный взгляд, а парень смотрит изучающе, после чего говорит:
– Извини, что ее похитил, – не знал, что она здесь не одна…
– Не надо извиняться, – поспешно встревает Грейс и улыбается ему так, что мне кажется, будто я съел лимон. – Это просто мой коллега – Мэтью Говард. Мэтью, познакомься, это Дэнни – мой… друг.
Мы без энтузиазма пожимаем друг другу руки.
– Я собирался угостить Грейс чем-нибудь безалкогольным, поскольку, как выяснилось, с алкоголем она не дружит.
Оба заговорщически переглядываются.
– Вообще-то, тут бесплатный бар, – замечаю я. – Какое же угощение, если никто не платит?
Митчелл насквозь прожигает меня взглядом и произносит:
– С удовольствием чего-нибудь выпью.
– Но мы с тобой должны обойти зал, – напоминаю ей.
– Я сделала заметки по поводу всех работ до единой и поговорила с Селин. Короче, у меня уже есть все, что требуется, – информирует она меня сладеньким голоском, за которым явственно слышен сарказм.
– Мэтью, если собрался уходить, иди. Я сам провожу Грейс. Не беспокойся, она в надежных руках, – добавляет Дэнни.
Что за имя такое дурацкое? Какая-то собачья кличка. Он обнимает ее за талию, и я сжимаю кулаки.
– Не стоит, – отвечаю. – Если ты закончила, можем уходить хоть сейчас. Завтра нас ждет напряженный день.
– Дэнни, обязательно попробуй тарталетки с черной икрой!
Мы все трое оборачиваемся на голос. Перед нами миниатюрная блондинка в платье сливового цвета.
– Знакомьтесь, моя кузина Фрейя, – говорит Дэнни. – Это Грейс – девушка, о которой я тебе рассказывал, а это Мэтью – ее коллега.
– Рада знакомству. Так вот эта таинственная незнакомка, которую ты встретил в «Дао»! Дэнни только о тебе и говорит со своими братьями.
Грейс смущенно улыбается, глядя на Дэнни из-под длинных черных ресниц.
– Что же, оставляем вас угощаться тарталетками, – сухо сообщаю я. – Завтра утром у нас ответственное совещание. Хорошего вечера.
– Какое еще совещание? – Грейс таращится на меня.
– Ты забыла, что послезавтра мы должны представить первые главы? Близится дедлайн, а нам еще надо все доработать, вставить фотографии и дописать текст.
Мысленно хвалю себя за сообразительность и добавляю:
– Нас ждут долгие дни напряженной совместной работы.
Судя по тому, как смотрит Митчелл, ей хочется разорвать меня в клочки, а эти клочки растоптать – может быть, даже пропустить через блендер.
– Ладно, пойдем, – отвечает она, к моему удивлению. – По крайней мере, лишу тебя удовольствия обвинять меня в том, что мы провалили сроки.
– Тогда спокойной ночи, – сдается Дэнни. – Жду твоего письма, мой правильный адрес у тебя теперь есть.
– Напишу, как только доберусь до дома. Надеюсь, приглашение на ужин еще в силе, – отвечает Грейс, ехидно косясь на меня.
– Разумеется. Я ведь задолжал тебе незабываемый вечер, девушка с «Космополитеном». – Он бесстыдно пялится на ее губы. – Без обмороков и прерываний.