Монтегю Саммерс (и прочие вампирологи начиная с 1920-х годов) считал, что «Вампир Варни» был написан Томасом Прескеттом Престом – самым плодовитым писателем школы писак «Солсбери сквер» и создателем Суини Тодда. Но в 1963 году Луис Джеймс установил, что автором «Варни», вне всякого сомнения, является шотландец Джеймс Малкольм Раймер – доказательством послужили два альбома для вырезок, принадлежащих ему. Раймер (также известный как Эррим и Мерри) был бывшим инженером-строителем, который начал работать в типографии Ллойда в начале 1840-х годов. Он надеялся, что это станет ступенькой к более респектабельной литературной карьере, и в статье о популярной литературе (июнь 1842 г.) высмеял дешевую литературу ужасов:

«Если автор хочет стать популярным – то есть, чтобы его читало большинство, – он должен, прежде чем начать писать, хорошо изучить тех, которых он собирается обслуживать… Но, могут спросить, как же тогда нам объяснить сохранявшийся так долго вкус к кровавым произведениям ужаса?

Очень просто. Любить суеверия – привилегия невежественных и слабых. Единственное сильное ментальное ощущение, на которое они способны, – это страх… Есть миллионы умов, у которых нет выбора между банальной сентиментальностью и нелепыми призраками детской».

Но несколько лет спустя Раймер осознал, что обладает необычным талантом к написанию успешных ужастиков – две его самые известные работы, «Ада преданная» и «Варни» (обе 1845–1847), держались в списке бестселлеров Ллойда в течение пятнадцати лет после первой публикации. Однако его цинизм по отношению к «невежественным и слабым» иногда проявлялся в том, как он писал: Луис Джеймс описал Раймера как «умного и разностороннего писателя, который мог манипулировать клише готической мелодрамы с отстраненностью». Эта отстраненность отчетливо заметна во многих фрагментах «Варни», где он открыто нападает на своих читателей. Но Раймер, похоже, «хорошо изучил тех, кого он собирался обслуживать»: в конце первой части сэр Фрэнсис Варни утверждает, что использовал свой предполагаемый «вампиризм», чтобы терроризировать семью Баннерворт и украсть их зарытые сокровища (для скептически настроенных городских читателей); во второй половине в леденящий душу момент он обнаруживает, что он действительно вампир (это для тех, кто хочет «нелепых призраков детской»).

За семь лет до появления Варни «Вампир» Полидори был переиздан «Библиотекой романтиков и писателей» в недорогом иллюстрированном формате. Раймер почерпнул большинство своих сюжетных идей из этого источника, но в процессе доведения успешной идеи до ума (более 850 страниц) он также внес существенные изменения в формулу Рутвена – изменения, которые пятьдесят лет спустя найдут отражение в «Дракуле» Брэма Стокера.

Выбранные мной отрывки из «Варни» дают представление о стиле Раймера и демонстрируют связь с «Дракулой» (сцена с Кларой Крофтон, возможно, вдохновила Брэма Стокера на сцену с Люси Вестенра, хотя и в характерном мелодраматическом стиле), а также показывают, как Раймер расширил формулу Рутвена (иногда путем заимствования целых сцен из Шекспира!). Одно изменение, внесенное Раймером, не было подхвачено Брэмом Стокером: в «Варни» добрые силы никогда не уничтожают вампира; пока герои стоят в стороне, ритуал совершает разъяренная толпа. Этот сюжетный мотив позже стал чем-то вроде торговой марки в фильмах ужасов, снятых голливудской студией Universal Studios в начале 1930-х годов.

Торжественные тона старых кафедральных часов пробили полночь. Воздух был густым и тяжелым. Странная, похожая на смерть тишина пропитала природу. И как при зловещем штиле, который предшествует многим ужасным стихийным бедствиям, силы элементов приостановили свою обычную деятельность, собирая мощь для сокрушительного удара. Издалека донесся первый и слабый раскат грома. Как сигнальный выстрел, возвещающий начало грандиозной битвы, он пробудил ветра войны от летаргического сна, и безумный, невесть откуда взявшийся ураган пронесся над городом, произведя за четыре-пять минут столько разрушений, что их хватило бы на полвека обычной истории.

Будто гигант подул на игрушечный город, разметав крыши домов горячим порывом ужасного дуновения. Ветер стих так же внезапно, как и возник, но после него стало еще тише и холоднее, чем прежде.

Спавшие пробудились, думая, что услышанный ими вой был криком химер из кошмаров. Дрожа от страха, люди вновь пытались уснуть.

А вокруг стояла тишина – тишина могилы. И ничто не нарушало магии безмолвия. Но что это? Странный шуршащий звук, будто топот ног миллионов эльфов. Нет, это был град. Настоящая буря обрушилась на город. С деревьев вперемешку с сучьями срывало листья. Окна, встретившие прямую атаку шквала ледяных комков, разбились вдребезги, а похищенная тишина, еще миг назад поражавшая своей интенсивностью, сменилась шумом, который в своем апогее заглушал все крики удивления и испуга, вырывавшиеся из уст людей, в чьи дома врывалась буря.

Время от времени внезапные порывы ветра, задувавшие сбоку, на секунду подвешивали миллионы градин в воздухе, но затем они с удвоенной силой неслись в каком-то другом направлении для свершения нового зла.

О, как ярилась эта буря! Град, дождь и ветер! То была воистину пугающая ночь.

В этом старом доме имелась комната, оформленная в античном стиле. Странные и причудливые резные украшения на стенах; большая каминная полка, любопытная сама по себе; низкий потолок и эркер от крыши до пола, с видом на запад. При свете солнца и луны витражное окно с замысловатой цветной мозаикой наполняло комнату призрачными, но прекрасными оттенками. И хотя панели стен могли служить чудесным фоном для коллекции картин, в этой комнате был лишь один портрет, изображавший молодого человека с бледным лицом, величавыми бровями и странным выражением в глазах, в которые никто не пожелал бы взглянуть дважды.

В комнате находилась просторная кровать, вырезанная из орехового дерева, богато украшенная и искусно сделанная – один из тех шедевров, которые обязаны своим существованием Елизаветинской эпохе. Полог из плотного шелка и дамаста был украшен по углам большими перьями. Поникшие и запылившиеся, они лишь придавали комнате печальный погребальный вид, чему способствовал и пол из полированного дуба.

О господи, как сильно барабанил град в окно! Словно выпущенные из игрушечных мушкетов, беспорядочные залпы градин молотили, били и раскалывались о стекла мозаики – и только малый размер этих стекол спасал их от разрушения. Град, ветер и дождь напрасно срывали на них свою злобу.

А кровать в этой комнате не пустовала. Чудесное создание лежало в полусне на древнем ложе – юная дева, прекрасная, как весеннее утро. Ее длинные волосы, лишенные строгости заколок, разметались черным ореолом по подушке и простыням, смятым из-за беспокойного сна. Одна рука девушки была закинута за голову, вторая свесилась с края кровати. Одеяло наполовину прикрывало шею и грудь, очарование которых мог бы передать лишь величайший скульптор, чей гений был бы даром самого Провидения. Девушка стонала во сне. Раз или два ее губы шевелились, будто шептали молитву – по крайней мере однажды она тихо произнесла имя Того, Кто принял за нас непомерные муки.

Однако дева была сломлена усталостью. Даже буря не пробудила ее. Не в силах разрушить сон, неистовство стихии лишь проникло в дремоту, обострило чувства, но не смогло прорваться в ту заводь покоя, в которую погрузился разум.

О, какой мир грез был в этих слегка приоткрытых устах! Похожие на жемчуг зубы поблескивали в слабом свете, проникавшем сквозь эркер. Какими нежными были длинные и загнутые ресницы! Но, чу, она пошевелилась! Одно плечо приоткрылось – гладкая кожа была еще белее, чем простыня под ним. Эта сказочная фея только вступала в период женственности. В своей переходной стадии она сохраняла свежесть юности и казалась почти девочкой, хотя в ее фигуре уже чувствовалась краса и мягкость зрелых лет.

Но что это блеснуло? Молния – ослепительно яркая вспышка – и за ней рокочущий грохот грома, словно тысячи гор покатились по синему своду небес! Ну кто мог бы остаться спящим в этой местности? Да ни одна живая душа! Даже фанфары вечности не произвели бы большего эффекта в пробуждении людей.

А град продолжался. И ветер не стихал. Его вой набирал высоту и силу. Прекрасная дева проснулась. Она открыла голубые глаза, и слабый крик тревоги сорвался с ее губ. Во всяком случае, на фоне грома и звуков бури ее крик казался приглушенным и тусклым. Она села на постели и закрыла ладонями глаза. О Небеса! Как бушевали ветер, град и ливень! Гром еще отдавался далеким эхом, а новая вспышка зигзагообразной молнии породила еще одно невыносимо громкое сотрясение воздуха. Девушка зашептала молитву. Она молилась за тех, кого любила. Имена родных и близких слетали с ее уст, а по щекам катились слезы. Представляя разрушения, вызванные этой жуткой бурей, она умоляла великого Бога Небес заступиться за живых созданий. Еще одна вспышка – голубой ошеломляющий росчерк молнии, пронесшийся за стеклами эркера. На миг все цвета мозаики вспыхнули с пугающей четкостью. С губ девушки сорвался новый крик. Взгляд был прикован к окну, которое после молнии превратилось в пятно темноты. Лицо девушки выражало непередаваемый ужас. Она дрожала. От страха над ее бровями появился бисер пота.

– Что это? – прошептала она. – Иллюзия или реальность? О боже, кто это? Мне показалось, что я видела фигуру мужчины, который пытался открыть раму эркера. Но при вспышке молнии его контур занимал всю длину окна…

Ветер на время затих. Град уже не был таким интенсивным. Он все еще шел, но помимо звонких ударов о стекла за темным окном доносилось какое-то странное постукивание. И это не было иллюзией – она проснулась; она слышала его. Что могло производить такие звуки? Очередная вспышка молнии – и новый крик! Теперь все стало ясно.

Снаружи за окном на небольшом округлом балконе стояла высокая фигура. Она барабанила ногтями по стеклу, производя тошнотворный звук, похожий на пощелкивание градин. Неимоверный страх парализовал прекрасную девушку. Ей удалось лишь тихо вскрикнуть. С бледным как мрамор лицом, сжимая ладони в молитвенном жесте и едва сдерживая удары сердца, которое в ужасе стремилось выпрыгнуть из груди, она застыла, словно статуя, на ложе. Скрип и постукивание ногтей по стеклу продолжались. Девушка вдруг поняла, что темная фигура за окном стала четче. Длинные руки существа двигались взад и вперед, то ли ощупывая, то ли создавая некий вид прохода. Воздух вокруг фигуры постепенно наполнялся странным заревом, красным и жутким, все более ярким и впечатляющим. Как оказалось, в мельницу попала молния. Пламя, пожиравшее здание, отразилось в мозаичном окне, и все сомнения отпали прочь. Фигура за стеклом стремилась пробраться в комнату. Она царапала витраж ногтями, которые годами не знали ножниц. Девушка попыталась закричать, но ею овладело непонятное оцепенение. Это было ужасно. Ей хотелось вскочить с постели и убежать, однако тело будто бы налилось свинцом. С уст сорвался хриплый тихий шепот:

– Помогите… помогите… помогите!

Она повторяла это слово как человек, увязший в кошмаре. Красное зарево пожарища проникло в комнату. На фоне его высокая и сухопарая фигура за окном стала зловеще рельефной. Тот же нереальный свет озарял портрет на стене, и в мерцающих отблесках пламени мужчина, изображенный на картине, казался до жути живым. Его взгляд был прикован к незваному гостю.

Небольшой кусок стекла упал на пол. В отверстии тут же появилась длинная и тонкая рука, на вид абсолютно лишенная плоти. Освободив затвор шпингалета, она исчезла в дыре, и в тот же миг одна из рам отворилась на ржавых петлях.

А девушка по-прежнему не могла кричать и шевелиться. Из горла вырывался тихий шепот:

– Помогите! Помогите!

На пике опасности перед ее мысленным взором проносились картины прошлого. Душа цеплялась за счастливые моменты жизни, но страх окрашивал их горечью отчаяния.

Фигура повернулась в пол-оборота, и свет упал на ее лицо. Оно было абсолютно белым, абсолютно бескровным. Глаза казались полированным оловом. Губы широко раздвинулись, выставляя напоказ длинные клыки под стать ужасным глазам – клыки лютого хищника – ослепительно белые и влажные от слюны. Странным скользящим движением существо приблизилось к кровати. Оно пошевелило пальцами, и загнутые ногти издали лязгающий звук. Ни слова не слетело с губ ночного гостя. Как она только не сошла с ума – эта юная нежная дева? Страх сковал ее тело. Она даже не могла уже звать на помощь. Голос пропал, но, напрягая все силы, она медленно сдвинулась к другому краю постели – подальше от опасного чудовища.

Еще один краткий миг, и ее глаза застила пелена очарования. Взгляд змеи не оказал бы на нее такого эффекта, как этот пристальный взор пронзительных нечеловеческих глаз. Склонившись, фигура утратила былой гигантский рост, и стало различимо ее ужасное длинное белое лицо. Но кем он был и что хотел? Это существо выглядело настолько ужасным, что не походило на обитателей Земли. Или все же оно было земным порождением?

Когда девушка сдвинулась к краю постели, фигура остановилась. Казалось, на мгновение она потеряла свою силу. Судорожно смяв пальцами простыню, юная дева сделала несколько коротких вдохов и попыталась вернуть контроль над чувствами. Ее грудь вздымалась и опадала, руки дрожали от напряжения, но она не могла отвести взгляд от мраморно-белого лица. Сверкающие глаза существа держали ее в плену неподвижности.

Буря закончилась. Ветер утих. Церковные часы пробили первый час ночи. Из горла омерзительного гостя вырвалось свистящее шипение. Он поднял длинные тонкие руки, и его губы зашевелились. Костлявая фигура двинулась вперед. Девушка опустила одну ногу на пол. Она бессознательно потянула одеяло к себе, пытаясь прикрыться. В уме замелькали мысли – удастся ли ей добежать до двери? Хватит ли сил на это? И сможет ли она преодолеть взгляд существа, сломав его чудовищные чары? О, Бог на Небесах! Реальность это или сон, похожий на реальность? Кошмарный сон, в котором можно заблудиться?

Фигура вновь остановилась. Она склонилась над кроватью, почти вплотную приблизившись к дрожавшей жертве. Черные волосы девушки ниспадали на голое плечо и нежными каскадами струились по предплечью на простынь. Она медленно, словно во сне, отодвинулась и снова замерла в смиренной позе. Пауза длилась чуть больше минуты, но то был век агонии и страха – вполне достаточное время, чтобы довести любого человека до безумия.

Внезапным броском, который невозможно было предугадать, и с жутким воем, способным превратить любое сердце в лед, ужасный гость метнулся к девушке, схватил локоны ее волос и накрутил их на костлявые руки, затягивая жертву снова на постель. Она закричала. Небеса даровали ей силу на призывы о помощи. Крик следовал за криком. Постельное белье сбилось в груду и упало на пол. Насильник распял несчастную на оголившейся перине. Безжизненные страшные глаза похотливо пробежали по ангельской фигуре девы. Прижав ее голову к краю кровати, он убрал непокорные волосы с прекрасной шеи и в молниеносном выпаде вогнал свои клыки в горло девушки. Хлынула кровь, и вслед за этим последовали тошнотворные сосущие звуки. Бедняжка лишилась сознания, а вампир приступил к ужасной трапезе!

Рингвуд – жених покойной Клары Крофтон – слышал странные истории о ночных происшествиях в деревенской церкви. Он подозревает, что его возлюбленная, возможно, стала вампиром из-за контакта с Варни, и решает убедиться сам…

Да, было двенадцать часов, тот таинственный час, когда, как многие верят,

Полночь, тот час, когда все человеческое испытывает какой-то тягостный страх, словно души тех, кто покинул большой мир, были слишком близко, наполняя неподвижный ночной воздух мутными могильными испарениями. По телу Рингвуда пробежал холодок, и ему показалось, что в церкви горел странный свет, от которого предметы становились более заметными и теряли свои тусклые и пыльные очертания.

– Почему я дрожу? – произнес он. – Почему я дрожу? Облака рассеиваются перед луной, вот и все. Скоро здесь может вспыхнуть яркий свет, и все, а сейчас тихо; я не слышу ничего, кроме своего собственного дыхания; я не вижу ничего, кроме того, что считается обычным и естественным. Слава богу, все пройдет спокойно. Не случится ничего ужасного, о чем следовало бы рассказать, никакого умопомрачающего зрелища, от которого у меня застыла бы кровь в жилах. Покойся с миром, Клара.

Прошло десять минут, и ничего не случилось – какое чудесное облегчение испытал Рингвуд! Слезы навернулись ему на глаза, но то были естественные слезы сожаления, какие он проливал раньше по той, кто ушла от него в могилу и не оставила после себя никакого следа, кроме того, что теплился в сердцах тех, кто любил ее.

– Да, – сказал он печально, – она ушла от меня, но я все еще люблю ее. До сих пор в моем сердце живет нежное воспоминание обо всем, чем она была для меня. Моя родная, моя прекрасная Клара, пока продолжается жизнь, она всегда будет моей.

В тот момент, когда он произнес эти слова, он услышал незначительный шум.

Он мгновенно вскочил с кафедры и с тревогой огляделся по сторонам.

– Что это было? – спросил он. – Что это было?

Стало тихо, и он пытался убедить себя в том, что шум был случайным или плодом его собственного воображения, когда тот раздался вновь.

На этот раз у него не было сомнений. Рингвуд услышал отчетливый царапающий и странный звук и обратил все свое внимание в ту сторону, откуда он доносился. Тело охватил озноб, когда он понял, что в том направлении находится фамильный склеп Крофтонов, последний дом той, кого он все еще помнил и чья память была ему так дорога.

Он почувствовал, как на лбу выступил пот, и если бы весь мир стал ему воздаянием за то, что он бежал оттуда, где находился, он не смог бы этого сделать. Все, что он мог – затаить дыхание и смотреть на придел церкви, откуда доносился звук, широко раскрытыми глазами.

Он был уверен, что сейчас появится нечто потрясающее по своей природе и что ночь не обойдется без какого-нибудь ужасного и знаменательного события, которое запомнится надолго. Единственное, чего он боялся, – предположить на мгновение, что бы это могло быть.

Мысли его обратились к Кларе, и мучительное бормотание донеслось из его уст:

– Что угодно – любое зрелище, только не видеть ее. О, нет, нет, нет!

Но он боялся не ее вида как такового; о нет, дело было в том, что, явись она, подтвердилось бы его ужасное предчувствие касательно нового положения вещей, возникшего в связи с посмертным состоянием этой прекрасной девушки.

Шум усиливался, и, наконец, раздался внезапный грохот.

– Она идет! Она идет! – ахнул Рингвуд.

С неистовой силой ухватился он за переднюю часть кафедры, а в это время перед его взволнованным взором медленно и торжественно возникла фигура, полностью одетая в белое. По фасону этих белых развевающихся одеяний он понял, что живые их не носят и что сейчас он смотрит на обитателя гробницы.

Он не видел лица. Оно было скрыто от него, но сердце подсказало ему, кто это был. Да, это была его Клара.

Это был не сон. И не видение слишком возбужденного воображения, потому что до тех пор, пока эти звуки и эта пугающе осязаемая форма не попались ему на глаза, он был склонен считать, что то, о чем сообщил Могильщик, было не чем иным, как бредом его переутомленного сознания. О, если бы он мог хотя бы на одно короткое мгновение поверить в то, что его обманули.

– Говори! – выдохнул он. – Говори! Говори!

Ответа не последовало.

– Я заклинаю, я молю тебя, даже если звук твоего голоса должен принести мне погибель – я умоляю тебя, говори.

Но не раздалось ни звука, и фигура в белом медленно, но верно двигалась к дверям церкви и, прежде чем исчезнуть, на мгновение обернулась будто с целью изгнать из сознания Рингвуда все сомнения относительно ее личности.

Затем он увидел лицо, так хорошо знакомое, но такое бледное. Это была Клара Крофтон!

– Это она! Это она! – все, что он мог сказать.

В этот момент облака разошлись, и он смог вновь увидеть лицо этой торжественной фигуры, а затем воцарилась более звенящая, чем прежде, тишина. Дверь закрылась, и фигура исчезла.

Он поднялся на кафедру и всплеснул руками. Какое-то время он колебался в нерешительности, а затем бросился прочь, в глубь церкви.

– Я последую за ней, – воскликнул он, – даже если это приведет меня к погибели. Да, я проследую за ней.

Он направился к двери и на ходу крикнул:

– Клара! Клара! Клара!

Он достиг порога древней церкви и рассеянно огляделся по сторонам – ему показалось, что он совсем потерял из виду эту фигуру. Нет-нет, даже в темноте и на фоне ночного неба он увидел ее в печальных одеждах смерти. Рингвуд бросился вперед.

В это мгновение лунные лучи, освободившись от плотных облаков, не дававших им проникнуть в этот мир, вспыхнули ослепительной красотой.

Вокруг не было ни дерева, ни кустарника, ни цветка, но все прочее сделалось отчетливым и явным, а церковь озарилась небывалым сиянием и даже надписи на старых табличках и надгробиях были отчетливо видны. Такое сияние длилось недолго, но оно было очень красивым, и мрак, последовавший за ним, показался вдвойне черным.

– Стой, остановись, – кричал он, – хотя бы на мгновение, Клара. Я клянусь, что стану тем же, кем и ты. Возьми меня с собой в гробницу, скажи только, что это твое жилище, и я сделаю его своим и объявлю его настоящим дворцом любви.

Фигура скользила дальше.

Напрасно он старался не отставать от нее. Она передвигалась по церковному двору среди древних могил с такой скоростью, что вскоре отдалилась от него, а Рингвуду постоянно мешало то одно, то другое препятствие из-за того, что он смотрел на видение, за которым следовал, а не на землю перед собой.

И все же он продолжал идти, не обращая внимания на то, куда его вели, ибо его, можно сказать, тащили вперед, настолько все его способности как ума, так и тела были направлены на то, чтобы следовать за своей возлюбленной.

Лишь один раз фигура остановилась и, казалось, осознала, что за ней следят, потому что завернула за угол, образованный одной из стен церкви, и исчезла с его глаз.

Он последовал за ней в ту же сторону.

– Клара! Клара! – закричал он. – Это я, ты знаешь мой голос, Клара!

Ее нигде не было видно, и тогда ему пришла в голову мысль, что она, должно быть, вернулась в церковь, и он тоже поспешил к порогу. Он задержался там на минуту или две, и все здание эхом отозвалось на имя Клары, когда с романтическим рвением он позвал ее по имени.

Это эхо было единственным ответом.

Обезумевший, доведенный до крайнего отчаяния, он немного прошел в глубь здания в ее поисках и вновь позвал.

Все было напрасно, она ускользнула от него. И при всей осторожности, всей энергии и мужестве, которые он проявил в ту ночь, он сбился со следа. Могло ли что-нибудь быть более мучительным для такого человека, как Рингвуд, – того, кто так любил ее, кто не отдалился от нее даже после смерти, хотя она и покинула его.

– Я найду ее, и я расспрошу ее, – воскликнул он. – Она не ускользнет от меня, живая или мертвая, она будет моей. Я буду ждать ее даже в могиле.

Прежде чем он действительно спустился в склеп, где стал бы дожидаться ее возвращения, он подумал, что ему следует еще раз взглянуть на церковный двор в надежде увидеть ее там, поскольку он не заметил никаких признаков ее присутствия в церкви.

Он направился к двери и вышел на тусклый свет. Снова позвал ее по имени, и ему показалось, что он услышал какой-то слабый звук в церкви. Повернуться и броситься назад в здание было делом одной секунды.

Он что-то увидел – высокую фигуру, и она была черной, а не белой. Она двинулась к нему и с огромной силой, прежде чем он осознал, что на него намереваются напасть, повалила его на землю.

Удар был таким внезапным, таким неожиданным и таким сильным, что сбил его с ног за мгновение до того, как он успел осознать это. Конечно, у него было с собой оружие, но тревога и душевные муки, которые он пережил в ту ночь, с тех пор как увидел призрак, вышедший из гробницы, заставили его забыть о них.

Рингвуд выздоравливает. Нападавший, конечно же, был не кто иной, как Варни, вампир, защищавший свою невесту. Тем временем жители деревни – после «грандиозного совещания в пивной» – решили взять дело в свои руки…

– Вампир, вампир, – закричал кузнец, – смерть вампиру, смерть и погибель вампиру.

– Ура! – крикнул другой. – В склеп, сюда, в склеп сэра Джорджа Крофтона.

Теперь, казалось, почти не оставалось сомнений в том, что этот беспорядочный сброд без промедления отомстит предполагаемому нарушителю ночного спокойствия в округе.

Время от времени, когда эти крики раздора и угрозы мести разносились в ночном воздухе, раздавались отдаленные раскаты грома, ибо буря еще не утихла, хотя ее разгар, несомненно, миновал.

Темные и тяжелые тучи надвигались с горизонта, и казалось вполне очевидным, что какой-нибудь ливень в конце концов уймет ярость стихий и уладит разногласия между ветром и молниями.

Нескольким бунтовщикам были выданы факелы и спички, и спустя время весь интерьер церкви был ярко освещен, но в то же время имел гротескный вид из-за неустойчивого и колеблющегося пламени от факелов, отбрасывающих мириады танцующих теней на стены.

При любых обычных обстоятельствах не составило бы труда найти вход в склеп, где должны были покоиться с миром члены семьи Крофтон, но теперь, когда большая каменная плита, прежде закрывавшая вход, была убрана, это сразу привлекло их внимание.

Было странно осознавать, что суеверие, заведшее их так далеко, заставило их на мгновение остановиться, прежде чем они отважились спуститься по этим мрачным ступеням.

Это был критический момент, и, вероятно, если бы кто-нибудь из них внезапно запаниковал, вся компания поспешно покинула бы церковь, натворив немало бед, и все же, как это обычно бывает с бунтовщиками, они оставили бы свою главную цель невыполненной.

Кузнец положил конец этой нерешительности, схватил факел у ближайшего стоящего к нему, бросился вниз по ступенькам, восклицая при этом:

– Если кто боится, то не нужно следовать за мной.

То была насмешка, которую они точно не были готовы стерпеть, и через несколько мгновений в древнем и освященном веками хранилище Крофтонов оказалось больше живых, чем мертвых.

Кузнец положил руку на гроб Клары.

– Вот он, – сказал он. – Я узнаю узор на ткани и форму гвоздей. Я видел его в похоронном бюро Григсона перед тем, как его доставили в Грейндж.

– Она там? Она там? – воскликнуло с полдюжины голосов одновременно.

Даже кузнец на мгновение заколебался, прежде чем снять крышку с хранилища смерти, но когда он сделал это и его взгляд скользнул по лицу предполагаемого вампира, он, казалось, обрадовался, обнаружив оправдание акту насилия, зачинщиком которого он был.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, – посмотрите на румянец на ее губах, почему ее щеки свежее и розовее, чем когда-либо при жизни? Вампир, друзья мои, это вампир, или я никогда больше не смогу причаститься. И что теперь делать?

– Сожгите, сожгите ее, – закричали несколько человек.

– Что ж, – сказал кузнец, – будь по-вашему. Я привел вас сюда и показал это вам, и теперь вы можете делать все, что считаете нужным, и, конечно, я помогу вам в этом.

Любой, кто был достаточно проницателен, мог бы уловить в этих последних словах кузнеца что-то вроде стремления уклониться от будущих последствий того, что может быть сделано, и в то же время стыд удерживал его от того, чтобы бросить своих товарищей в беде.

После некоторых предположений и аргументов относительно необходимости или невозможности вмешательства гроб вместе с его печальным и несчастным обитателем был поднят из ниши, где он должен был оставаться до того ужасного дня, когда мертвые восстанут на Суд, и перенесен по ступеням в церковь, откуда они прошли на кладбище, но едва они успели это сделать, как над их головами сгустились тучи и дождь хлынул сплошным потоком.

Потоп был настолько ужасающим и продолжительным, что они спрятались под навес церковной паперти и там пережидали, пока не утихнет его ярость.

Такой ливень редко длится долго в нашем климате, и через десять минут он несколько утих и сменился непрерывным дождем, который не шел ни в какое сравнение с тем, что было прежде.

– Как же мы сожжем тело в такую ночь, как эта?

– Да, действительно, как? – спросил другой. – Мы не сможем даже разжечь огонь, а если бы и смогли, то он бы почти мгновенно потух.

– Я скажу вам, что делать, – сказал тот, кто до сих пор принимал лишь незначительное участие в происходящем. – Я скажу вам, что делать, потому что я сам видел, как это делается. Вампир безопасен, если похоронить его на перекрестке с колом, воткнутым в его тело, безопасен настолько, будто его сожгли во всех кострах мира. Давайте, дождь не помешает вам сделать это.

Это предложение было всеми одобрено, тем более что рядом был перекресток и дело можно было провернуть быстро. Некоторые участники сборища разошлось по своим домам, ибо уже предпринятые ими усилия и прошедший дождь отрезвили их разум.

И даже сейчас от опасной и отвратительной операции по уничтожению тела огнем или любым другим способом можно было бы отказаться, если бы кто-нибудь из участников предложил это, но страх перед будущим обвинением в трусости заставил всех молчать.

Четверо из толпы снова подняли гроб и пронесли через церковный двор, по которому из-за дождя теперь текло множество маленьких ручейков. Перекресток находился не более чем в четверти мили и пока те, кто не нес гроб, поспешили за лопатами и мотыгами, остальные шли под дождем и, наконец, остановились в месте, показавшемся подходящим для этого древнего суеверного обряда, который, по их мнению, позволит вампиру упокоиться с миром.

Наконец прибыла дюжина мужчин, вооруженных лопатами и кирками, и они молча приступили к выкапыванию скорее глубокой, нежели вместительной могилы.

Мрачные и тревожные настроения охватили всех присутствующих, и, вероятно, это было главным образом связано с тем фактом, что теперь они не встретили никакого сопротивления и могли беспрепятственно достичь цели, каковой прежде не стояло ни перед одним из обитателей этого места.

Могила была вырыта, и вокруг нее образовался холмик земли высотой около двух футов; гроб опустили, и в этом вместилище бедноты человечества лежал труп, не прикрытый никакой крышкой, поскольку ее оставили в склепе. Труп ожидал осуществления приговора, который они ему вынесли, но от выполнения которого теперь с содроганием уклонялись.

Где-то раздобыли колья для изгороди с острым концом, и те, кто держали их, оглядывались вокруг с испуганными лицами, а в это время некоторые факелы, не погашенные дождем, отбрасывали холодный и зловещий отблеск на все предметы.

– Нужно это сделать, – сказал кузнец. – Чтобы не говорили потом, что мы зашли так далеко и испугались.

– Тогда сделай это сам, – сказал человек, державший кол. – Я не решаюсь.

– Да, сделай, – послышалось несколько голосов. – Ты привел нас сюда и почему бы тебе этого не сделать. Ты так хвалился, а теперь боишься?

– Боюсь. Боюсь мертвых. Но не боюсь никого из вас, кто жив, и вряд ли я убоюсь мертвого тела; вы – сборище трусов. У меня нет неприязни к этой девушке, но я хочу, чтобы мы все спали спокойно и чтобы наших жен и детей никто не беспокоил по ночам в их благословенном покое. Я сделаю это сам, если никто из вас больше не хочет, и потом вы сможете поблагодарить меня за этот поступок, хотя, полагаю, если я попаду в беду, вы все от меня отвернетесь.

– Нет, не отвернемся… Мы так не сделаем.

– Ну, что ж, пора, хотите вы этого или нет. Я… я сделаю это немедленно.

– Он дрожит, – воскликнул один.

– Нет, – сказал другой. – Он сделает это, а ты отойди в сторону.

– Сам отойди в сторону – ты что, хочешь провалиться в могилу?

Кузнец вздрогнул, занеся кол над телом, и до этого момента казалось сомнительным, что он сможет достичь своей цели. Наконец, когда все подумали, что он вот-вот откажется от своего замысла и отбросит кол в сторону, он с огромной силой вонзил его в тело и заднюю стенку гроба.

Глаза трупа широко раскрылись, руки сжались в кулаки, с губ сорвался пронзительный вопль – вопль, на который откликнулись все присутствующие, а затем с бледными от страха лицами они опрометью бросились прочь с этого места.

Эпилог – окончательное уничтожение вампира Варни и заключение.

Мы приводим следующую любопытнейшую историю, появившуюся в «Альгемайне Цайтунг». За точность ее, конечно, нельзя поручиться, но все же в ней есть некая доля вероятности, которая может быть интересна нашим читателям.

Примерно четыре дня назад поздно вечером прибыл высокий незнакомец меланхоличного вида и остановился в одном из лучших отелей Неаполя. Он весьма своеобразно выглядел и сотрудникам он показался едва ли не самым уродливым гостем, которого они когда-либо принимали в стенах своего заведения.

Он вызвал хозяина и между ними состоялся следующий разговор.

– Я хочу, – сказал незнакомец, – увидеть все достопримечательности Неаполя и, среди прочего, гору Везувий. Трудно ли это осуществить?

– Нет, – ответил хозяин, – если проводник подходящий.

Вскоре был нанят проводник, который вместе с отважным англичанином отправился на восхождение на пылающую гору.

Они поднимались до тех пор, пока проводнику это казалось благоразумным, но на склоне горы показалась большая трещина, из которой медленно вытекал поток лавы и распространялся довольно опасным образом.

Однако неприятный англичанин указал на безопасную дорогу и они продолжили подниматься дальше, пока не оказались совсем близко к краю самого кратера. Затем незнакомец достал из кармана свой кошелек и бросил его проводнику со словами:

– Можешь оставить его себе за свои старания и за то, что подвергся некоторой опасности вместе со мной. Дело в том, что мне нужен был свидетель того, что я намереваюсь совершить.

Проводник говорил, что эти слова были произнесены с таким спокойствием, что он искренне поверил в какой-то научный эксперимент, которые, как известно, очень любят англичане. Он ответил:

– Сэр, я очень горжусь тем, что могу служить такому щедрому и благородному джентльмену. Чем я могу быть полезен?

– Со всей возможной поспешностью спуститесь с горы, – сказал незнакомец, – поскольку ее сернистые испарения вредны для человеческой жизни. Когда вы доберетесь до города, добейтесь публикации отчета о моих действиях. Вы скажете, что сопровождали вампира Варни к кратеру Везувия и что он, уставший и испытывающий отвращение к жизни, полной ужасов, бросился в кратер, чтобы его останки невозможно было восресить.

Проводник издал крик и не успел ничего сказать, а Варни совершил огромный прыжок и исчез в пылающем жерле горы.