Нехорошо. Совсем-совсем нехорошо. Ношусь в поисках растреклятого туалета по магазину, словно перенесенному сюда с парижского бульвара. Мои ноги подкашиваются, щеки горят огнем. Это было… неловко. Вот именно. Неловко и несвоевременно. Профессор Гондон Говард хрипловатым голосом, с выверенными цезурами прочитал мне стихотворение Неруды, столь пронзительное, что любительница подобного жанра незамедлительно выкинула бы белый флаг. А я, Грейс Митчелл, как дура таращилась на его губы, точно загипнотизированная, почти перестала дышать, рискуя задохнуться, и прислушивалась лишь к собственным ощущениям в нижней части живота. Короче, в тот момент мне было не до прочих жизненных функций организма.
Похоже, Говард только что покусился на мою… хм, личную жизнь. Подозреваю – намеренно, с тем чтобы… меня соблазнить?! Нет, это исключено. Раздавить, разумеется. Хотел продемонстрировать, что превосходит меня на голову, чтобы я позорно осрамилась. И черт побери, ему это удалось. Смочив водой щеки и запястья, решаю вернуться и устроить ему такой ад, что небо с овчинку покажется. Он сам повысил ставки, использовав трюк соблазнителя, точнее – иллюзиониста. Вспоминаю комментарии однокурсниц: «Лекции профа Говарда круче фильмов с Джейми Дорнаном!» – или вообще полный абсурд типа: «Профессор, прочитайте мою жизнь…»
Хорош, Грейс, возьми себя в руки. Киваю отражению в зеркале, поправляю челку и выхожу.
– Тебе лучше? – подкалывает он меня с места в карьер с обычной ублюдочной усмешкой на физиономии.
– Намного, спасибо. Утром я не успела позавтракать, – импровизирую на ходу. – Что, кстати, напомнило о драгоценном времени. Не вижу, как мертвый и давно зарытый в землю чилийский поэт может помочь мне написать путеводитель.
Он качает головой:
– Это потому, что ты близорука, Грейс.
Мэтью встает, подходит поближе. Что такое? Понятия личного пространства больше не существует? Тем не менее остаюсь на месте. Он бросает мне очередную перчатку, и я не желаю вторично проигрывать дуэль.
– А ты намереваешься меня просветить. Правда, Говард?
– Вот о чем ты должна писать. – Он стучит пальцем по книге Неруды, лежащей на столе. – О страстях и муках. Ты должна изобразить этот город таким, каким бы нарисовал его влюбленный поэт, будоража темные фантазии, создавая образы, которые заставят обычную женщину из Висконсина сесть на самолет и лететь сюда лишь для того, чтобы прогуляться по Пятой авеню перед витринами «Тиффани» со стаканчиком капучино в руке. Точь-в-точь как Хепбёрн в фильме. Тебе ясно?
Мне ясно одно. Я страстно мечтаю надавать ему пощечин, но от его одеколона у меня головокружение.
– «Нью-Йорк – бриллиантовый айсберг, плывущий по речным водам», – продолжает он.
Прикрываю рукой глаза, отворачиваюсь и шагаю прочь, но он следует за мной.
– Может быть, хватит жонглировать цитатами, наугад вытащенными из цилиндра препода-нарцисса? – выпаливаю я.
– Это Трумен Капоте, автор романа, по которому снят фильм[7], – говорит он раздраженно.
– Без тебя знаю, что Капоте. Однако «Завтраку у Тиффани» предпочитаю «Хладнокровное убийство».
Иду к выходу, а Мэтью сворачивает к кассе, и тут я вижу в его руке книжку Неруды.
– Хочешь пополнить свою коллекцию?
– Нет-нет, Митчелл, это для тебя, – отвечает он, подмигивая кассирше лет сорока.
Та восторженно пялится на него, будто рентгеном просвечивает.
– Мужчина, читающий стихи, – это та-ак романтично! – кудахчет эта блондинка и, слегка перегнувшись через стойку, доверительно склоняется к Мэтью. – Я не хотела шпионить, но слышала, как вы читали. – Она улыбается и тычет в меня пальцем. – Вашей девушке повезло.
Прихожу в ужас, но хватаюсь за предоставленную соломинку и отвечаю:
– Я вовсе не его девушка, так что флиртуйте с ним сколько хотите. Однако предупреждаю: за голливудской внешностью прячется мерзкий нарцисс.
Распахиваю дверь и выхожу из магазина. Мэтью оплачивает покупку, пересмеиваясь и шушукаясь с кассиршей. Наблюдаю за ним снаружи через окно, гадая, почему свои язвительные шпильки и третьесортные лекции он приберегает исключительно для меня.
Магазин расположен на углу, его черный фасад словно в идеальной раме из улиц и зданий в европейском духе. Бродя по Виллидж, можно вообще забыть, что ты на Манхэттене. Сухая листва, подхваченная внезапным порывом ветра, кружится по тротуару, и я кутаюсь в джинсовую куртку, подбитую белым искусственным мехом. Стекла за моей спиной слегка задребезжали – из магазина выходит Говард.
– Итак, ты только что сравнила меня с цветком, Митчелл? – подначивает он.
Будь я проклята!
– Ты оставил ей свой номер? – спрашиваю вместо ответа. – Что же, надеюсь, обзаведясь подружкой, ты сделаешься более сносным.
Мэтью улыбается, явно довольный:
– Хочешь предложить свою кандидатуру, Митчелл?
– Свою?! – Театральным жестом показываю себе в грудь и отчеканиваю: – Проще. Умереть.
– Отлично. Совершенно с тобой согласен.
– И куда мы теперь, проф?
– В направлении, противоположном тому, куда ты смотришь, – говорит он и, не дожидаясь моей реакции, шагает мимо меня. – Идем, идем!
Через несколько шагов теряю терпение:
– Ты объяснишь мне свои планы или рассчитываешь, что я весь день буду послушно и молча семенить за тобой, как щенок?
– Ты? – Он мерит меня взглядом и приподнимает бровь. – Послушно и молча?
Проходим мимо живописных домов с внешними пожарными лестницами, которые напоминают мне сцену, где Ричард Гир карабкается по такой же к Вивиан, чтобы признаться в вечной любви.
Красивая разводка – поздравляю тех, кто в нее поверил.
Говард сворачивает к «Джекс стир-брю» – небольшой кофейне на первом этаже краснокирпичного здания:
– Только ради тебя. Надеюсь, еда успокоит твои нервишки.
– Если хочешь есть, подожду тебя снаружи. Я уже съела бейгл, и единственное, чего сейчас хочу, – это прекратить попусту тратить время.
– Я так понял, что ты не успела позавтракать, – хмыкает он, и я понимаю, что прокололась. – Сама же ляпнула. После того, как удрала от Неруды.
– Хочешь кофе – иди! – отрезаю я. – А нет, так пошли дальше. Если не ошибаюсь, мы уже недалеко от Джефферсон-Маркет-гарден, где Стив женится на Миранде, бла-бла-бла…
– Не ошибаешься, – кивает Говард.
Вскоре мы сворачиваем на короткие парковые дорожки. Как и в сериале, кроны деревьев еще не пожелтели. Этот зеленый оазис отделяет нас от городского шума. На ум невольно приходит осень в Алтуне, я почти чувствую запахи. Мамино тыквенное молоко со специями – секрет из секретов Сержантки. Почти как наяву слышу голоса соседских ребятишек, клянчащих сладости в канун Хеллоуина. Тыквенный пирог тети Ребекки, той самой, знаменитой сахарными пончиками.
– О чем ты думаешь? – интересуется Мэтью.
– О доме, – невольно вырывается у меня.
– Забыла насыпать коту сушки?
– Очень остроумно, – фыркаю я. – Миска Портера всегда полнехонька – я же не такая бессердечная, как ты. О моем доме в Пенсильвании. Осень там волшебная, – сообщаю ему.
– Никогда не бывал в Пенсильвании. Я родился и вырос в Нью-Йорке. Присядем? – Он указывает на круглый деревянный стол в центре парка.
Вытаскиваю планшет, Говард достает из рюкзака фотоаппарат:
– Пойду пощелкаю.
Я одна. Смотрю на листья, дорожки, часы на башне Джефферсон-Маркет-кортхаус, возвышающейся над нами со всеми своими шпилями и турелями в венецианском готическом стиле. Описать все это в путеводителе или не надо? Думаю о стихах Неруды, о словах Мэтью, о сцене свадьбы Миранды и Стива из «Секса в большом городе», просмотренной вчера на «Ютубе». Перевожу глаза на тот самый уголок, где она, в бордовом бархатном костюме, перекликающемся с цветами парка, говорит «да». Что ж, красиво. Но я читала, что после этого они вскоре расстались, затем вновь сошлись и опять расстались. При одной мысли о такой канители меня начинает тошнить.
«Они хотя бы попробовали». Не знаю, откуда приходит эта мысль. Натолкнули меня на нее строчки Неруды, морозный воздух или вся окружающая обстановка, но решаю срочно взяться за работу. Создаю новый файл и записываю первые же слова, которые приходят в голову. Хаотично, без скрупулезного следования порядку «квартал за кварталом», которым пользовалась до сих пор. Пишу по наитию, позволив волшебству парка охмурить и меня.
– Это взлом! Не желаю, чтобы меня арестовали за соучастие!
Мы стоим на тротуаре перед воротами, запертыми на здоровенный замок и преграждающими вход в Гроув-корт. Едва минул полдень, солнце жарит так, что камни плавятся, – короче, идеальные условия для взлома замков и нарушения границ частной собственности, ага. Но Говард упирается как баран. Мол, он должен сфотографировать одно из самых запоминающихся местечек Вест-Виллиджа и (цитирую) «немыслимо, чтобы объект городского наследия был недоступен для публики».
– Скажу, что принудил тебя, – обещает он, дергая замок. – Что вскружил тебе голову своим безграничным обаянием и ты просто не смогла мне отказать.
– Очень правдоподобно. А все-таки за каким нам понадобилось туда вламываться?
– Чтобы поамурничать, разумеется. – Мэтью оборачивается, озаряя меня многообещающей улыбкой. – Готово, – объявляет он, и замок щелкает в его руках.
– С каких это пор безупречный профессор Говард Серый умеет взламывать замки?
– У меня много скрытых талантов, Митчелл. Знала бы ты остальные…
Бросает быстрый взгляд на меня, затем на дорогу и бесцеремонно толкает в ворота.
Мы во дворе. Перед нами шесть домиков с белыми окнами и ставнями на кирпичных фасадах вишневого цвета. Стены заросли плющом, по ухоженному патио разложены… тыквы.
– Хеллоуин же только через две недели, – изумленно бормочу я.
Не призналась бы в этом даже под пытками, но я понимаю, почему Говард сюда рвался: тут изумительно. Он подходит к огромным тыквам, окружающим центральную клумбу.
– Здесь записка и счет. Кто-то совсем недавно оставил их для жильцов.
Приникает к фотоаппарату в поисках идеального кадра, а я с любопытством исследую дворик. Мэтью щелкает затвором, что-то бубня под нос.
– Думала, ты хочешь вставить в путеводитель только фото сладких-пресладких парочек.
– Я так и собирался, но разве ты не видишь тут парочку, Митчелл? Очки нужны?
Огрызнуться не успеваю. Одна из дверей среднего дома распахивается, и оттуда выглядывает сердитый джентльмен лет семидесяти.
– Кто вы, черт вас подери? – орет он.
Говард распрямляется и поднимает руки, как грабитель, застигнутый на горячем.
– Мы только хотели сделать несколько снимков, уже уходим, – пытается он успокоить старика, однако тот окончательно взбеленился:
– Вы не видели объявления? Хулиганье, это же частная собственность!
– Да-да, мы знаем, – испуганно блею. – Извините, сэр.
Хватаю Мэтью за руку и тащу к воротам, цедя сквозь стиснутые зубы:
– Говард, клянусь, я убью тебя.
– Мы… Писатели! – оправдывается тот, пытаясь вырваться. – Да отпусти ты, не желаю я удирать!
Я же могу думать только о бегстве. Подойдя к рассерженному старику, он достает из заднего кармана джинсов бумажник:
– Простите за замок. Вот, этого хватит на новый. Мы собирались позвонить и попросить разрешения, но не хотелось никого беспокоить. Нам нужно всего несколько фото.
– Хмм, – мычит старик, словно прикидывая, верить или нет. – Писатели, говоришь?
– Да. – Мэтью приветливо кивает. – Я писатель, а она… – показывает на меня пальцем, – моя невеста.
Вновь закрываю глаза. Дважды за день – это уже перебор.
– Мы, можно сказать, в четыре руки работаем над книгой, – продолжает врать он, а из открытой двери выплывает дама примерно того же возраста, что и застукавший нас старик.
На ней безупречный костюм из голубого лодена: юбка и жакет в тон.
– Сэм, зачем ты выскочил на улицу? – Она складывает руки на груди. – Простудишься!
Определенно они муж и жена, и прохиндей Говард сразу же это смекает.
– Здравствуйте, мэм. У нас тут вышло небольшое недоразумение.
Назвать взлом недоразумением – в этом весь Мэтью. Подлец выдумывает реальность с обезоруживающей легкостью.
– Это писатели, дорогая, они уже уходят.
– Писатели?! – восклицает дама.
– Мы с моей невестой Грейс занимались исследованиями для нашего текста.
– Как любопытно! – Она подходит с восторженной улыбкой.
На ногах – дорогущие лаковые туфли кремового цвета, волосы уложены мягкими снежно-белыми локонами.
– Входите же. – Она поводит рукой. – Мы с радостью вам поможем, если вы ищете информацию о домах Сэмюэля Кокса.
Уговаривать Мэтью не требуется. Подойдя немного, он бросает на меня выразительный взгляд: «Давай подыгрывай и шевелись».
– Он – мой муж Сэм, а я Сара. Позволено ли будет мне узнать жанр книги?
Дама проводит нас в дом. Сказать, что он восхитителен, – ничего не сказать. Интерьер в чарующе-классическом стиле, в оттенках бежевого и каштанового. На окнах легкая дымка занавесей, на диванах пухлые подушечки всех сортов. В центре гостиной огромный камин, на стенах множество фотографий в рамках разных форм.
– Это будет книга о любви, – отвечает Мэтью, возвращая меня к реальности.
– Ага, – поддакиваю я, а супруги располагаются в мягких креслах у огня. – Или, вернее, о ненависти и любви.
– Вполне естественное развитие многих историй, да? – говорит Сара. – Мы с Сэмом сперва тоже едва выносили друг друга, но теперь только посмотрите на нас: мы построили нашу жизнь в этом доме и вместе уже почти сорок лет, понимаете?
– Прекрасное местечко, – замечаю я. – Не думала, что в Нью-Йорке есть подобный райский уголок.
– Можете рассказать что-нибудь о Сэмюэле Коксе? – спрашивает заинтригованный Мэтью, и его внимательный взгляд сразу выдает в нем преподавателя, ученого и культурного человека. – Мы хотели бы поселить здесь наших героев, место действительно очаровательное.
– И любопытное, – начинает Сэм. – Мы с Коксом еще и тезки. Это он построил дома на участке внутри изгиба дороги. Во время оно такие повороты обозначали, знаете, границы колониальных владений. Кокс считал, что арендаторы новых домов под номерами десять и двенадцать по Гроув-стрит помогут его бизнесу. В доме номер восемнадцать у него был магазин.
– Он ошибся?
– Это сейчас люди жаждут перебраться в подобные закоулки и дома тут стоят очень дорого. А в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году местечко считалось крайне нереспектабельным и быстро заслужило у жильцов-эмигрантов прозвище «Аллея разбавленного эля». Выселки для нищих и пьяниц.
– Действие одного из рассказов О’Генри происходит именно здесь, – добавляет Сара.
– «Последний лист», – эхом откликается Мэтью и смущенно улыбается. – Я… я преподавал литературу в Колумбийском, но оставил кафедру ради творчества.
– Преподаватель литературы! – Лицо Сары светлеет. – Очень увлекательный предмет. Вы двое такая милая пара… Вы еще и фотографируете? – Она кивает на «Роллейфлекс» у него на шее.
– Сто лет не видал подобного фотоаппарата, – задумчиво бормочет Сэм. – А когда-то я и сам, признаться…
– На чердаке целые чемоданы, он снимал меня еще в юности.
Сэм нежно сжимает руку Сары, всю в коричневых старческих пятнышках:
– Моя жена очень красива, вы только взгляните на нее! А в молодости она была похожа на Грейс Келли. Разрешите на минутку, молодой человек? – Он показывает на камеру Мэтью. – Мне бы очень хотелось вновь сделать один снимок.
Припомнив отповедь, которую я получила, попытавшись дотронуться до «Роллейфлекса», жду, что Мэтью ему откажет. Однако, к моему удивлению, он снимает камеру с шеи и не моргнув глазом передает Сэму.
С новым интересом смотрю на фотоаппарат. Странная штука. Массивная, таинственная. Она явилась сюда из совершенно другой эпохи. Сэм собирается снять Сару, но та говорит:
– Ой, Сэм, я уже старая, сфотографируй лучше их. Они так красивы вместе.
Тут я, конечно, напрягаюсь и собираюсь протестовать, но Мэтью закидывает руку мне на плечо, тихонько щиплет, а потом притягивает к себе.
– Встаньте у окна и отодвиньте занавеску, – велит нам Сэм. – Сквозь стекло будет виден дворик, может, даже тыквы попадут в кадр. Да и свет там получше.
Против воли встаю, иду к окну. Говард за мной. И вот мы неловко становимся у подоконника, за окном – тихий, солнечный нью-йоркский полдень.
– Что же вы? – удивляется Сэм. – Встаньте поближе, небось не школьники.
С натянутой улыбкой делаю шаг к нему. Говард притягивает меня поближе.
– Никаких застывших поз! – предупреждает Сэм. – Будьте спонтанны.
Он отступает, чтобы поймать нас в кадр.
– С этой жуткой улыбкой ты напоминаешь Пеннивайза, – шепчет мне Говард.
– Ты всегда будил во мне темные инстинкты.
– Поближе, – командует хозяин дома, настраивая фокус и выдержку.
– Актриса из тебя никудышная, – не унимается Мэтью, после чего кладет ладонь на филейную часть моего тела и прижимает меня к себе.
Я упираюсь раскрытой ладонью в его грудь, чтобы сохранить хоть какую-то дистанцию, но он притягивает меня еще ближе, его тонкий ухоженный указательный палец накручивает прядь моих волос. Глаза не отрываются от моих, они совсем близко, я вижу светло-голубые крапинки, окружающие зрачки. Он склоняется надо мной так, что губы всего в нескольких дюймах от моих, его пряный, сладковатый запах щекочет мне ноздри, он опьяняет… Температура в комнате подскакивает градусов на двадцать. Эй, вы там! Система отопления барахлит!
Какого черта мое сердце отплясывает джигу? Я едва в состоянии думать, чувствую лишь руку на изгибе бедра и что моя кожа покрывается мурашками.
– Идеальный снимок! – ликует Сэм, напомнив мне, что мы тут не одни.
Их охи и ахи приводят меня в чувство. Это была всего лишь мизансцена для фотографии. Говард отпускает мои волосы и отскакивает, точно его током ударило.
– Не хочу злоупотреблять вашей добротой, – он подходит к Сэму, и тот отдает фотоаппарат, – но прежде, чем мы уйдем, вы позволите и мне сфотографировать вас для нашего проекта? Если можно, во дворике.
Тут до меня доходит, зачем он принял приглашение: ему требовалась парочка для фото в Гроув-корт, и он ее нашел. Такую, которая, даже обменявшись смущенными взглядами, вот как сейчас, может открыть любовь всей жизни.
– Но я не накрашена, – извиняющимся голосом говорит Сара, когда мы выходим во двор. – Боюсь испортить вам кадр.
– Не говори глупостей, дорогая. – Сэм берет жену за руку и улыбается. – Ты великолепна, как всегда.