МЭТЬЮ

За четырнадцать месяцев до описываемых событий

– Говард, вы осознаете ситуацию?

Ректор в ярости, а я уже капитулировал. Осознаю ли ситуацию? Разумеется. Я мог – более того, обязан был держать себя в руках, как с юридической точки зрения, так и ввиду профессионального положения, но не сдержался. Просто не сумел совладать с собой.

– Я вынужден вас уволить, – разводит руками он.

– Понимаю.

– Если родители студентов пронюхают… Это станет проблемой для колледжа, я не могу такого допустить. Поступило заявление.

– Вы правы.

Я взрослый человек и должен нести ответственность за свои поступки. Можно было бы защититься, рассказать об истинных мотивах произошедшего, но у меня нет доказательств. А если бы и были, это не стало бы оправданием моих подвигов.

– Я немедленно освобожу кабинет, – заверяю ректора. – Избавлю вас от хлопот.

Встаю, не дожидаясь позволения. Сказать мне нечего, хочу одного – уйти. Я только что погубил свою карьеру, ради которой разбился в лепешку и влез в долги. И все это из-за Грейс Митчелл.

Проблема в том, что, даже знай я все наперед, поступил бы так же.

Девяносто дней до дедлайна

Две с половиной тысячи долларов из аванса я потратил на погашение долга за кредит на учебу. Остаток перевел дому престарелых – оплатил бабушкино пребывание. Посему я не позволю нашему путеводителю потерпеть фиаско, чего бы это мне ни стоило. У меня просто не будет средств, чтобы вернуть аванс и заплатить неустойку. Ко всему прочему, эта работа для меня – хороший пинок под зад. Хочу использовать ее как референс для резюме.

Кто знает, может, после «Женщины в розовом» обломится другая вакансия фотографа. Не говоря уже о том, что неплохо бы снискать расположение мистера Фитца в надежде на дальнейшее сотрудничество. Я мог бы продавать им свои фотографии или специально что-то снимать для книжных обложек. Все приму, лишь бы не потерять дом – другого у меня нет – и оплачивать бабушкино пребывание в частной клинике.

Переставил мебель, разложил свои вещи, разобрал коробки и выбросил кое-какой хлам. Бабушка Роуз и до болезни не была страстной поклонницей порядка, я же органически не выношу хаоса. Упорядоченное, хорошо убранное жилое пространство помогает привести мысли в норму, определить приоритеты и в целом быть продуктивнее. Вспоминаю о крохотном, заваленном всякой ненужной всячиной письменном столике Митчелл, о ее путаных заметках на планшете, и меня передергивает. А одевается она так, будто наудачу падает в шкаф, обмазавшись клеем. То, что она сумела защитить диплом, – настоящее чудо, судя по ее бездарной писанине.

Не позволю ей все провалить! Потому-то и провожу уик-энд в исследовании локаций по фильму «Когда Гарри встретил Салли», заедая это дело чрезмерно пряным фалафелем. Загляни кто сейчас в мою историю поиска, решили бы, что я спятил. Работенка та еще, но кто-то же должен ее выполнить. Звякает телефон, извещая о новом сообщении. Гляжу на моргающее уведомление. Опять Скотт. К черту, не желаю очередной нотации.

Приставучая Грейс сказала бы, что я провожу уик-энды в одиночестве, потому что у меня нет друзей. Но дело в том, что мои единственные друзья, Эмили и Скотт, живут куда более богатой событиями жизнью, а я посвятил всего себя университету и научной работе. С Эмили я вел себя как полный придурок еще до того, как стал безработным. Наша бурная, чисто физическая связь оставалась таковой лишь для меня. Она же надеялась, что все выльется в серьезные и официальные отношения. Что до Скотта, я сыт по горло его ехидными шпильками на тему «Каким надо быть идиотом, чтобы потерять работу доцента».

Мы трое – старые друзья по университету. Познакомились еще первокурсниками, вместе напивались до опупения и курили траву на вечеринках братства. Все у нас вроде бы сложилось неплохо: Скотт стал адвокатом и работает в юридической конторе своего отца, Эмили – блюзовая певица, в городе довольно известная. Тянусь к аккуратному ряду дисков, провожу пальцем по краю полки. Задерживаюсь на пластинке Эллы Фицджеральд. Ее песни всегда наводили меня на мысль об Эмили, ее теплом, мягком голосе.

Черт, не надо было мне с ней спать. Наш запутанный «тянитолкай» испортил многолетнюю дружбу. Подозреваю, она ненавидит меня за то, что не повел ее к алтарю. Ни тебе розовых лепестков, ни белого платья. Скотт, общий друг, невольно оказался под перекрестным огнем. Он талдычит, что у меня вместо сердца окаменелый кусок дерьма, что это ненормально, когда человек, дожив до тридцати, еще ни разу по-настоящему не влюблялся.

Скрываюсь от телефона в фотолаборатории, оборудованной в старом чулане, заодно решив притормозить с фрустрацией и противоречивыми мыслями. Длинное узкое помещение со скошенным потолком. Нужно быть очень аккуратным, чтобы не удариться макушкой, пока добираешься до дальней стены. За исключением красного фонаря, света тут нет, но я двигаюсь уверенно. Это мой мир, и мне искренне жаль тех, кто фотографирует на цифровые камеры. Проявление фотографий – не просто химический процесс, это волшебство.

Здесь я чувствую, что возвращаюсь в прошлое, словно попав в пространственно-временную капсулу; здесь становлюсь свидетелем чудес. Всего лишь химия, разумеется, но изображение, проявляющееся на бумаге, – реальность. Островок постоянства в неустойчивом, все ускоряющемся мире. Миную стол, на котором расставлены кюветы и мензурки, разложены валик, термометр, фотоувеличитель, пакетики проявителя и фиксатора. У меня все еще не готова пленка, отснятая в последние дни.

Прежде чем заняться йогой в Вашингтон-Сквер-парке, где я имел несчастье встретиться с Митчелл, я обошел весь квартал, увековечив множество парочек в ситуациях, подходящих для путеводителя. За столиком перед зеленым навесом кафе «Реджио» сидели, держась за руки и ожидая самый известный капучино в городе, две дамы. У одной седые волосы и голубое пальто, у другой красный берет, напомнивший мне о Париже и бросавшийся в глаза на фоне окружающей зелени.

Удивительно, до чего охотно люди подписывают разрешения на публикацию своих фото. Может быть, и тут сказывается магия Нью-Йорка? На культовых баскетбольных площадках, прозванных «Клетками», я застукал парочку в процессе долгого поцелуя: семнадцатилетний парень, потный после напряженной игры с друзьями, обнимал юную подружку.

На длинной веревке, протянутой из одного конца лаборатории в другой, висят на крохотных прищепках фотографии. Забираю несколько готовых, выключаю фонарь и выхожу. Вернувшись за стол, просматриваю. Без ложной скромности – снимки хороши. Если бы текст этой ослицы Грейс Митчелл оказался им под стать, мы оба были бы в шоколаде. Только успеваю подумать о ее дурацком поведении, как обнаруживаю эту девицу на одном из фото.

Не помню его под увеличителем. Снимок запечатлел ее в движении, прядь шоколадных волос немного размыта. Лицо в три четверти. Наверное, щелкнул по ошибке, даже не заметив, что делаю: справа внизу к ней тянется моя рука, словно ищет ее руку. Поразительно, насколько гипнотическим может оказаться случайный снимок. Челка у Грейс растрепана, на носу и щеках – россыпь веснушек… Ах чтоб тебя! Сообразив, что любуюсь фотографией заклятого врага, бросаю ее на стол, точно обжегшись.

«Порви и выкинь», – приказывает внутренний голос. Однако что-то меня останавливает. Сейчас фотобумага – драгоценность, реактивы стоят целое состояние… Можно будет использовать фото в качестве мишени для дартс, когда Митчелл окончательно выведет меня из себя. Рассматриваю фотографию, так и не решив, что с ней делать: разномастные цвета одежды, тонкий профиль, губы, нарисованные самим дьяволом. Ставлю сто баксов, что мы тогда ругались. Позади нее видны исторические таунхаусы Вест-Виллиджа, построенные в середине девятнадцатого века, крылечки будто из фильмов Вуди Аллена. Не без раздражения понимаю, что такая Грейс, обиженная и мимолетная, могла бы стать героиней его картины.

Стою с фотографией в руке. Рядом проигрыватель – одна из вещей, к которым я особенно привязан, – и полка с бабушкиными пластинками. Перебираю их тонкие ребра, натыкаюсь на «сорокапятку» Луи Армстронга. Прячу фото в конверт пластинки, лишь бы с глаз долой. Надеюсь, этого достаточно, чтобы выкинуть из головы неотразимый вариант Грейс Митчелл и неожиданный, сбивающий с толку образ: мы с ней танцуем под «Moon River» – именно эта песня могла бы подойти.

Восемьдесят девять дней до дедлайна

– Что мы тут делаем? – спрашивает Грейс, когда мы заходим в «Три лайвз & компани».

– Пытаемся найти вдохновение, раз уж вынуждены работать вместе, – отвечаю я, придерживая для кого-то знаменитую красную дверь этого книжного магазина.

Одна из достопримечательностей Виллиджа – черное здание с сияющими золотыми буквами на фасаде.

– Подозреваю, что ты не великая охотница до любовных стихов и романов.

Грейс строит гримаску отвращения.

– Добрый день, – здоровается продавщица.

Митчелл фыркает и топает вперед между стеллажами.

– Я больше по хоррору и триллерам, – информирует меня она. – Слышал о Стивене Кинге или еще не добрался до двадцать первого века?

– И как это я угадал твои вкусы? «Бегущий человек», с его критикой людоедской индустрии развлечений, несомненно, станет для тебя источником подлинного вдохновения. Наивная дева с большими надеждами и скромными амбициями, мечтающая снимать кино… Идеальная сакральная жертва.

– С чего ты взял, что у меня скромные амбиции?

– Подсказала твоя журнальная колонка.

– Странно, что ты согласился работать вместе с чемпионкой по неточности и несобранности, учитывая твой перфекционизм. До такой степени мазохист?

– Мне казалось, мы уже покончили с пикировкой на эту тему. Тебе требуется помощь, а я не могу потерять деньги. Мы намертво повязаны, как видишь.

– Позволь узнать, ты почитываешь словарь перед сном или говорить как по писаному твое естественное свойство? – Она закатывает глаза. – Пикировка… Ты серьезно?

– А тебе не помешало бы расширить словарный запас.

Она с любопытством читает названия на корешках.

– С чего ты вообще решил, что мне требуется твоя помощь?

Вопрос риторический, как по мне.

– К твоему сведению, я уже набрала сорок пять тысяч знаков, а сегодня только двенадцатое октября. Несусь на всех парах, – самодовольно сообщает Грейс.

– Если ты уверена в своих успехах, пришли мне файл, – предлагаю я, оглядывая секцию современной американской литературы.

– Чтобы ты разукрасил его разноцветными каракулями? Нет, спасибо. Ты действительно надеялся, что я на это пойду, Говард?

– Я настаиваю, Митчелл.

– Раз уж тебе так хочется, купишь потом книжку. Время бесценно, сейчас я должна была бы работать, а не слоняться по древнему магазину.

– На мой взгляд, было бы уместно провести небольшое исследование сентиментальной литературы, чтобы понять, как писать о делах сердечных, и хотя бы попытаться имитировать чувства, если сама не в состоянии их испытать.

Она резко поворачивается, одаривая меня яростным взглядом:

– Я пишу пособие для идиоток, верящих в счастливый финал. По-моему, этим я уже достаточно наказана, не собираюсь еще и читать всякий мусор. – Она тычет пальцем в сторону стеллажей с книжками в обложках пастельных тонов. – Срочно в номер! Книжная любовь – глупая выдумка, хитрый повествовательный прием, вводящий в заблуждение тысячи женщин, заставляя их поверить, будто мужской пол на что-то пригоден. Надо бы написать петицию «На костер женские романы! Вырастим новые поколения в более реалистичном ключе!» Только так, пожалуй, можно избежать того, чтобы подлецы снова и снова разбивали сердца!

– Все мы с чем-нибудь воюем. Иногда я воюю с самим собой[5].

Грейс смотрит озадаченно:

– Это что? Очередной никому не известный рифмоплет со Среднего Запада?

– Тупица. Я надеялся, хотя бы поп-культура не обошла тебя стороной. Похоже, из нас двоих старомодна именно ты со своим черно-белым кино.

Подхожу к ней и вытаскиваю из руки книгу, которой она размахивает, словно защищаясь от нападения. «Охотник за разумом, – читаю я на обложке. – Реальная история первого американского ловца серийных убийц».

– Мог бы уже по университету догадаться, что у тебя ярко выраженные криминальные наклонности. Как бы то ни было, ты напрасно распалилась: мы здесь ненадолго, и интересуют нас фильмы, а не книги.

– Да, Говард. Однако братья Люмьер изобрели кино лишь в тысяча восемьсот девяносто пятом году, а проблему надо истребить под корень – все эти мерзкие любовные романчики, начиная с сестер Бронте и Джейн Остин. Все, все под нож!

– Боже, что они-то тебе сделали? Откуда столько ненависти? Внешне ты нормальная девушка. Ну, не считая одежды, конечно.

– А что ты имеешь против моей одежды? – вскидывается она, прижимая к себе неизменную замшевую сумку с бахромой.

– Тебе не кажется, что лиловый цвет плохо сочетается с цветом грязи? – Смотрю на ее футболку-оверсайз с лицом Хичкока на груди.

– Существует дресс-код для писания тупых путеводителей? Не знала. – Она сворачивает в проход, оставляя меня в секции хоррора.

Догоняю ее и, указав на футболку, говорю вполголоса (на нас уже косятся):

– Должен ли я расценивать это как декларацию о намерениях? Собираешься прикончить меня, как Норман Бейтс – Марион?

– Не исключено, если продолжишь меня третировать, профессор. Скажешь ты или нет, что мы тут делаем?

– Присядь, передохни. – Показываю на круглый столик с двумя стульями для посетителей. – Я сейчас.

Иду за книгой, которую приметил на полке, и возвращаюсь с ней к Грейс. Она продолжает стоять со скептической миной.

– Называя тебя «профессором», я иронизировала. Намереваешься прочитать мне очередную лекцию по литературе в качестве верховного оракула культа Всезнаек?

– Какого-какого культа? – переспрашиваю, пряча улыбку. – Тебе должны были поручить написать комический путеводитель вместо романтического. Временами ты довольно забавна.

– А ты невыносим, – мгновенно отвечает она.

Я делаю два шага к ней. Грейс пятится и прижимается к стеллажу.

– Нарушаешь мое личное пространство, Говард, – угрожающе шипит она, глядя мне прямо в глаза.

Точно так же она развлекалась на лекциях, подрывая мой авторитет.

– Ты слишком болтлива, знаешь ли. Это невыносимо.

Я совсем рядом, всего в нескольких дюймах от ее сердитого лица с нахально задранным носом.

– А теперь сядь, – велю я.

Нехотя она подчиняется, я присаживаюсь на соседний стул и листаю книгу.

– Пабло Неруда, – читает Грейс, косясь на томик в моей руке. – Ты серьезно? Рассчитываешь подкорректировать меня с помощью этого…

– Молчи и слушай.

Нахожу нужную страницу. Она сдувает с глаз челку, как всегда, когда злится, – жест одновременно раздражающий и притягательный. Вздохнув, начинаю негромко читать:

Подняв на секунду глаза, отмечаю, что Грейс внимательно слушает. Выражение лица не поддается расшифровке. На целую секунду дольше, чем нужно, задерживаю взгляд на ярких губах. И заставляю себя сосредоточиться на стихах:

Закончив, закрываю книгу и поднимаю глаза. Грейс продолжает пристально на меня смотреть; мне кажется, ее щеки слегка порозовели.

– Молчишь? Совсем не похоже на тебя, – произношу с удовлетворением.

– Извини, мне надо в… – бормочет она и, не закончив фразы, скрывается между стеллажами.