В аэропорту я пристроилась в очередь из множества машин и стала высматривать Эви. На пассажирском сиденье завибрировал телефон – это наверняка звонила она.

Конец лета, все возвращались домой – пассажиры волнами выплескивались через раздвигающиеся двери, катя тележки и чемоданчики. Эви сидела в стороне от всех, привалившись к стене и скрестив ноги. Она зажала верх рюкзака одной рукой и держала так, не давая ему раскрыться. На ней были темные очки и свободное белое платье на бретелях, которые пристегивались к лифу большими красными пуговицами. Белокурые волосы закручены на макушке в подвижный разъезжающийся тюрбан. Я замахала ей, как сумасшедшая; как машут самым дорогим на свете людям. Она заметила и сдвинула очки вниз, желая убедиться, что это именно я. Я ждала момента, когда она узнает меня. Она узнала и бросилась ко мне через две полосы проезжей части.

– Могла бы приехать и на кабриолете, – сказала она и поцеловала меня через открытое окно.

– Выбор был невелик, – ответила я. – И потом, завтра не обещают солнце.

– Вот облом.

Водитель машины, стоявшей позади нас, посигналил.

– Он разве не видит, что мы разговариваем о погоде?

Она примирительно махнула рукой и спустила свой рюкзак в ноги. Машина сзади снова просигналила.

– О господи! – воскликнула я.

Эви села на пассажирское сиденье за секунду до того, как водитель начал что-то выкрикивать нам из окна.

– Козел, – проговорила она, и мы тронулись с места.

– Ну что? – спросила я. – Следующая остановка – Холлоуфилд?

Эви застонала.

– Знаешь, отсюда мы с тобой куда угодно можем рвануть. Гонконг, Париж, Калифорния…

– Все пункты, которые мы намечали в атласе.

– Не знаю, стоит ли верить атласу – он же был очень старый, – заметила она.

Эви говорила об атласе как о безмолвном старом друге, по которому мы соскучились.

– Я точно помню, что мы собирались съездить в обе Германии.

– А ты там не бывала? – спросила я.

– В Восточной или в Западной?

Излюбленная манера Эви обходить вопросы. Так же она танцевала между машинами, попадая в пробку. Ее жизнь в Европе, как она говорила, шла довольно гладко, но как именно она проводила дни, оставалось для меня тайной. Ее друзей я знала лишь по именам, а о том, кто они и откуда, Эви не рассказывала. Она звонила мне с городских улиц, из квартиры, с пляжа. Ее отношения никогда не становились серьезными. Всякий раз, когда я спрашивала, не собирается ли она вернуться в Англию, Эви умолкала.

– Всю жизнь я только и делаю, что уезжаю подальше от нашей комнаты, – говорила она. – Я не могу просто взять и остановиться.

Вспомнив о доме, она вздрогнула. Как раз поэтому я и не хотела, чтобы она приезжала. Холлоуфилд все еще держал ее своей костлявой рукой – крепче, чем любого из нас. Она звонила мне иногда посреди ночи – в Нью-Йорке в это время был поздний вечер, – чтобы рассказать, какой ей приснился кошмар. Все всегда начиналось у парадной двери дома номер одиннадцать по Мур Вудс-роуд, но вид изнутри какой-то странный – явно дело рук Отца: семья на распятии или библейская равнина и казни египетские на горизонте.

Но сейчас, днем, она – быстрая, легкая и вся в веснушках – светилась улыбкой, обнимала меня за шею одной рукой, сидя на пассажирском сиденье; и я подумала, что эта поездка в Холлоуфилд будет, пожалуй, как минимум сносной. Мы встретимся с Биллом, с членами местного комитета и представим им наше предложение насчет финансирования Общественного центра.

– А они выдадут нам чек? Ну, такой большой и красивый? – спросила Эви.

– Если бы мне требовался повод пофотографироваться, я бы взяла с собой Итана.

– Да при чем тут фотографии? Я просто хочу понять, как это будет. Они отнесут его в банк?

– Может, тебе поменьше говорить и побольше следить за указателями?

Эви рассмеялась и включила радио.

– В холмах сигнал пропадет, – сказала она. – Так что мы можем насладиться им сейчас.

– Тогда сделай погромче.

В Холлоуфилд мы приехали после семи часов. В какой-то момент – не могу точно сказать где – я начала узнавать окрестности. Мне казались знакомыми повороты дороги, и я откуда-то знала, сколько километров до каждого следующего городка, о приближении которого свидетельствовал очередной синий квадратный указатель. Верещатники местами уже стали фиолетовыми, кусты вереска расползались по земле, как синяки. День в этих краях длился дольше, чем в Лондоне, но, когда наступит темень, она будет такой густой, что вести машину станет затруднительно, поэтому времени у нас было мало. В лобовом стекле отражался месяц – тоненький, с ноготок толщиной. Мы въехали в долину.

Холлоуфилд – бездействующий в уставшем свете уходящего летнего дня. Солнце утонуло за верещатниками. Трава в садах и церковных двориках поредела, и могилы обнажились, как старые зубы.

Какая-то девочка с невыразительным лицом ехала по направлению к Мур Вудс-роуд верхом на лошади, плотно сжимая ногами ее отвисшее брюхо. Я повернула на главную улицу. Определить, что действительно изменилось на ней за эти годы, а о чем я просто забыла, оказалось сложно. Книжный магазин обнаружился все там же, по соседству с ним располагались букмекерская контора и благотворительный секонд-хенд. «Лайфхаус» уже успел побывать китайским рестораном – сейчас он был заколочен и выставлен на продажу. На окнах изнутри все еще висели сморщенные листы меню.

Мы с Эви забронировали комнату на двоих в гостинице, располагавшейся на углу. На первом этаже у них находился паб. Я припарковалась в тени здания, возле свалки. Мы посмотрели друг на друга. Официантка сидела на пивном ящике и улыбалась, глядя в экран своего телефона. От моих пальцев на руле остались темные отпечатки. Эви взяла меня за руку.

Внутри паб осадили завсегдатаи. Когда-то Отец использовал его как вербовочную площадку, и я вглядывалась в лица, пытаясь отыскать наших бывших прихожан. Пол был устлан нежно-розовым ковром, на стенах висели фотографии каких-то разрушенных зданий. Паб или, может, Холлоуфилд много лет назад, в самом начале. Все посетители – мужчины и очень скучные. Хозяйка – увешанная бижутерией и с бокалом в руке – как-то странно посмотрела на меня, когда я сказала о брони. Мы были чужими здесь – и сейчас, и тогда, много лет назад. Она молча проводила нас в нашу комнату, не придерживала двери, через которые мы проходили, и они захлопывались за нами с грохотом.

– Да уж. Просто сама любезность, – пробурчала я.

– Да брось, Лекси. Нормальная она. – И Эви пощекотала меня между ребер. – Это все ты со своими новомодными гостиницами и нью-йоркскими запросами. И, кстати, жду не дождусь услышать обо всем. О Нью-Йорке.

– Дай я схожу в душ и потом все тебе расскажу, за ужином.

Будто любовники, мы разговаривали, пока раздевались, и затем опять одевались. В моем теле не осталось ничего такого, чего бы Эви не знала. В нашей комнате стояли две односпальные кровати, придвинутые к противоположным стенам, – не сговариваясь, мы сдвинули их вместе.

В какой-то момент я погрузилась в сон, а через несколько минут Эви уже разбудила меня. Она перекатилась в мою кровать и вжалась в меня всем телом: уткнулась носом в волосы, обхватила рукой под ребра, лодыжками оплела мои голени.

– Мне холодно.

– Да здесь жара. Что с тобой? Ты не заболела?

– Наверное, это из-за перелета.

– Иди-ка сюда, – сказала я и повернулась к ней лицом.

Я обхватила Эви руками – ее кожа была прохладной – и натянула на нас одеяло до самых глаз. Она рассмеялась.

– Дом, – произнесла она. – Как ты думаешь, каким он стал?

– Ничтожным, – ответила я. – Надеюсь. Знаешь, что бы нам здесь не помешало? Греческие мифы. Все же они куда лучше атласа.

Мне нравилось преувеличивать роль, которую сыграл подарок мисс Глэйд в том, что мы сумели выжить. В конце концов мы заплатили высокую цену за наши истории.

– А знаешь, почему они так нам нравились? – спросила Эви. – По сравнению с тем, что в них происходит, наша семья еще ничего.

* * *

– Ты почти ничего не рассказывала нам, – сказала доктор Кэй. – О том времени, когда тебе исполнилось четырнадцать. Пятнадцать.

– Я мало что помню.

– Это объяснимо. Память – странная штука.

Этот разговор состоялся спустя примерно месяц с нашей первой встречи. Я еще находилась в больнице, но уже начала выходить на прогулки. У меня был физиотерапевт по имени Каллум – очень серьезный, похожий на лабрадора. Он праздновал каждый мой шаг с воодушевлением, которое я с трудом вопринимала всерьез. Каждый раз я внимательно вглядывалась в его лицо, отыскивая насмешку, и никогда ее не находила.

Мы сидели с доктором Кэй в больничном дворике. Утро, кустарники, со всех сторон окруженные больничными стенами, еще не оттаяли от изморози. Солнце еще не взошло – лишь выбелило краешек неба.

Я дошла сюда сама, на костылях, и сейчас сидела уставшая и тихая.

– Вот ты рассказала мне о вспышке. Что ты не можешь нащупать ни единой точки, чтобы вспомнить дату или время. Это же все старые как мир дезориентационные механизмы. Ты запуталась, Лекс, и это нормально. Но все равно нужно пытаться.

Один из следователей кружил вокруг нас с блокнотом в руке.

– Два последних года – это переломный период, – сказал он.

– Мы это понимаем, – ответила ему доктор Кэй. – Спасибо.

Она поднялась со скамейки и опустилась передо мной на колени. Подол ее платья коснулся земли.

– Я знаю, что это будет очень нелегко. И память иногда будет отказывать тебе. Она, понимаешь ли, защищает тебя от того, о чем ты не хочешь думать. Она может смягчить некоторые сцены или похоронить их на очень долгое время. Выставить своего рода щит. Проблема сейчас в том, что этот щит прикрывает и твоих родителей.

– Я хочу попробовать, – сказала я, всегда готовая угодить. – Только можно не сегодня?

– Хорошо. Не сегодня.

– А вы принесли какие-нибудь книги? – спросила я.

Она выпрямилась, улыбаясь, и ответила:

– Может быть.

– Может быть?

Но она уже думала о другом. На руках ее были черные перчатки, и она крутила ими, как будто что-то плела.

– Это предмет моего особого интереса. Память.

Детектив наблюдал за нами.

– Мы обязательно научимся использовать ее, – сказала она.

* * *

Паутинка чьих-то волос щекочет мне кожу. Это первое, что я осознала, прежде чем комната вынырнула из темноты. На Мур Вудс-роуд потолки тоже были белыми. В первые мгновенья хочется потянуться, но потом вспоминаешь, что это невозможно. Начинаешь ежедневную проверку: где болит, какие за ночь случились выделения, приподнимаются ли ребра Эви – в какие-то дни ее дыхание становилось еле заметным.

Я подняла руки, ожидая, когда настоящее вернется ко мне.

Стены оклеены обоями в цветочек – Отец ни за что не одобрил бы такие.

Эви уже проснулась, лежала на своей половине кровати и смотрела на меня.

– Эй, – сказала она, уже такая взрослая.

Перекатившись на мою сторону, положила голову мне на грудь. С тех пор как я спала в кровати не одна, прошло уже несколько лет, но мое тело до сих пор иногда тосковало по ощущению уюта. Чтобы заснуть, я переплетала свои ноги и руки и притворялась, будто одна рука и одна нога принадлежат мне, а другие – кому-то еще. Одно время – когда я только переехала в Нью-Йорк, – я старалась так не делать. Это оказалось невозможно. И я позволила себе поддаваться этой слабости: в конце концов, свидетельницей этого унижения становилась только я.

В стоимость нашего пребывания входил завтрак.

– Вот, в этом ты вся, – сказала Эви.

В полутемной комнате, находившейся сразу за баром, мы сидели друг напротив друга, из окна виднелась автостоянка. На лицо Эви падал бетонно-серый свет. Она сидела на стуле, подобрав под себя ноги, и водила пальцем по высохшим следам вчерашней выпивки, оставшимся на столе. Есть она не хотела.

– Ты точно не голодная? – спросила я, когда принесли еду. Остывшие треугольнички тостов, сложенные замысловатой серебристой фигурой, и лужица жира в тарелке, подрагивавшая, когда качался стол.

На ее лице мелькнула улыбка:

– Определенно. Но все равно – спасибо. Ты всегда так заботилась обо мне.

– Ну, кто-то же должен был.

Она подняла на меня глаза.

– А ты помнишь Эмерсона? – спросила она.

Я забыла, но, когда она спросила, сразу вспомнила. Эмерсон – мышь.

Это было еще в Эпоху привязывания. Время от времени Эмерсон появлялся у нас в комнате, пробегал через Территорию или выбегал из-под двери. Мы назвали его в честь редактора нашего иллюстрированного словаря, Дугласа Эмерсона, который, по моим представлениям, должен был непременно носить очки и сгорбившись сидеть в кабинете, набитом книгами.

Позднее всякий раз, как я замечала мышь, пробегавшую мимо порога моего кабинета в ранний утренний час, я швыряла в нее каким-нибудь документом. Но Эмерсона мы не боялись. День за днем мы ждали, когда же он снова к нам придет.

– А я так и подбираю бездомных животных, – сообщила Эви.

Однажды около ее съемной квартиры в Валенсии, рядом с пляжем, появился одичавший кот. Тощий и, по всей вероятности, старый. Под шерстью легко прощупывались ребра. Одна задняя лапа оказалась искривлена. Эви загнала его в угол во дворе и отнесла к хирургу-ветеринару.

– Он был просто бешеный, – рассказывала она. – И ветеринар тоже так сказал.

Кот перенес операцию на ноге, которая длилась несколько часов. А еще его пришлось оставить на ночь под медицинским наблюдением. Эви выложила больше пяти сотен евро за лечение. Через две недели после того, как кота выписали из лечебницы, он мирно скончался у нее в постели.

– Друзья считают меня ненормальной, – сказала Эви.

Я смотрела в свою тарелку и молчала.

– Лекс?

Я расхохоталась.

– Ох уж этот кот, – произнесла она. – Господи!

Тоже засмеявшись, Эви потянулась к моей чашке и сделала оттуда глоток.

После завтрака Эви вдруг почувствовала усталость. Просидев около получаса в ванной, она вышла оттуда, держась руками за живот, вся в холодном поту.

– Не следовало нам сюда приезжать.

– Тебе не следовало сюда приезжать, но это я уже говорила.

– Прости меня, Лекс.

– Давай-ка я одна схожу на встречу. А ты пока побудь здесь. Отдохни.

– Но я ведь приехала ради этого.

– Все равно там будет скукота. И я справлюсь.

Я взяла сюда свой самый строгий деловой костюм: пиджак аспидного цвета и зауженные прямые брюки. Эви со своей кровати наблюдала, как я одеваюсь. Ее улыбка становилась шире.

– Глядя на тебя, можно подумать, что ты собралась перевернуть мир.

Все документы хранились у меня в аккуратном кожаном конверте, который я взяла на работе. Проверила, все ли на месте, и засунула его себе под руку.

– Твои родители могут тобой гордиться, – добавила Эви, и я поцеловала ее в лоб. – Но, говоря по правде, я сама тобой горжусь. Это считается?

– Да, – ответила я. – Это даже лучше.

* * *

Потолок на Мур Вудс-роуд был таким же белым. Под ним мы с Эви коротали месяцы. Сначала я отмечала даты в своем дневнике, но через какое-то время пропустила вторник, затем выходные. Записи – все одинаково банальные – ничего не давали. Различить, что в какой день я писала, не представлялось возможным. Случилось ли это два дня назад или три?

Мы погружались в топь времени.

Наши занятия стали беспорядочными. Мы начали изучать Содом и Гоморру, особое внимание уделяя греху мужеложества и его прогрессирующему распространению в современном мире. («Мужчины Содома у наших ворот», – произнес Отец с такой убежденностью, что я выглянула из кухонного окна, ожидая увидеть толпу этих мужчин.) О том факте, что Лот предлагал отдать толпе своих дочерей, Отцу сказать было особо нечего.

– Он жертвовал ими, дабы защитить Ангелов[43], – только и заявил он. И сразу же после этого перешел к гибели жены Лота, с которой известная метаморфоза произошла оттого, что она оглянулась.

– Зачем она оглянулась? – спросил Отец.

Я вспомнила об Орфее, который тоже оглянулся – на самой границе подземного царства.

– От беспокойства? – предположила я.

– От тоски, – ответил Отец.

В последнее время тоска по прошлому стала одним из самых страшных наших грехов.

Мне уже казалось невозможным, что Кара и Энни по-прежнему встречаются за спортивным залом в обеденный перерыв. Что в классах за выходящими в школьный коридор закрытыми дверями по-прежнему дают знания. Что все так же звенят звонки. За пределами Мур Вудс-роуд я могла представить себе отношения, открывающие мир секса, вождение автомобиля, экзамены. Даже любовь. Тот мир стремительно несся вперед, тогда как наш, где мы сидели за кухонным столом, замер, и в нем мы оставались вечными детьми. Это одна из немногих мыслей, от которых мне до сих пор хотелось плакать; не желая превращаться в соляной столп, я очень старалась думать об этом поменьше.

Физические упражнения Отец свел к минимуму. Наше пребывание вне дома сопрягалось с неизбежным риском; кроме того, нам не следовало расходовать энергию попусту. Этому решению Отца способствовал один случай. Как-то днем Далила, бегая по саду, внезапно остановилась посередине и посмотрела на Отца, который наблюдал за нами, стоя у двери в кухню. Она шевельнула губами, как будто хотела что-то сказать. Немое облачко пара вырвалось у нее изо рта и поднялось над головой. Сверкнув белка́ми, ее глаза закатились, и она грохнулась оземь. В этом была вся Далила – упала в обморок, совсем как в книжках.

Отец положил ее на кухонный стол, словно какое-то праздничное блюдо. Гэбриел взял ее за руку. Мать намочила под краном засаленное кухонное полотенце и протерла ей лоб. Где-то наверху плакал Дэниел. Далила закашляла и скорчилась. Глаза ее еще слезились от холода, и, потянувшись к Отцу, она уронила несколько слезинок.

– Папочка, – прошептала она. – Я так есть хочу.

Он нетерпеливо отошел от нее и открыл было рот – хотел отправить нас обратно в сад, но внезапно остановился. Мать смотрела на него через стол, поверх дочери, лежавшей между ними, и этот взгляд, и все ее лицо говорили ему о чем-то. Он взял Далилу за руку. Кажется, в лице Матери он прочитал то, что пробрало его до нутра.

В тот вечер и на следующий тоже Далилу накормили как следует. Она смотрела на меня поверх тарелки, скользя вилкой по губам. Улыбалась, но так, чтобы этого нельзя было заметить. Ее не привязали на ночь, и она свободно бродила между комнатами. К нам Далила заглянула уже поздним вечером. Свет из коридора явил ей мой запятнанный матрас и Эви, пытающуюся укрыться от слепящего сияния, – у моей груди. Далила встала на пороге, свет падал на нее только сзади, поэтому разглядеть выражение ее лица я не смогла.

– Что? – спросила я.

Она постояла минуту, другую.

– Далила?

– Спокойной ночи, Лекс, – произнесла она и оставила нас одних в темноте.

И снова наша комната. Отец раздобыл кровать для Эви, но она часто выскальзывала по ночам из пут и пробиралась через Территорию. Матрас слегка проседал – совсем чуть-чуть, – как будто на него опустился призрак. Обычно я просыпалась, чтобы принять ее в свои объятия, но иногда она заставала меня во сне, и наши тела радостно сплетались в ночи.

В иные вечера мы отваживались спуститься в Территорию и строили там свои миры. Итаку, например. Салон «Мустанга», направляющегося в Калифорнию. Мне ничего не стоило абстрагироваться от событий дня и войти в роль, которую я сама себе выбирала. Но проходили месяцы, Эви слабела и играла уже не так убедительно. Она не хотела становиться Пенелопой. Нельзя ли ей побыть Эвридикой, чтобы играть, не вставая с кровати? Она не могла удержать тарелку на уровне плеч – роняла ее на колени, – а разве можно ронять руль машины? Я старалась компенсировать это. Мои представления отдавали безумием. Спустя пять лет мне было неловко об этом вспоминать. Но я уже тогда понимала, что мы не можем застревать в этой комнате. Не каждую ночь. Где-то должен быть другой мир, отдельный от этого.

* * *

Билл ждал меня снаружи, около офиса. В одной руке он держал полсэндвича, на запястье другой висел пакет из супермаркета. Он весь казался каким-то мягким – живот, глаза, шея над воротником – и улыбался, как будто думал о чем-то особенном.

– Здравствуйте.

Он моргнул:

– Александра! А я вас не узнал.

– Очень рада вас видеть, – сказала я, и это было действительно так.

Он протянул мне руку, и я пожала ее.

– Я понимаю, что вы вовсе не обязаны здесь быть. И очень ценю, что вы все же приехали.

– Незачем вам встречаться с этими людьми одной, – сказал он.

– Думаю, я с ними справлюсь.

– Вы-то? Вы с кем угодно справитесь!

На самом деле это Билл все устроил. Он порекомендовал юриста – специалиста по завещаниям, который проверил документы, подписанные моими родственниками. Он организовал строительную экспертизу, вызвал инспекторов и внимательно изучил их заключение. Выяснил, каков текущий бюджет комитета и какие предложения у него есть на сегодняшний день. Пригласил членов комитета на обед – они оказались несколько старомодными и с легкостью поддались его обаянию. Добился того, чтобы наша встреча состоялась именно в пятницу утром, когда все – Билл знал это наверняка – будут в самом хорошем расположении духа.

– Ну что, готовы?

– Вот тезисы, а вот чертежи.

Чертежи оказались моим единственным вкладом в эту встречу. Кристофер работал архитектором в одной из высококлассных студий, в Северном Лондоне; он согласился съездить в Холлоуфилд на полдня и сделать первичные чертежи по сниженным расценкам.

– Может быть, мне остаться и провести там выходные, как ты думаешь? – спросил он, прежде чем заказывать билеты.

– Думаю, не стоит, – ответила я.

Аккуратный деревянный тубус он привез мне в «Ромилли» лично. У него тряслись руки, когда он мне его вручал. Подошел к окну и стоял там, глядя вниз, на улицу, пока я вынимала чертежи и раскатывала их на покрывале. Они лежали один на другом, поэтому сначала я увидела наш будущий центр снаружи, в каркасе из дерева и металла. На следующем чертеже наружные стены уже отсутствовали, и можно было посмотреть, как все будет выглядеть изнутри. Маленькие человечки бродили между комнатами, сидели за столами, стояли в коридоре и возле раковины в кухне. На самом последнем чертеже здание изобразили схематично, чтобы показать находящийся за ним сад. Я водила пальцами по тонким карандашным линиям, пытаясь сопоставить картинку с домом из моих воспоминаний. Даже листы, на которых выполнили чертежи, никак не ассоциировались с Мур Вудс-роуд, где каждый клочок бумаги оказывался потрепанным и уже исписанным.

– Разрабатывать проект для друга как-то неловко.

– Он превосходен. – И я рассмеялась. – Это очень дорого?

– Ну могло бы быть…

Секретарь в офисе встрепенулась, как будто ее только что разбудили.

– Вас ждут, – сказала она нам.

И все вместе мы вступили в тускло-серый коридор. В Лондоне подобные здания выглядели презентабельно – за ними следили, ухаживали, прибирали их по ночам; здесь же повсюду валялись стопки старых рекламных листков и местами отсутствовали лампочки. Здесь почти ничего не происходило, а когда и происходило, свидетелями этого становились совсем немногие. Ковровая дорожка – вся в матовых пятнах грязи и клея – норовила свернуться вдоль плинтусов, как будто решила, что с нее хватит.

Члены комитета ждали нас в кабинете – небольшой душной комнате с тяжелыми шторами и столом, который казался чересчур большим для собравшихся за ним людей. Я готовилась к тому, что узнаю их, а они узнают меня, но я не знала ни одного из этих пожилых людей. Я вспомнила Девлин. Первой в комнату совещаний всегда входила она – рука готова к рукопожатию, губы – к улыбке. Девлин слопала бы их и не подавилась.

– Знакомьтесь, это Александра, – представил меня Билл.

– Здравствуйте, – сказала я и пожала по очереди пять рук.

Около стола стояло с дюжину свободных стульев, но я не стала садиться. «Пускай разглядят меня как следует, – подумала я. – Обсудят потом меня за обедом. Пусть смотрят». Я ожидала, что они будут подозрительны и непреклонны, но сейчас осознала, что в основном они грустны.

– Наверное, вы знаете меня как девочку А, – начала я. – Позвольте мне рассказать вам о нашем Общественном центре.

Здание будет построено со стороны верещатников, материалы наружных стен – дерево и металл. С Мур Вудс-роуд к фронтальному стеклянному фасаду проложат деревянный пандус. Тут, как вы видите, гостеприимный вестибюль с круглыми столами и компьютерами. В самый первый год здесь будет стоять запах древесины. В этом вестибюле планируется проводить занятия по программированию – их будет вести местный IT-консультант; раньше в этом городе она держала свой компьютерный магазин. В заднюю часть дома ведет открытый коридор, по обеим сторонам коридора – двери, расположенные друг напротив друга. За одной из них – детская библиотека с книжными полками и креслами-мешками, на стенах – трафаретное изображение двух детей, указывающих путь. За другой дверью – зал с небольшой сценой и кушетками, на которых можно отдохнуть после танцев. В определенные дни здесь смогут собираться взрослые; они сядут в круг и, если захотят, расскажут другим о себе и своих проблемах. Пройдя мимо этих двух дверей, вы увидите, что коридор ведет в еще одну комнату, с окнами в крыше. Когда-то здесь находилась наша кухня, кухней она и останется. Там столешница, раковина и холодильник – для разных случаев. Холодильник всегда полон продуктов. Открыв раздвижные стеклянные двери в конце здания, вы попадете на террасу. Летними вечерами, когда облака вспыхивают заревом, можно будет сидеть там и наблюдать, как холмы поглощают солнце. Также на ней можно проводить небольшие мероприятия – выступление хора, пивной фестиваль, музыкальные представления.

Я понимаю, какое проклятие наша семья навлекла на этот город. Когда-то давно на здешних фабриках производили пряжу, и это приносило деньги. У причала толкались лодки. Важные люди из городов, в которых вы никогда не бывали, приезжали сюда, чтобы оценить возможность вложения средств. Сейчас ваш город не славится ничем масштабным, зато может прославиться личной историей. Короткой и жестокой. Поверьте, я знаю, что это такое. Вы можете снести дом или потребовать, чтобы мы его продали. Но вот прошлое вы не сотрете и не переделаете, как и не измените памяти о нем. Просто возьмите его и используйте во благо. Для вас, как и для нас, это возможность сделать из старого что-то нужное и полезное. Идея амбициозная. Я это признаю, – заключила я.

Одна из членов комитета, сидевшая в середине ряда, жестом предложила мне сесть. Я осознала, что все остальные смотрят на нее. Ждут, когда она заговорит.

– Есть вещи похуже амбиций, точно вам говорю, – сказала она.

Я села напротив нее и вытащила из своей папки чертежи Кристофера и заявку на перепланировку, над которой мы с одним из моих коллег просидели до ночи.

– А название у вас есть? – спросила она. – Название для вашего центра?

Названия я так и не придумала, но, как только она спросила, сразу же поняла.

– «Лайфхаус», – ответила я.

* * *

Дни шли за днями, выходить из комнаты нам запретили, поэтому многое из того, что происходило – раздастся ли шум поздним вечером или нам не принесут еду, – оставалось для меня тайной. Тайные драмы нашего дома. Спектакли по ним до сих пор можно увидеть в спальне оксфордского дома, в Чилтерне, в больничной палате, в съемных квартирах по всей Европе – в те нескончаемые часы, когда весь остальной мир спит.

К примеру, однажды Мать ушла из дома с Дэниелом, мы слышали его крик, слабеющий по мере того, как они уходили вниз по Мур Вудс-роуд. Вернулись они примерно в середине следующей ночи: шаги на лестнице, открывающаяся дверь родительской спальни. На несколько дней после этого Дэниел поуспокоился, а Мать совсем не смотрела на Отца. Не смотрела даже тогда, когда он хватал ее в охапку, прижимал к себе и целовал лицо.

Или еще: рождение Ноя, которое случилось в родительской спальне, без всяких церемоний. Крик Дэниела теперь раздавался из разных мест – его вытащили из колыбельки и перекладывали то на диван, то на кухонный стол, то на пол.

Разговоры Итана с Отцом. Отец снизошел до того, чтобы периодически давать Итану больше свободы, чем было позволено всем нам, и я слышала иногда, как они беседовали в саду. Говорил в основном Отец, Итан же поддакивал ему и смеялся, тем самым смехом, который оттачивал, сидя за обеденным столом с Джолли в те дни, когда мы еще ходили в школу. Иногда через окно спальни я улавливала обрывки их разговоров, правда, пользы в них не находила никакой: «Но ты должен это обдумать…», «Наше собственное царство…», «Ты самый старший…»

В каждый из таких дней я надеялась: Итан заглянет к нам в комнату. Если все зайдет слишком далеко, он это поймет – я думала так. Он точно будет знать, что делать. Один раз после обеда – Отец в это время обычно отдыхал – я услышала на лестнице его шаги. Он прошел мимо комнаты, где были привязаны Далила и Гэбриел, миновал дверь родительской спальни, прошел мимо своей. Дальше шаги замерли. Эви спала – клубок ног и рук под простыней.

– Итан, – позвала я.

Мой голос прозвучал робко, едва ли звук достиг двери.

– Итан, – позвала я громче.

Одна из половиц скрипнула мне в ответ. Шаги отступили.

Затем настала Эпоха цепей.

Все началось с силуэта Отца в утреннем свете – он развязал наши веревки. Мускулы играли у него под рубашкой. Хлеб на завтрак, обычная череда занятий. Теперь мы почти всегда сидели над Ветхим Заветом («Временами мне кажется, что Христос придерживался умеренных взглядов» – говорил Отец). Когда я думаю о том дне, в памяти всплывают Далила и Гэбриел, сидящие голова к голове за кухонным столом. Невозможно определить, где кончается шевелюра одного из них и начинаются волосы другого.

Я пытаюсь вычислить вероятность того, что сегодня нас накормят обедом, основываясь на данных за последние десять дней. Последний обед был настолько давно, что я уже и не помню когда, и это упрощает мне вычисления. Голод – это очень докучливая напасть: мысли о еде обволакивали слова Библии, и я не могла продолжать ее читать. Голод просачивался в наши с Эви игры – так, например, посреди маршрута номер один я могла предложить остановиться, чтобы перекусить гамбургерами и потеряться в мыслях о мясе, луке, булочке. Я сидела и давилась слюной, неспособная что-либо говорить или воображать. Я мечтала о пирах. Когда Мать накладывала нам еду, я делила свою порцию на маленькие части и каждую подолгу держала во рту, передвигая с одного края языка на другой, прежде чем проглотить.

– Александра?

– Да?

– Возвращайтесь к себе в комнаты. Пришло время для размышлений.

Значит, не сегодня. Я подправила свои вычисления.

У себя в комнате мы уселись на кровать. Эви спиной уперлась мне в ребра. Вытащила «Мифы» из-под матраса. Я читала, она переворачивала страницы, мы как будто играли на фортепиано в четыре руки. Где-то посреди осады Трои я дочитала до конца абзаца, но страница не перевернулась. Осторожно, чтобы не разбудить, я вынула книгу у Эви из рук и пролистала до иллюстрации, изображавшей Фиестов пир. С кухни доносился запах выпечки. А может, не с кухни, а со страниц. Меня не интересовало, как Фиест враждовал со своим братом или как вышло, что он съел своих сыновей. Мне просто нравилось смотреть на картинку с едой.

Опадающая листва летела в стекло. Наступил вечер, в углах комнаты стало темно. Я подумала, что на дворе сентябрь, а может, уже и октябрь. Скоро нас должны позвать вниз на ужин или на молитву. Я пересекла Территорию и приоткрыла дверь. Сумрачный коридор оказался пуст. Все двери закрыты. Я вернулась в кровать.

В какой-то момент я, должно быть, уснула, потому что позже меня разбудил шум.

Кто-то что-то выкрикнул. Слов я не разобрала. Из того конца коридора, где спали Гэбриел и Далила, раздалось несколько бешеных глухих ударов, от которых содрогнулся весь дом. Затем последовал более мягкий звук, как будто ударили по чему-то податливому. Эви зашевелилась, и я натянула покрывало, чтобы укрыть нас с головой. Затем послышался новый шум – что-то человеческое и мокрое. Какое-то бульканье. И перекрывающий его голос Отца – непрерывный и вкрадчивый, – он как будто уговаривал маленького ребенка на что-то такое, чего тот делать не хотел.

– Что такое? – спросила Эви.

Я вздрогнула: думала, она по-прежнему спит.

– Ничего, – ответила я.

– А сейчас что? Ночь?

– Неважно. Спи.

Я приподняла уголок одеяла и стала слушать.

В ту ночь Мать к нам так и не пришла, и Отец не пришел, чтобы привязать нас. Он все говорил и говорил – так же тихо и вкрадчиво, до самой поздней ночи. Я лежала, закрывая руками уши Эви. В комнате стало холодно; бульканье через какое-то время прекратилось.

* * *

Я лишь однажды разговаривала о той ночи – с Итаном. Он приехал повидаться ко мне в университет. Мы встречались в одной чайной в центре города. Я не хотела, чтобы он увидел мою комнату, вещи, которые купили мне Джеймсоны, и фотографии моих друзей. Он бы непременно нашел над чем посмеяться.

Был март, шел дождь со снегом. Туристы кутались в меховые куртки с капюшонами. Я увидела Итана раньше, чем он заметил меня; легкой походкой он двигался по мостовой, держа в руках газету и усмехаясь тому, что видел на последней странице.

– Здесь всегда так тоскливо? – спросил он, и я обрадовалась, что мы обнялись и мне не пришлось придумывать остроумный ответ.

Мы сели у окошка, выходящего на улицу. Первый час мы оба держались на высоте. Разговаривали о моей степени и о странном коллективе в колледже. О его учениках, о том, как много среди них таких, которые напоминают его самого или кого-то из нас. О моих визитах в Лондон, к доктору Кэй. О том, какой шикарный у нее там офис.

– Она процветает за твой счет, – сказал Итан.

Я пожала плечами.

– А ты рассказывала кому-нибудь, куда ездишь? – спросил он и сам же рассмеялся, заранее признавая абсурдность вопроса. – Кто ты есть на самом деле? – добавил он по-киношному драматично.

– Пока нет, – ответила я. – Но, думаю, все-таки скажу.

Он приподнял бровь:

– Вот как? Не ожидал от тебя.

– Ну, у меня здесь друзья, – сказала я.

– Да я ведь не упрекаю тебя, Лекс. Это отличная история. В конце концов, ты единственная попыталась, сбежала и всех спасла.

– Знаешь, вообще-то, я в этом сомневаюсь.

Я размякла, мне было хорошо. Хорошо сидеть с ним вот так и по-дружески болтать. По-дружески – я очень хотела ему доверять.

– Был один случай, – продолжила я. – В самый последний год, в последние несколько месяцев. Я точно не помню. Кто-то еще пытался сбежать. Может быть, Гэбриел. Может, даже Далила. Я слышала шум борьбы на лестнице. Кто-то их остановил. А потом был тот ужасный звук, как будто кого-то – я даже не знаю… Кого-то ранили.

Он заказал еще одну булочку и откусил от нее.

– Ты не помнишь? – спросила я.

Он покачал головой с набитым ртом.

– А на следующий день Отец принес цепи.

– Вот это я помню.

Я отвернулась и посмотрела на падающий дождь, скользящие по стеклу капли искажали картинку за окном, вода собиралась на мостовой, скапливаясь между камнями.

– В ту ночь мне показалось, что я слышала тебя. Я еще подумала, может, это ты их и остановил.

– Я вообще ничего этого не помню, Лекс. В том доме чего только не творилось. Это могло быть вообще все что угодно.

– Но разве не странно, что именно после этого – буквально на следующий же день – Отец изменил подход?

– Лекс, – позвал он.

За то время, что я смотрела в сторону, он изменился в лице.

– Вот скажи мне: сейчас, когда ты уже в университете, когда ты немного повзрослела, не пора ли перестать сочинять?

* * *

Цепи – три миллиметра толщиной, полтора метра длиной, с блестящими оцинкованными концами. В магазине было написано, что их можно использовать для подвесных корзин или для собак. На судебном слушании по делу Матери обвинение несколько раз подчеркнуло этот факт. Еще бы – готовый заголовок. Я часто представляла себе, как именно Отец их покупал. Как он ходил между рядами хозяйственного магазина – возможно, это был B&Q, – выискивая нужные ему инструменты. Что он брал на входе – тележку или корзину? Перебросился ли парой слов с молодым человеком на кассе? Попросил ли пакет для покупок?

Наручники он покупал отдельно, в онлайн-магазине.

Цепи сковали нас полностью. Больше не было вечерних вылазок на Территорию; ночных чтений «Мифов Древней Греции» – тоже. Не было больше «Таинственного супа». Не было возможности высвободиться и сходить в туалет или на горшок, который стоял в нашей комнате. Прежде чем обмочиться в первый раз, я кричала Матери два или три часа, пока позыв не превратился в боль, затем – в агонию. С осознанием того, что сразу после наступит облегчение. Ной хныкал весь день. Шагов Отца я не слышала с самого раннего утра.

– Да где же они? – простонала я Эви.

Низ живот вздулся и горел; я старалась не двигаться. Подтянула колени к животу.

– Все пройдет, Лекс. Держись!

Я заплакала. Я ничего не могла сделать.

– Ничего не пройдет.

Похожее чувство я испытала потом в такси, когда мы с Девлин ехали в аэропорт. Это была одна из наших с ней первых деловых поездок. Шел дождь, дороги оказались запружены водой и транспортом. Плотный ряд машин в каждой полосе. За час мы почти не продвинулись.

– Сколько еще? – спросила Девлин, и водитель рассмеялся. Девлин посмотрела на свои часы и сказала: – Мы опаздываем на самолет.

– Нет. Должен быть какой-то выход… – возразила я.

– Лекс! – воскликнула она и вскинула руку, показывая на машины, стенами стоявшие вокруг нас: – Ты только посмотри.

– А в аэропорт нельзя позвонить?

– Они не станут задерживать самолеты. Даже ради меня.

Снова беспомощность – такая же, как тогда, в нашей комнате на Мур Вудс-роуд, когда под меня струилась теплая моча. Я представила, как наш самолет сдает назад.

– Мы можем заплатить, – сказала я водителю.

Схватила сумочку и стала нащупывать там свой бумажник.

Он снова расхохотался, на этот раз громче.

– Оставьте деньги. Сейчас они никак не помогут.

* * *

– Лекс, – позвала меня Эви.

Ночь. Я забылась сном и не сразу смогла заговорить. Я рассердилась на нее.

– Лекс?

– Что?

– Дэниел больше не кричит.

– Что?

– Уже три дня.

– Откуда ты знаешь?

– А ты не заметила? Тишина. Раньше такого не было.

– Он просто стал старше.

– Но разве это не странно?

– Он просто взрослеет.

– Но он все равно еще крошечный.

– На что ты намекаешь?

– Не знаю.

– Тогда спи.

– Но разве это не странно?

– Эви, все будет нормально.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Молчание длилось так долго, что я уже думала, она опять уснула. Но прошло еще полчаса, и опять:

– А все-таки почему же он не кричит?

Я закрыла глаза и мысленно вызвала образ Дэниела, вот он – маленький, теплый – лежит в родительской постели. Он уже подрос и теперь может спокойно проспать всю ночь.

Глаза Эви, круглые, как у опоссума, смотрели на меня из темноты.

– Не знаю, – сказала я. – Я не знаю.

* * *

Встреча с комитетом закончилась, пора домой. Мы купили кофе, ланч с собой и молча пошли к машине. Солнце просачивалось сквозь облака; там, куда падали его лучи, верещатники загорались бронзовым блеском. Билл припарковал машину около паба, и я взглянула на окно нашей спальни в надежде, что там мелькнет лицо Эви. Окно оказалось закрыто, и ее лицо там не мелькнуло.

– Вы были великолепны! – сказал Билл. – Правда. Мне даже не пришлось ничего добавлять.

– А вы планировали?

– Я, наверное, не так выразился. Я только хотел сказать, что вы произвели на всех очень сильное впечатление.

– Спасибо.

Мимо прошла группа устрашающего вида мужчин с голыми торсами, они оглядели меня с любопытством. Не как девочку А, а как незнакомку, которая надела костюм в самый жаркий день лета. Я вытащила из сумочки темные очки. Теперь я – нездешняя, как впрочем, и раньше.

– Думаю, нам не придется долго ждать. Несколько дней, может – неделю, – сказал Билл. – Ну что – готовы?

Он тронулся с места и, воспользовавшись тем, что на меня теперь можно не смотреть, произнес:

– Ваша мама гордилась бы вами.

Я не ответила. Его слова сели с нами в машину, как какой-то мрачный пассажир.

После обнародования нашей истории дом странным образом сам сделался героем новостей. Мать попросила его продать, когда ее арестовали. «Кайли Эстейтс» – компания, которая находилась в одном из соседних, оканчивающихся на «-филд» городков, разместила следующее объявление: «Мур Вудс-роуд, 11. Отдельный дом для семьи, с четырьмя спальнями и прекрасным видом из окон, центральная улица города в шаговой доступности. Имеется небольшой, готовый к ландшафтным работам сад. Возможно, потребуется некоторый ремонт». Несмотря на то что в течение нескольких недель события, происходившие в доме, нигде не упоминались, объявление не вызвало большого интереса. На фотоснимках виднелись грязные ковры, облупившаяся краска и верещатники, захватывающие сад. В конце концов один местный журналист вытащил нашу историю на поверхность. «Дом Кошмаров выставлен на продажу и позиционируется как дом для семьи». После этого «Кайли Эстейтс» затопила волна интереса. Люди спрашивали – нельзя ли посмотреть на дом в сумерках; они приходили с камерами; пытались отодрать кусок обоев, чтобы унести с собой. Затем объявление удалили, и дом начал гнить.

Мы свернули на Мур Вудс-роуд, и Билл, переключив передачу, сбросил скорость.

– Вы знали соседей?

– Нет. Но вот здесь паслись лошади. По дороге из школы домой мы останавливались и разговаривали с ними. Но они нас не запоминали.

– Вы что, кормили их?

– Кормили? Нет. – Я рассмеялась.

За окнами машины молчаливо вырос дом.

– Кормить их мы никак не могли.

Билл вырулил на подъездную дорожку и заглушил мотор.

– Выходить будете? – спросил он.

Каркас дома возвышался на фоне белого неба. Стекла были или разбиты, или отсутствовали. В окнах спален на втором этаже болтались обрывки штор. Крыша провалилась внутрь и выглядела как чья-то физиономия после удара.

– Конечно, – ответила я.

Здесь оказалось прохладнее – со стороны верещатников дул ветер, знаменуя собой конец лета. Я дошла до стены и взглянула на сад. Кучи мусора и сорняки по пояс. В траве запутались старые обертки и обрывки тканей, в которых невозможно было распознать одежду. Круги выжженной земли остались там, где разводили костры местные подростки. Билл стоял у парадной двери и что-то говорил, но из-за ветра я не смогла разобрать слов. На пороге лежало несколько цветочков, завернутых в прозрачный целлофан. Я тронула их ногой. Карточку читать не стала.

– Люди до сих пор приносят цветы, – сообщил Билл. – Это так трогательно.

– Разве?

– Мне кажется, да.

Когда я лежала в больнице, происходило то же самое. Мою палату завалили новыми игрушками и ношеной одеждой. И букетами белых цветов. Как будто я умерла. Доктор Кэй попросила медсестер рассортировать все это и прикрепить ярлыки. Категории следующие: «Приемлемое», «От души, но мимо», «Нечто сумасшедшее».

– Как вы думаете, они поняли суть дела и что из этого может получиться? – спросила я. – Я имею в виду – комитет?

– У них есть цифры.

– Да, цифры есть.

– А вы все так и представляли? – спросил Билл и энергично стукнул по двери.

Мне вдруг захотелось напугать его и сказать: «А вы не хотите посмотреть, что там внутри?»

– Нет. То есть я никогда не представляла.

«А вот он представлял», – подумала я.

Он часто себе это представлял.

Я подошла к машине и взялась за ручку двери, ожидая, когда он разблокирует замок.

– Когда вы приедете в следующий раз, все уже будет снесено, – сказал Билл.

– В следующий раз? – переспросила я.

По дороге назад, когда мы доехали до конца Мур Вудс-роуд, я указала на место сразу за перекрестком.

– Вот здесь меня и нашла та женщина. В тот день, когда мы освободились.

– Прямо на этом самом месте?

– Да, где-то здесь. Знаете, что она сказала потом, когда у нее брали интервью? Она подумала, я – упырь какой-то. Так и сказала. Подумала, будто я – мертвец.

Я приготовилась мило улыбаться. Такое выражение лица я обычно делаю, когда прохожу контроль в аэропорту или даю интервью. Или когда мне что-то нужно.

– Можно задать вам вопрос?

Он взглянул на меня и отвел глаза.

– Почему Мать выбрала исполнителем воли именно меня?

– У меня нет ответа на этот вопрос.

– Да бросьте, Билл. Вы помогали мне, организовывали встречу, договаривались со специалистом по завещаниям. Вы должны были очень хорошо ее узнать, чтобы так заморочиться со всем этим.

– Но это ведь моя работа.

– Разве?

Он шумно выдохнул, щеки у него сдулись. Я порадовалась, что за рулем сидит он и мне можно рассматривать его сколь угодно пристально.

– Ну хорошо. Мы с ней действительно очень ладили. И я на самом деле хотел ей помочь. Вы просто не представляете себе, насколько она была беззащитна. Вся эта злоба, с которой она столкнулась, лишь потому что осталась жива. Но вы, наверное, не захотите об этом слушать. О размере камеры, о насилии, о матерях, которых она встречала в столовой…

– Нет. Не захочу.

– И это все-таки моя работа. Я всегда думал, что стану специалистом по правам человека. И так буду помогать людям. Буду барристером[44]. Думаю, на это у меня просто не хватило ума. В Лондоне сразу после университета я ходил на все собеседования подряд. И нет, моих способностей и близко не хватало.

Мне представился Джей Пи, поднимающийся по огромной каменной лестнице, с зажатыми в руке документами, – вот уж кому ума точно было не занимать.

– А эта работа тоже дает мне возможность помогать. Помогать людям, которые, как все считают, не заслуживают никакой помощи.

Его ладони оставляли на руле влажные отпечатки.

– Как бы то ни было, если вы спрашиваете меня, я отвечу: я думаю, что она уважала вас больше всех.

– Правда? – произнесла я. – Не ожидала. Нет, правда, для меня это настоящий сюрприз.

Я заставила себя рассмеяться, хотя ничего смешного не видела. Больше всего мне хотелось ударить Билла.

– Мне кажется, она пыталась. На самом деле пыталась. Она говорила о той стипендии, на которую вы могли претендовать, когда учились в школе. Рассказывала, что не одну неделю пыталась достучаться до вашего отца, капала ему на мозги, как она это называла. Говорила, что ей приходилось хитрить, всегда приходилось хитрить.

Мы проехали мельницу и свернули обратно к городу.

– Уж что-что, а хитрить она умела, – сказала я. – Этого у нее было не отнять.

– Знаете, что она сказала, когда я предложил связаться с вами? Когда она уже умирала? Я предположил, что вы можете приехать, если я вам сообщу обо всем. А она ответила: «Нет, нет, Лекс для этого слишком умна».

Краска залила его шею и щеки до самых ушей, на меня он больше не смотрел.

Я старалась придумать, о чем бы таком приятном нам поговорить остаток пути. Мне представилось, как через несколько часов он придет домой, где в микроволновке уже разогревается его ужин. Вцепится в рубаху и брюки, стащит их с себя и успокоится – благоразумно, в одиночестве – в своей тихой спальне. «Стерва неблагодарная». Хотя так он вряд ли подумает.

Он не стал выходить из машины, чтобы попрощаться. Я выбралась и встала на тротуаре, глядя на него сквозь открытое окно. Я вся вспотела в рубашке и костюме и стояла, обняв себя за плечи – чтобы он не увидел пятна.

– Я очень ценю вашу помощь, Билл. Но впредь не смогу ее принимать.

Он не смотрел на меня, его глаза не отрывались от скучной дороги.

– Ваш отец, – вдруг произнес он. – Вы думали когда-нибудь, что он с ней делал?

– Знаете, я как-то и без этого всегда находила, о чем подумать.

Эви ждала меня в комнате над пабом, такая крошечная на фоне двух кроватей. Бледная, ссутулившаяся, она все же улыбнулась мне, когда я вошла.

– Расскажи мне. Расскажи мне все.

– Как ты себя чувствуешь?

– Да все пройдет скоро. Ну же, Лекс?

Пока я принимала душ, она сидела в углу ванной, уперевшись позвонками в радиатор. Я поведала ей весь свой день, начиная с туалетной кабинки, жестикулируя в струях воды и выныривая время от времени, чтобы увидеть выражение ее лица.

– Ты их сделала, – произнесла она.

– Абсолютно.

Я рассказала ей о Билле.

– Как Мать ухитрилась обаять его?

И, наконец, о доме – она промолчала в ответ.

– Мне нужно снова там побывать, – сказала Эви. – А ты? Что ты почувствовала?

– Ничего, – ответила я.

– Фирменный ответ Лекс: «Ничего».

– Ну я не знаю, что тут можно еще сказать, – дом и дом. Ну теперь-то ты можешь рассказать мне, как ты себя чувствуешь?

– Так себе.

– Аллергия на Холлоуфилд? – Я пошутила, но Эви задумалась всерьез.

– Не знаю. Это началось, когда мы приехали. Это что-то вроде страха, я думаю. Ужас.

– Мы можем уехать, завтра же. Пожить в Манчестере или вернуться в Лондон. Поищи гостиницу…

– Нет, Лекс, я устала. Давай завтра.

– Хорошо, давай завтра, но первым делом, прямо с утра.

Я сходила в бар за бутылкой вина, и мы распили ее, сидя на стульях около окна в нашей комнате, ожидая, когда начнется гроза. Со стороны верещатников дул ветер, напитанный влагой тех мест, откуда он прилетел. Небо приобрело цвет песка. Я укутала Эви покрывалом и положила ноги на подоконник. Люди на центральной улице выходили из магазинов и спешили к своим машинам. Славно было сидеть вот так – внутри, вдвоем, и день уже близится к концу.

– Я переживала за тебя, – сказала я.

– Я просто устала, – ответила Эви.

– Ты такая маленькая, тебе нужно побольше есть.

– Ш-ш-ш. Расскажи мне лучше сказку, как раньше.

– Однажды в темную ночь началась гроза…

Она засмеялась.

– Счастливую сказку.

– Счастливую? Ну ладно. Жили-были четыре брата и три сестры.

– Не знаю, хочу ли я эту сказку, – она взглянула на меня, приподняв бровь, – мне почему-то кажется, что я уже знаю, чем все закончится.

– Ну а если они будут жить на берегу моря? В большом деревянном доме, прямо на пляже?

– Уже лучше.

– Их родители много работают. Папа занимается небольшим бизнесом, связанным с информационными технологиями, а мама работает редактором местной газеты.

– И она пережила волну сокращений среди журналистов?

– Их веб-сайт выглядит просто потрясающе. Ее муж разработал его.

– Ну тогда конечно!

– Дети то дружат, то нет. Все детство они проводят на пляже. Много читают. Каждый из них хорош в чем-то своем. Самый старший – самый умный…

– Неправда…

– …самый умный. У него свои соображения насчет того, каким должен быть мир. И аргументы у него тоже…

– Девочки. Расскажи о них.

– Ну, одна из них неописуемо красивая, пошла в мать и работает на телевидении. И кто угодно выложит ей все свои секреты. Она знает, чего хочет от жизни, и точно знает, как этого добиться.

– А две другие?

– О, они еще толком не определились. Одна из них хочет стать художницей. Другая сама не знает, кем бы ей хотелось стать. Может, академиком. Может, девушкой по вызову. А может, даже юристом. У них еще куча времени, чтобы все обдумать.

– Они смогут стать, кем пожелают.

– Точно. Но прежде, чем решить окончательно, они уедут из деревянного дома и отправятся путешествовать по свету. Из прочитанных книг они наметили список мест, которые хотели бы посетить. Они будут путешествовать много месяцев или лет.

– Воплощать мечты.

– Затем приедут куда-нибудь поближе к дому, в маленький незнакомый городок, больше похожий на деревню.

– А он не может случайно называться Холлоуфилд?

– Он называется Холлоуфилд.

– Хорошо.

– Оттуда до их дома еще около дня пути. Но они очень устали. Им нужно передохнуть. Они снимают комнату, где их настигает странное чувство – плохое, – как будто им не стоило туда приезжать. Как будто им там не рады. Или, возможно, как будто они уже бывали здесь раньше.

– И что же?

– Ничего. Они сидят у окна в тревоге, пытаются разобраться в себе. Наутро они соберут вещи и отправятся дальше.

– А они хоть знают, как им повезло?

– Нет. Не думаю.

– Как бы я хотела сказать им об этом.

– Не нужно. Пусть живут как живут.

– Ох, Лекс, я так устала.

– Ладно. Хватит нам уже болтать.

Я посмотрела на нее и увидела, что она как будто уменьшилась, стала выглядеть лет на двенадцать-тринадцать. Послышался шум грозы, вдоль центральной улицы надвигалась стена дождя. Я закрыла окно, уложила Эви на кровать и села у изголовья, охраняя ее сон и глядя на то, как в комнате становится темно.

* * *

Ночь. Мать. Сгорбившись, сидит у меня в ногах. Она схватилась руками за голову, пальцы у нее распухли и покрыты коркой застарелой грязи. Прежде чем заговорить, я прислушалась к дыханию Эви. В комнате так холодно, что его можно даже увидеть. В темноте белеют вытянутые над головой истощенные руки.

– Мам, – окликнула я ее.

– О, Лекс…

– Мам, – повторила я, – нужно что-то делать.

И я разревелась. Я гордилась тем, что я так редко плакала, прямо как мои любимые герои. Но мне это давалось тяжелее, чем им. Даже мысли о слезах нельзя было допускать, а в тот раз я спохватилась слишком поздно.

– Пожалуйста! – сказала я.

– Временно, – ответила она, – это все только временно.

– Эви голодает. И еще у нее этот кашель и…

– Не знаю, могу ли я что-нибудь…

– Ты можешь. Кое-что ты можешь.

– Что? Что я могу сделать?

– Ты же выходишь в магазин. Ты пойдешь, может быть, завтра. Может, послезавтра. Ты можешь все подстроить. Подойти к кому-нибудь – к кому угодно. И просто начни говорить. Ты можешь рассказать об Отце. Ты можешь просто – ты можешь объяснить. Ты можешь объяснить, что все вышло из-под контроля. Рассказать, как он начал меняться. Ты можешь сказать им, что боишься. Можешь рассказать – о Дэниеле. – Рыдание рвалось у меня из горла. Я проглотила его. – Пожалуйста!

Она покачала головой и сказала:

– Да разве они поймут?

– Просто все вышло из-под контроля. И все.

– Да. Все должно было быть не так, Лекс. Ты же понимаешь. Мы просто хотели вас защитить. Всего лишь. Мы не видели другого выхода…

– Да. Я это понимаю. У Отца была мечта. И когда все пошло не так…

– Все началось задолго до этого, Лекс. Намного-намного раньше.

– Вот и расскажи все это, – сказала я. – Только поскорее. Обязательно поскорее.

Она коснулась моего плеча, затем лица; от прикосновения ее руки в ямочке между подбородком и краем челюсти остался холодок.

– Может, я так и сделаю. Может быть, сделаю.

Разумеется, она не сделала ничего.

Итан у нас в комнате, в руках у него какая-то розовая ткань.

– Вы должны надеть это, и еще вымыться, – сказал он.

У него был ключ от наручников, и, когда брат склонился надо мной, я вцепилась в его руку. Итан покачал головой.

– Если ты попытаешься что-то сделать… Отец просто убьет нас – и тебя, и меня. Не сегодня, Лекс.

– Тогда когда?

– Я не знаю.

Я села на кровати и потянулась. Мышцы словно сдвинулись и заныли. Едва освободившись, Эви ринулась через Территорию – ко мне на колени; она обхватила меня руками за шею и повисла, как ленивец на ветке.

– Это ненадолго, – сказал Итан. – Я бы не обольщался.

На нем была какая-то старая странная одежда. Двубортный пиджак с пыльными плечами и пристегивающийся галстук-бабочка. Такому костюму не удивишься на процедуре эксгумации.

– Выбирайте, кто из вас пойдет в ванную первой, – произнес Итан.

Оставив Эви в комнате, Итан запер дверь и на лестничной площадке взял меня за локоть. Я решила, что он хочет меня поддержать, но стоило мне пошевелить ногами, я тут же почувствовала, как он сжал пальцы, и поняла – поддержка здесь ни при чем. В ванной он вклинил башмак между дверью и косяком и стал ждать.

– Ты же знаешь, что я не могу просто оставить тебя.

Я ступила на кафель и заглянула в ванну. Прохладная вода, уже не единожды использованная, серая от грязи, смытой с других тел. Я повернулась к Итану и, прежде чем он успел отвернуться, начала стаскивать футболку через голову.

– Не можешь так не можешь, – сказала я.

Забравшись в ванну, я прижала коленки к груди и стала водить растрескавшимся обмылком по рукам и ногам. По сравнению с ванной я была белее. Когда у меня застучали зубы, я выбралась и вытерлась мерзким полотенцем, которое лежало на раковине. Итан, все еще стоявший ко мне спиной, подал мне розовую ткань – платье с закрытым горлом, ниже колена в длину.

– Что это? – спросила я. – Итан, что это?

Он чуть обернулся ко мне – так, чтобы прошептать:

– Он называет это церемонией.

– Уже все, – сказала я. – Можешь поворачиваться.

– Видок у тебя смехотворный.

– А у тебя видок как у мертвеца.

Я сидела на кровати, ждала Эви и пыталась составить план. Я слышала, как она кашляет в ванной. Внезапно появившийся шанс поверг меня в ужас. Я отогнула уголок картона, закрывающего окно. За ним виднелась лишь черная синева сгущающихся сумерек, да бил в стекло дождь.

Дверь снова распахнулась – фуксия.

– Тебе нравится? – спросила я Эви.

Она вздернула бровь. Вздергивать брови – мы тренировали с ней это бесчисленными днями.

– Нет. Мне тоже не нравится.

В нарядных платьях мы спускались по лестнице. Мокрые волосы Эви, идущей впереди, хлопали между лопаток. Из гостиной лился приглушенный мягкий свет – весь остальной дом погрузился во тьму. Мы пришли самыми последними. Мебель в комнате переставили так, что получилось подобие церковного придела: диваны стояли друг напротив друга, и над всем этим возвышался Отец. Он соорудил себе странную кафедру: кассетный магнитофон и Библия; двойной листок, исписанный от руки, и кустик вереска. Гэбриел и Далила уже сидели на диване, и между ними – Ной. Глядя на них, я поняла: наш конец близок. Кости, выпирающие из-под одежды, глаза – огромные и дикие. У Гэбриела что-то с лицом, оно деформировано, как будто сдвинулись кости. «Где же Дэниел?», – подумала я, и эти слова сложились у меня в голове в припев: где – же – Дэ – ни – ел.

– Добрый вечер всей нашей скромной компании, – прогремел Отец.

Он взял листок и закрыл глаза. Я попыталась проникнуть под его веки. Он обращался к «Лайфхаусу», к разгоряченной толпе, окружающей его плотным кольцом, к детям, которых взрослые держали высоко на руках. Кому не хватило места внутри, выливались на центральную улицу, препятствуя движению транспорта.

Отец открыл глаза и сказал:

– Мы так невероятно одиноки. Но это неизбежно. Если люди не избегают тебя, значит, ты не живешь, как велит Господь. Если тебя не допрашивают, не изолируют или не преследуют, значит, ты не живешь, как велит Господь. Это наш крест. Но знаете, мне никогда не приходилось нести его одному.

Он нажал на кнопку воспроизведения. Раздалось шуршание крутящейся кассеты, и прекрасная, грустная песня заполнила комнату. Она не была религиозной, просто старая песня о любви, осколок того мира, который существовал вне нашего дома и до сих пор вращался. Я не слышала музыки так бесконечно давно, что поддалась ей, дала себя убаюкать. Отец смотрел на дверь. Я взглянула на него и увидела: он плачет.

Из коридора к нам медленно шла Мать, одетая в свадебное платье, которое я видела на пожелтевших жизнерадостных фотографиях. Платье с тех пор тоже пожелтело, и ее тело теперь вываливалось из него. Когда она проходила мимо, шифоновый подол щекотнул мне ногу; до этого мгновенья я сомневалась, реальна ли она. Мать не смотрела ни на кого из нас. Она не отрывала глаз от алтаря, она возвращалась к Отцу.

Стоя сверху, Отец взял ее руки в свои.

– Вот уже двадцать лет мы женаты, – произнес он треснувшим голосом. – Я любил тебя в самом начале. И буду любить до самого конца.

Он привлек ее, несопротивляющуюся, к себе, обхватил руками. Спрятал в своих объятиях. Ее лицо то попадало в свете лампы, то выныривало из него, становясь то золотым, то серым; какие-то чувства пробегали по нему – не по поверхности, глубже, – но ни одно из них не выливалось в конкретное выражение.

Отец включал эту песню снова и снова.

– Вставайте, – говорил он. – Все вставайте. Все вместе.

Мы с Эви танцевали, прищелкивая пальцами, кружили юбками. Она все норовила присесть на диван, чтобы отдохнуть. Далила крутилась между родителями, поглаживая платье матери.

Я приплясывала, приближаясь все ближе и ближе к порогу, поглядывая на дверные замки. Пять шагов. Секунда, чтобы откинуть щеколду. Еще две, чтобы снять цепочку. Я качнулась ближе к коридору. Теперь уже четыре шага.

Я смотрела на закрытые глаза Отца, губами он прижался к волосам Матери. Вдвоем они медленно вращались в противоположном от меня направлении. У меня будут эти секунды.

Я сделала шаг из комнаты в темное пространство между кухней и входной дверью. Вот он – сжимающий тело, бьющий в живот удар адреналина. Я смотрела на замки.

– Лекс, – послышался голос Матери. – О, Лекс.

Танцуя, родители развернулись, и она увидела меня. Они отлепились друг от друга, и что-то мрачное заполнило пространство между ними. Отец потянулся и выключил музыку. Мать стояла, протянув ко мне руки ладонями вверх, и ждала, чтобы я вложила в них свои руки.

– Давай останемся здесь, – сказала она. – Так, как сейчас.

Отец изучал маршрут моего танца, как будто я оставила следы на ковре. Его улыбка стала другой.

– Вообще-то, я думаю, что вам уже пора спать.

Он кивнул Итану, и тот начал собирать нас. Сперва меня и Эви, которая сидела, держась за диван, и тяжело дышала.

– Идем, Эви.

Он взял нас сзади за шею и повел наверх. Прежде чем перешагнуть порог, Эви схватилась рукой за косяк и попятилась обратно в комнату.

– А где Дэниел? – спросила она.

– Спит, – ответил Отец.

Мать кивнула в такт, как будто музыка все еще звучала. Не соглашаясь, но повторяя слова старой песни:

– Да, да. Он спал.

Мы спали все больше и больше. Скудный зимний свет укорачивал дни. Эви просыпалась по ночам от кашля и сотрясалась в своих цепях. «Спи, спи», – что еще я могла ей сказать? Разум начинал меня подводить: спасители являлись из черноты, приносили воду, чистые простыни, хлеб. Мисс Глэйд, тетя Пэгги – они что-то мягко шептали на странных языках, которых я не понимала.

Иногда я видела Мать. Я думала о том времени, когда она любила нас больше всего, – когда мы были внутри нее, безмолвные, целиком принадлежащие ей. Я мысленно позволяла ей ухаживать за собой. Иногда она приносила молоко, остатки еды. Она кормила нас с рук. В другой раз она держала полотенце и пластиковый тазик с водой. Она опускалась на колени перед моей кроватью. Разговаривала тихонько сама с собой, как будто тоже была ребенком. Полотенце тем временем скользило по моему телу не переставая – между ключицами и ребрами; по кожаным мешкам на груди и ягодицах – пустым, но еще не сдувшимся, ожидавшим, чтобы их заполнила плоть; и дальше вниз – между ног, где всегда что-то происходило, и я стыдилась. Мое тело не могло пресечь попытки оставаться человеческим. В такие моменты, смягченная нежностью Матери, я понимала, что значит сдаться. Не думать больше о побеге, о том, как защитить Эви, о том, что нужно быть умной. Как это было бы хорошо. Я бы скользнула во все это, как в чистые простыни.

* * *

Хрупкие, темные сны. Я пробудилась в холодном поту и стала шарить рукой по постели в поисках Эви. Дальше, дальше. Край матраса. Я села, стала теребить одеяло. Холодное, несмятое пространство. Ее не было.

– Эви?

Я сорвалась с постели, бросилась через комнату к выключателю возле двери. Жаркая комнатушка, в которой всё на виду, – пустая. Всюду душно и кислый запах бара. Свет в ванной не горел, но я все равно распахнула дверь и затем отдернула шторку.

– Эви?

Я оделась. Внизу у кассового аппарата сидела хозяйка. Пахло перегаром.

– Извините, – обратилась я к ней.

Она взглянула на меня и ничего не ответила.

– Моя сестра не выходила?

На барной стойке были разложены стопки мелочи. Хозяйка нахмурилась. Я прервала ее подсчеты.

– Моя сестра. Мы приехали вместе. Она спускалась на завтрак сегодня.

– Что? – Хозяйка посмотрела на свои руки.

Ее ладони были грязными от банкнот. Она как будто не хотела отвлекаться, пока не зафиксирует что-то в уме – итоговую сумму, видимо. Покачала головой.

– Никто не проходил.

Я проверила комнату, где мы завтракали. Дошла до туалетов и открыла все три кабинки. Вернулась в наш номер. Смятое одеяло и никакой записки. Улицы, ведущие к дому, возникли у меня перед глазами. Поворот – и Мур Вудс-роуд, поднимающаяся к верещатникам. Я надела туфли.

Дорога пустовала. Вода капала с крыш, словно из-под крана, журчала ручьями в канализации у меня под ногами. Темнота и свет фонарей. Два часа ночи, весь город спит. Даже пьяные разошлись.

«Мне нужно там побывать», – так она сказала.

Машина, которую мы взяли напрокат, так и стояла на парковке, влажно поблескивая. Эви пошла пешком. Больная, запутавшаяся, во что бы то ни стало стремящаяся попасть в дом. Я буду там через двадцать минут. Может, через полчаса. Она не в себе. Я могу успеть перехватить ее прежде, чем она дойдет до Мур Вудс-роуд.

Я пошла посередине дороги, ступая по белой линии разметки. Отражение в темных витринах подрагивало, повторяя мои движения. Магазины кончились, и я последовала дальше – вниз, к реке. Ее шум стал слышен еще до того, как показался мост.

Упавшие в реку ветки неспешно барахтались между берегами, вода бугрилась и вспенивалась, набегая на камни и брошенные магазинные тележки.

Я миновала мельницу, за которой кончался город, и стала подниматься вверх по дороге.

С деревьев до сих пор летели капли. Справа и слева от дороги расстилались во тьме пустые поля. Всюду пахло влажной слежавшейся землей, как будто что-то пробуждалось от долгого сна. Я внимательно оглядывала каждый поворот, ища ее – тоненькую фигурку, устремленную в ночь. Я думала, что успею перехватить ее раньше, но вот она – Мур Вудс-роуд, уже прямо передо мной. Последний фонарь, круг света под ногами – я остановилась на самом его краю.

Ночью все кажется страшнее.

Я вспомнила о простых вещах, дающих ощущение надежности и комфорта: телефон в кармане, грядущие посиделки с Кристофером и Оливией, уже в понедельник или во вторник мы будем сидеть с ними в брызгах уходящего лета, и я расскажу всю эту историю.

– И тогда, – скажу я им, а они будут сидеть, непременно раскрыв рты, и, как это и положено друзьям, показывать, что им страшно интересно, – я направилась к дому.

Я осветила телефоном кольцо дороги перед собой. Уже совсем недалеко.

Всякий раз, вспоминая день побега, я была уверена, что бежала минут десять или даже больше. На самом деле до дома оказалось всего несколько сотен метров. Я шла мимо поля, на котором когда-то паслись лошади, светя через изгородь телефоном. Слабый луч выхватывал клочок потрескавшейся земли и упирался в темень. «Это абсурд, – думала я, – лошади давным-давно умерли».

– Эви! – крикнула я в поле.

Вернулась обратно, к дороге. Здесь всегда так тихо. Слишком тихо для того, чтобы забрести сюда случайно. Нашему молодежному центру потребуется реклама. Это нужно будет иметь в виду при распределении финансирования.

Дом молчаливо ждал, за давно гниющими деревянными стенами маячили комнаты. Ступив на подъездную дорожку, я оказалась прямо перед ним и остановилась.

– Эви? – крикнула я, и затем еще раз, уже из всех сил: – Эви!

Парадная дверь была заколочена по всей ширине. Я перешагнула через цветы и надавила на нее, сначала руками, затем всем своим весом. На руках у меня осталась отколупнувшаяся краска, но дверь не поддалась.

Оставалась кухня.

Следуя вдоль стен, я пробиралась по мокрой траве. Заднюю дверь к косяку прижимала петля висячего замка, но он весь проржавел и оказался сломан, поэтому легко разломился у меня в руках. Замок упал в траву, дверь распахнулась.

* * *

Есть такие вещи, забыть о которых не позволяет тело.

Как-то раз, ближе вечеру, к нам в комнату заглянул Отец. Я услышала, как в замке́ повернулся ключ. Отец пришел с улицы, от него пахло морозом. Лицо у него было румяным и счастливым.

– Девочки мои, – сказал он и погладил каждую из нас по голове.

В те дни он уже меньше разговаривал о Боге. Говорил о более скромных вещах. Сказал, что собирается устроить нам каникулы. Мы же никогда не летали на самолетах. Это следует исправить. Помним ли мы выходные в Блэкпуле? Каким бывало море по утрам? Я кивнула.

– У нас снова будут футболки. На этот раз совсем другие. У нас будет семь футболок.

«Шесть», – мысленно сказала я.

– Наша семья так много испытала, – продолжил он, и, когда я повернула голову, чтобы взглянуть на него, стоявшего у окна, лицом к скудному свету, я поняла: он действительно в это верит.

Я посмотрела на Эви, которая лежала напротив, – она качала головой, не отрывая глаз от моей кровати. Ее тело согнулось от ужаса.

Я проследила за ее взглядом. Вот оно: из-под матраса торчал уголок книги.

Наши «Мифы».

Отец обернулся к нам.

Он присел на мою кровать. Под тяжестью его тела матрас просел, и я скатилась к нему. Он запустил пальцы в мои волосы.

– Александра, – произнес он. – Куда бы нам поехать?

Я закрыла глаза и сказала:

– Я не знаю.

– Но ведь вы с Итаном знаете всю географию, разве нет?

– В Европу, – предложила Эви.

– Гляди-ка, вот Эви знает, куда бы ей хотелось. Тебе нужно подумать получше, Александра.

– Или в Америку, – снова вмешалась Эви. Глазами, мокрыми от страха, она старалась приковать его взгляд к себе и сама дрожала от своего мужества. – Там у них Дисней.

– Да. Тебе бы там понравилось, правда? – спросил Отец.

– Да, – ответила я.

Он вздохнул и поднялся.

– Девочки мои, – повторил он и нагнулся, чтобы меня поцеловать.

Не успели его губы коснуться моего лица, как я почувствовала, что он замер.

– А это еще что?

Он взял книгу за уголок и вытащил ее. Красочная обложка, золотистые страницы. Он раскрыл ее посередине и бездумно уставился в текст, как будто не в силах его понять. Выражение его лица менялось – шок перерастал в торжество. Это походило на какое-то безумие, как будто на него снизошло откровение, и я вспомнила Джолли на церковной кафедре. Но Джолли только притворялся безумным. С Отцом дело обстояло иначе.

– Все несчастья нашей семьи. И теперь мы знаем причину.

«Покончить с этим, – подумала я. – Побыстрее. Как это будет? Сможешь ли ты это выдержать? Выдержать с дерзостью. Есть ли это в тебе? В тебе, всегда стремящейся угодить».

Он обхватил мою шею ладонью. Поверх его рук я увидела, что Эви, вся напряженная, бьется в своих цепях. «Не смотри! – хотела я сказать. – Ты не сможешь этого забыть».

Эви такая маленькая. Такая хорошая. Мне вдруг стало очень важно, чтобы она не смотрела – одна из немногих оставшихся важными в тот миг вещей. Я старалась передать мысль взглядом, но это оказалось невозможным. Она все билась и билась.

– Ты хочешь умереть? – спросил Отец. – Умереть и попасть в ад?

Он швырнул меня обратно на матрас.

Притворяться стало незачем, и я расхохоталась:

– А где мы сейчас? Ну же, где, по-твоему, мы сейчас?

Он вышел из комнаты, весь дрожа. Считаные секунды, что оставались до его возвращения, я смотрела на Эви.

– Лекси, – взмолилась она.

– У тебя все будет хорошо, – произнесла я. – С тобой все будет нормально, Эви.

– Ох, Лекс!

– Ничего. Только пообещай мне, что ты не будешь смотреть.

– Я постараюсь.

– Нет, Эви!

– Хорошо. Обещаю.

– Вот и ладно.

Он вернулся, неся в руке какую-то штуковину. Что-то вроде деревянного бруска. «Это от распятия, – подумала я. – Со стены на кухне». Из «Лайфхауса». Он склонился надо мной и освободил мне руки – последняя нежность. Я подтянулась, чтобы оказаться с ним лицом к лицу.

– Господи, – сказал он. – Господи, я любил тебя.

Он ударил меня в живот, и что-то внутри сокрушилось, взорвалось, сместилось. Потом я почувствовала, будто мое тело вскрылось, ощутила немую уязвимость всех нервов, всех органов.

Вот и все.

После этого Эви перестала разговаривать, и я поняла, что скоро – даже совсем скоро – нам придется спасаться.

* * *

Холод и сырость. Пол проминался, оставшиеся куски линолеума сдвигались у меня под ногами. Я ступала по сорнякам и проросшей траве – кое-где в доме уже хозяйничали верещатники. Отовсюду слышался звук падающих капель. Луч фонарика сквозь темноту выхватывал наросты плесени, свисающие с потолка и достающие до поверхностей кухонной мебели, вернее, ее остатков: до плиты с кровавыми пятнами ржавчины, до холодильника, валяющегося на полу. Пылинки порхали в воздухе, оставаясь невидимыми до тех пор, пока их не настигал луч фонарика.

Из коридора выбежала крыса, я вильнула от нее, напугавшись до того, что даже не взвизгнула. Интересно, а может, и Эмерсон был крысой, а мы называли его мышкой лишь потому, что с мыслью о крысе стало бы страшно спать по ночам?

– Эви? – позвала я. – Отзовись, Эви?!

Я прошла мимо гостиной и направила свет фонарика на лестницу. Там было очень темно. Луч выхватывал первые несколько ступенек и растворялся в черноте. Я опустилась на колени, чтобы осмотреть лестницу. Первый слой древесины сгнил, обнажив то, что находилось снизу – мягкое, пожелтевшее и разлагающееся. Я вжалась стену, перенеся на нее большую часть своего веса. Тело сделалось твердым, и – ступенька – вдох – я двинулась наверх.

В комнатах надо мной скрипели половицы.

Вот и лестничная площадка, двери друг напротив друга.

Я остановилась на пороге комнаты Далилы и Гэбриела. За шумом воды слышался другой звук – бульканье. Дом выдавал свои тайны. Первая несчастная спаленка, темень в углах такая густая, что ей не страшен и фонарик. Со стен отслаивается краска. Ветер промчался по дому, и дверь качнулась, но я успела поймать ее прежде, чем она захлопнулась.

Сзади меня, на другом конце лестничной площадки, послышался какой-то шум. Сердце колотилось у меня в голове, руках, животе. Придерживая дверь, я обернулась и посмотрела в противоположную сторону коридора.

– Эви?

Дверь нашей спальни была закрыта.

Я пересекла лестничную площадку, стараясь не думать ни о чем и уверенная в том, что любое воспоминание способно материализоваться из ночной тьмы.

Я вытянула руку, ослепительно-белую в свете фонарика, и приоткрыла дверь спальни.

Я знала: в комнате что-то осталось. Кровати изъяли много лет назад в качестве улик; на стенах, возле которых они стояли, остались лишь белые следы. Территория превратилась в пустырь. Ковровое покрытие и стены истлели, обнажив плоть и скелет дома – белый гипсокартон и деревянные лаги под ногами. В том углу, где стояла кровать Эви, сгорбившись, неподвижно сидел кто-то жуткий и маленький. Когда луч фонарика настиг его, он вздрогнул. Я больше не боялась. Это была она, и она ждала меня.

– Эви, – сказала я.

– О, Лекс, – ответила она. – Я никогда не покидала этой комнаты, неужели ты до сих пор не поняла?