Я уехала из Англии осенью. В начале октября, высоко подняв воротник, я прошагала по Сохо до «Ромилли Таунхауз» и забрала оттуда свои вещи, которые служащие гостиницы, после того как я отправилась в Холлоуфилд, собрали в чемоданы и положили в комнату для хранения.

– Как провели время? – спросила меня администратор.

Я открыла было рот, чтобы ответить ей, но передумала. По тому, как она смотрела на меня, я поняла: она знала. В гостинице трудно сохранить тайну.

– Насыщенно, – ответила я.

– А что же теперь?

– А теперь, – сказала я, – свадьба.

* * *

К утру я оказалась в больнице – полулежала на койке, опираясь на подушки, среди жужжания аппаратов и болтовни медсестер. Это была не та больница, в которую меня привезли сразу после побега, но в первые неясные минуты я решила, будто это она. Вокруг стоял сладковатый лекарственный запах, который так успокаивал. Я вытянула руку к потолку и посмотрела на нее, убеждаясь – она не прикована. Доктор Кэй тоже посмотрела и кивнула.

Она ждала моего пробуждения. Бледная и постаревшая. Красивое платье кремового цвета беспомощно болталось на ней, обнажая морщины на шее. У меня никак не получалось совместить ее нынешний образ с образом той женщины, которая сидела у моей койки, когда я была ребенком.

Она стала похожа на какого-нибудь мирового лидера в самом конце своего правления. Мы посмотрели друг другу в глаза, и она улыбнулась, правда, не слишком убедительно.

– Лекс.

– Мы в Холлоуфилде?

– Недалеко от него.

– Где меня нашли?

– На полпути между городом и вашим старым домом. Рабочий фабрики возвращался с ночной смены. Думаю, он нашел тебя неподалеку от того места, где тебя подобрали в прошлый раз. Ты совершенно выбилась из сил и бредила.

– Мне опять повезло.

– Мне позвонили из больницы в пять часов утра. Оказалось, в твоей страховке я до сих пор записана как человек, которому следует звонить в первую очередь, если с тобой что-то произойдет.

– Никогда особо не вчитывалась в нее, – сказала я. – Так, просматривала, когда нечего больше было почитать.

Я понимала, что должна сказать что-то еще, и сказала, но не то, чего от меня ждали.

– Я не хотела никого беспокоить. Просто хотела увидеть дом. Вы, наверное, слышали о нашей Матери. Она назначила меня исполнителем последней воли. У нас есть один план для Мур Вудс-роуд. Я поехала туда, чтобы все уладить. Побывала там и… это выбило меня из колеи.

Она поставила локоть на колено и подперла кулаком подбородок. Я говорила не то, что она надеялась услышать.

– А родители? Они здесь? – спросила я.

– Да, – ответила доктор Кэй. – Грег и Элис здесь.

– Они могут зайти ко мне?

– Не сейчас. Сначала мы с тобой должны поговорить. Ты сказала человеку, который нашел тебя, будто ищешь сестру.

– Я так сказала?

– Да. – Она начала было говорить что-то еще, но передумала и вместо этого произнесла: – Я пыталась связаться с тобой с той минуты, как ты приземлилась, но у меня все время не получалось. С того момента, как я узнала о вашей Матери, я постоянно ждала какой-то беды.

Я отвернулась от нее и ответила:

– Думаю, я была не готова ответить на ваш звонок.

– Это я поняла. Но здесь как раз можно найти положительный момент, тебе так не кажется? Думаю, ты знала, о чем я тебе расскажу.

В горле у меня свернулся комок.

Сейчас, спустя годы, я понимаю, какими странными могут показаться мои методы, Лекс, – сказала она. – Но тогда все казалось немного иначе. В те месяцы, первые после твоего побега, они тебе помогали. Я думала, к тому времени, когда я расскажу тебе все – все без утайки, – твой разум окрепнет настолько, чтобы это переварить. И пережить.

– Вы лгали мне. Это вы имеете в виду?

– Да. Совсем недолго. И после этого я потратила кучу времени, пытаясь убедить тебя принять правду.

Она выпрямилась и проговорила, глядя куда-то мимо меня:

– Расскажи мне, Лекс. Расскажи, что произошло с Эви.

– Вы всегда говорили мне, будто цель оправдывает средства, – сказала я. – Ну что ж, посмотрите теперь, к чему это привело.

Слезы скатывались по моим щекам прямо в уши.

– Лекс, мне нужно услышать это от тебя.

* * *

Полиция оказалась у дверей дома через тринадцать минут после того, как я убежала оттуда. Запах внутри стоял такой, что дежурные, прибывшие первыми, сначала отшатнулись от порога. Отца они нашли валяющимся у задней двери, как будто он собирался бежать, но затем передумал. Мать, разумеется, сидела рядом с его трупом и выла. Они нашли Дэниела – его засунули в полиэтиленовый пакет, как бы ненароком, и убрали в ящик буфета на кухне; к моменту обнаружения он уже несколько месяцев как превратился в биомассу. Ной лежал в колыбельке, весь в своих испражнениях. Гэбриел и Далила – как скелеты с вытаращенными глазами. Итан сидел на своей кровати и спокойно ждал, прикидывая, о чем рассказывать, а о чем нет. Эви все еще лежала в нашей комнате, по-прежнему в цепях. Она была без сознания. Когда полицейский поднял ее, он понял, что она весит не больше, чем его собственная дочь. А его дочь еще даже не пошла в школу. Он сам разбил цепи, нарушив протокол. Вынес ее из комнаты, спустился вниз, вышел на улицу, на дорогу, и там ждал приезда медиков. Девочка В. Десять лет. Через день объявили: она скончалась в больнице, не приходя в сознание. Для меня это оказалось самым страшным. Последним, что она видела в жизни, была та комната.

* * *

Еще два дня в больнице, и ничего не осталось, кроме как поехать домой. Мама и Папа забрали меня из палаты, отвели к машине; я забралась на заднее сиденье и смотрела на их волосы над подголовниками, как будто была ребенком.

Когда я проснулась, мы уже приехали в Сассекс, почти что добрались до дома.

Наш коттедж в конце тенистой дорожки, недалеко от одной из трасс, ведущих в город. Рядом с парадной дверью – скамейка, на которой разложен ворох папиных газет и рекламных приложений, придавленных садовыми камушками. Когда идет дождь, страницы обрываются и утекают сквозь рейки. Позади дома – сад, в котором есть пчелы, травы и батут. Рядом с домом – перелаз, ступеньки через забор – можно выбраться на огромное поле, доходящее до самых меловых холмов Даунс. Одинокая белая мельница причудливо вращает лопастями на фоне неба.

Каких жертв потребовал в свое время этот переезд, я поняла лишь спустя какое-то время.

Незадолго до того, как уехать отсюда, я обнаружила пачку фотографий прежнего дома, в окрестностях Манчестера, – три этажа, дорожка, ведущая к парадной двери, выложена изысканной мозаикой. Здесь же у нас были две с половиной спальни и участок земли, занятый идеями родителей. Одни их растения вечно погибали, поскольку вытеснялись другими. Прежде Мама работала старшей медсестрой травматологического отделения и отделения скорой помощи; сейчас она трудилась в отделении общей практики, делала прививки и беседовала с пациентами.

– Все не так однозначно, – ответил мне Папа, когда я задала ему прямой вопрос.

– На мой взгляд, все абсолютно однозначно, – возразила я.

– Веришь или нет, но есть вещи, которых ты пока не понимаешь.

Когда мы подъехали к дому, он выбрался из тесной машины и вытащил из багажника мой чемодан.

– Дай мне, – попросила я, но он покачал головой и сам затащил его внутрь.

– Ну вот и дома, – сказала Мама.

Солнце подрагивало на вершинах холмов. Мы забрались в тенек, туда, где висели корзины с цветами, и решили выпить чаю.

* * *

Когда я ехала сюда в самый первый раз, доктор Кэй и детектив Джеймсон сидели впереди, а я и жена детектива – на заднем сиденье.

Все время, пока мы ехали, ее рука, лежавшая между нами, не знала покоя, как будто она хотела, но боялась дотронуться до меня. На заправке она купила мне чипсы «Квэйверс» и сказала, что я могу называть ее мамой – если хочу.

Табличка «Продается» все еще висела на коттедже, который мне совсем не понравился; доктор Кэй недвусмысленно дала мне понять, что отныне мой дом будет здесь.

– Может, нам сфотографироваться? – предложила Мама, и мы все трое – я и мои новые родители – встали на крыльце, прижавшись друг к другу, не зная, улыбаться нам или нет.

– Я сделала несколько кадров, – сказала доктор Кэй.

Когда с фотографиями покончили, они втроем нырнули в дом. Я же стояла на пороге, как зачуханный вампир, ожидающий приглашения войти.

* * *

Весь сентябрь я только и делала, что читала и спала. Мертвым сном, без всяких, к счастью, снов. Солнце по утрам разливалось по одеялу, подсвечивало детские книжки, плакаты и мой диплом в рамочке. Я просыпалась, точно зная, где нахожусь. По субботам из поезда вываливались Кристофер и Оливия. Звонила Эдна – выясняла, где я нахожусь и в своем ли уме:

– Платить за комнату, которой не пользуешься, – это неэффективная денежная политика, – объяснила она.

Девлин присылала цветы и электронные письма. Ее сообщения походили на выдержки из топорного руководства по самопомощи:

«Ничего не стыдись. Подумай обо всем том дерьме, которое не получилось сделать, потому что было стыдно».

«К черту все это. Я все еще не вычеркнула тебя из зарплатной ведомости».

«Джейк о тебе спрашивал, так что идею выйти замуж за миллионера не стоит отбрасывать».

В ответ на это послание я запросила подробности наших осенних дел, она отправила мне и их.

Я обновляла почтовый ящик настолько часто, насколько у меня хватало выдержки, – ждала новостей от Билла. Всякий раз, когда я это делала, мне представлялось, как он сидит перед ноутбуком и тоже обновляет почтовый ящик – только ждет моих извинений.

Чтение, бег, мастурбации, ванны, еда. В возвращении домой крылась одна проблема – ты всегда возвращаешься к себе, той самой, которая жила здесь раньше. В наших с родителями разговорах мы не затрагивали серьезных тем. Говорили о погоде, разумеется. Лето, как всегда, должно было вот-вот закончиться. Мама расспрашивала меня об Оливии и Кристофере, о Девлин и бешеных клиентах из Нью-Йорка, о Джей Пи – с неприязнью. Я ходила вместе с ней в магазин, в газетный киоск. Несколько дней провела в хирургическом отделении, помогая ей с записями, – мы сидели на полу, спина к спине, обложившись бумагами.

– Я пришлю тебе счет, – шутила я.

Мы не разговаривали о Холлоуфилде. Мы не обсуждали свадьбу Итана.

Я осознала, что родители постарели, и в этом отчасти моя вина. Сообщения, оставленные без ответа, не говоря уже о звоноке от доктора Кэй в пять утра. Разве такие вещи не старят людей сильнее, чем года? Иногда, по ночам, я прислушивалась к их голосам, доносившимся из спальни, и знала: говорят они обо мне. Мешки у Папы под глазами набрякли, стали как два подбородка; еще у него появилась привычка ходить за мной по пятам из комнаты в комнату. Он мог задремать после обеда и вдруг вскочить, взбежать по лестнице на второй этаж и легонько постучать ко мне в дверь или примчаться с необъяснимой поспешностью в кухню, когда я завтракала там, и сконфуженно замереть надо мной.

– Ну чего ты волнуешься? – спрашивала я.

Но он лишь качал головой, не умея объяснить:

– Сам не знаю.

Однажды днем, когда немного потеплело, я набрала ведро воды и пошла в сад – мыть батут. Лучшего места для чтения было не придумать. Я смела все листья и принялась оттирать – сначала сетку, затем – пружины и ножки.

Батут выдерживал меня, если я просто лежала, но если бы я прыгнула, то приземлилась бы уже на бетон. Я принесла подушку и покрывало и читала там до тех пор, пока не опустились сумерки. Тогда-то Папа меня и нашел. Я смотрела, как он идет ко мне через сад. Медленно и осторожно. Заложив руки за спину. Дойдя, он улегся рядом со мной.

– Что ты делаешь?

– Валяюсь с тобой. Как книга?

– Хорошая.

– Ты помнишь, сколько времени мы здесь проводили?

– Еще бы!

– Я думал, ты загоняешь меня до смерти.

– Да брось! Тебе же нравилось.

– Да. Нравилось, конечно. Мы тогда думали, что…

Я отложила книгу и посмотрела на него.

– Лекс.

Я ждала, что Папа продолжит, но он просто лежал и смотрел, как качаются ветки.

– Ты можешь остаться, – произнес он наконец. – До конца года.

– Пап…

– Останься, Лекс. Не езди на эту свадьбу. Я серьезно. Если хочешь, оставайся и насовсем.

– Я не могу. Ты же знаешь.

На самом деле – могла бы. Холмы над нами были расшиты лоскутами – зелеными и золотыми, простеганы живыми изгородями и меловыми тропками.

Я могла представить себя здесь лет через десять, затем через двадцать – живущую в вечном детстве, которого у меня не было. Плакаты у меня в комнате со временем выцветут от солнца. Я буду все так же сладко спать по ночам в своей кровати с бортиками.

– К сожалению, мне нужно жить в реальном мире.

Он кивнул. Попробовать все равно стоило.

– Я тебе надоедаю. Я знаю.

– Никому ты не надоедаешь, пап, – заверила его я.

– Когда ты приехала к нам жить, мне стали сниться сны о тебе. В них ты всегда была такой маленькой. Мы с тобой встречались, как будто знали друг друга давным-давно, затем болтали – целую вечность. Иногда ходили вместе в магазин, иногда ты играла здесь, в саду – на батуте. Совсем крошка. Лет шести или семи. Задолго до того, как я познакомился с тобой наяву. Эти сны всегда начинались так хорошо. Но затем наступал момент, когда тебе пора было уходить, я как будто знал: это неизбежно. И еще я каким-то образом понимал, к чему именно тебе предстоит вернуться.

Он плакал. Я отвернулась. Папа не хотел бы, чтобы я это увидела, и потому прижал ладони к глазам.

– В эти моменты я всегда просыпался, – сказал он.

– Пап.

– Господи, Лекс, прости меня.

– Ничего. Все нормально.

– А когда просыпаешься – даже если очень постараешься, – когда просыпаешься, то уже не можешь вернуться назад.

Обязательным условием свободы стало мое согласие встречаться с доктором Кэй. Она сообщила, что подыскивает мне психотерапевта в Нью-Йорке, но на это нужно время. Это должен быть подходящий специалист. А до тех пор мы будем встречаться с ней один раз в неделю.

Беседовать.

Я не захотела ездить к ней в Лондон, но и мысль, что она будет приезжать к нам – отслеживать динамику и приветствовать Папу как старого хорошего друга, – тоже казалась невыносимой. В качестве компромисса мы выбрали кафе – в городе. Сервис там был так себе, мебель – абсолютно безвкусной, зато кофе – в этом мы согласились – просто отличным.

Она больше не утруждала себя любезностями. Неизменно приходила первой – сумочка на столе, тренч на свободном стуле. Заказ всегда сделан, и на моем месте стоит чашка. Она не поднималась, чтобы поприветствовать меня.

На дощечке над нашим столом мелом было написано: «Живи. Смейся. Люби».

– Как дела?

Я отвечала так, как она от меня требовала – сжато и конкретно. «Все хорошо». «Жажду приступить к работе». «Готовлюсь к возвращению в Нью-Йорк». «Эви умерла давно, почти сразу после нашего освобождения».

– Как ты думаешь, почему ты так долго не могла этого принять? – спрашивала меня доктор Кэй.

Иногда я была готова размышлять о подобных вопросах и отвечала: «Общеизвестно, что тело обладает способностью забывать боль. Так зачем же удивляться и тем более бояться того, что разум обладает такой же способностью?» Или еще проще: «Потому что вы дали мне такую возможность. В те первые, полные страданий больничные дни вы предложили мне ложь. Я вошла в нее нетвердым шагом и закрыла за собой дверь. К тому времени, как вы решились открыть мне правду, я уже жила в этой лжи. Распаковала вещи и сменила в двери замок».

В другие дни я не видела смысла в подобных разговорах. Ну я рассказывала себе сказки – это правда, и что с того? Не вижу плохого в том, чтобы убеждать себя, будто вместо одних событий в прошлом произошли другие. И Итан, и Далила, и Гэбриел, и Ной – у каждого из них свои сказки. Да кто из нас не рассказывает себе сказки, просто чтобы вставать с кровати по утрам. И ничего такого уж страшного в этом нет. В такие дни мне хотелось встать из-за стола и уйти от доктора Кэй. «Оставьте меня с моими сказками в покое», – хотелось мне сказать. Вот так.

Единственное, о чем мы никогда не говорили, – это свадьба; мы не обсуждали ее, поскольку я уверила доктора Кэй, что не собираюсь там быть. Движимая научным интересом, она распрашивала меня о братьях и сестрах, но, когда я рассказывала о них, она становилась похожей на мамашу, стоящую у ворот школы и сравнивающую чужих детей со своим ребенком. Я описала ей Ану, рассказала об успехах Итана; смягчила эпизод в спальне и приукрасила линию любви главных героев.

– Я слышала, Итан скоро женится?

– Да. В октябре.

– Семейное торжество? – спросила она без улыбки.

– Думаю, он захочет быть главным и не пожелает делить всеобщее внимание ни с кем из нас, – ответила я. – Ну вы же знаете Итана.

Она кивнула.

– Итан, – произнесла доктор Кэй, словно пробовала имя, как какое-нибудь блюдо, и пыталась определить тот или иной его ингредиент. – Надеюсь, он живет той жизнью, которую заслужил.

Я утешила себя тем, что, выражаясь языком права, я упустила, нежели сознательно исказила факты, и ничего в этом плохого нет. Представила, как Девлин приподняла бы бровь, слушая всё это. В любом случае, я не хотела больше тратить сеанс на обсуждение чего-то счастливого и приземленного.

Однако, уже застегнув пальто и завязав пояс, доктор Кэй задержалась у стола, перед тем как уйти.

– Насчет свадьбы, – сказала она, не глядя на меня, поскольку так было проще.

– Да?

– Я рада. Рада, что ты на нее не собираешься.

Иногда мне казалось, будто мы сидим там ради сохранения уже ее рассудка.

В такие встречи она говорила больше, чем за все вместе взятые годы, что я ее знала. В приглушенном свете кафе она выглядела осунувшейся и просветленной.

– Мне никогда не забыть, какое у тебя стало лицо, когда я впервые сказала тебе правду. Я все время об этом вспоминаю. Это случилось на третий месяц твоего пребывания в больнице. Ты постоянно спрашивала о ней. Ты стала одержима. Мыслью о ней и ее новой семье. Ты спрашивала снова и снова – ты же помнишь: «Почему и я не могу жить с ними?» Тебе уже стало намного лучше. И я спрашивала себя, правильный ли подход я выбрала. Он, видишь ли, не предполагал решения. Вернее, решение было только одно – сказать тебе правду.

Так я и сделала. Мы пошли с тобой в больничный дворик. Когда я все рассказала, ты не ответила мне ни слова. Просто посмотрела на меня с какой-то… жалостью, что ли. Как будто пожалела меня, ляпнувшую такую глупость. Ты перевела разговор на другую тему, на что-то совершенно отдаленное. Качество больничных обедов. Как будто абсолютно ничего не услышала.

После этого мы каждый день начинали сначала. Ты помнила автора какой-то малоизвестной поэмы, которую я упомянула мимоходом, или как называется животное, которого никогда в жизни не видела. Но это – это ты всегда умудрялась забывать.

И мы пробовали, снова и снова. Что еще можно было сделать? У тебя была новая семья, в сентябре ты пошла в новую школу. Ты снова гуляла. Ты делала такие успехи, Лекс. В точности, как я и надеялась. У Джеймсонов, наконец, появился ребенок, а у меня – подтверждение действенности моих методов. Сказать по правде, мы считали, что ты сама из этого вырастешь.

– Как из пеленок? – поинтересовалась я. – Или чего там еще – сосания пальца?

– Знаешь, что все время повторяла Элис? «Подумаешь, воображаемый друг. У какого ребенка их нет?»

Верная моя Мама. Я постаралась не улыбаться, но все равно почувствовала, как у меня дрогнули губы.

– Со временем я прекратила спрашивать об этом. Почему? Дай-ка подумать. Но это ведь очевидно, да? Потому что во всем остальном ты стала моим грандиозным успехом.

* * *

Не все проходило гладко поначалу. Были, к примеру, большие проблемы с тем, чтобы завести друзей.

Конец лета, я в сопровождении Мамы шагаю по широкой подъездной аллее, обсаженной деревьями. Мы ступаем из света в тень, и обе нервничаем. Ее рука то и дело ударяется о мою. В самом конце аллеи – башня с часами, и старший преподаватель стоит под ней и ждет нас, протягивая руку.

Я сижу в пустом классе и заполняю экзаменационные листы. В невидимых мне внутренних двориках жужжат газонокосилки, скучающий молодой человек предупреждает: у меня осталось полчаса, затем – десять минут. Светлый кабинет, обшитый деревом. Я разговариваю с директором, который в свою очередь спрашивает меня, что я сейчас читаю (это «Волхв» Джона Фаулза; мои родители знают, это книга о Греции, но понятия не имеют о содержащихся в ней сексуальных сценах); о Библии (откуда бы начать); знаю ли я, что такое философия (я знаю); о самом интересном месте, в котором мне довелось побывать (это Блэкпул). Спустя неделю и с опозданием на шесть лет я получила школьную стипендию. Старший преподаватель сказал: чтобы успевать по государственной образовательной программе, мне нужно будет учиться в классе с детьми на два года младше. Это могло бы показаться мне скучноватым, и, если так, мне предлагали не сомневаться и сразу об этом сообщить. Но скучать мне не пришлось.

Семь уроков в день. Нужно научиться завязывать галстук. Сделать домашние задания. Сходить на уроки плавания, где я барахталась поперек дорожек туда-сюда по нескольку раз, мешая другим ученикам. «Майкрософт Ворд». Огромная школьная библиотека, где разрешалось брать по восемь книг («Восемь, представляешь?» – говорила я Маме, когда мы шли домой) и где библиотекарь сказала, что поможет мне достать любую книгу, которая, по моему мнению, достойна внимания, если только это не порнография и не «Майн кампф».

Ко мне прикрепили двух наставниц, девчонок из моего класса, и они ходили со мной на обед, составляли мне компанию на переменах. Они постоянно проверяли, есть ли у меня сосед по парте, те ли в моей сумке учебники и точно ли я знаю, в какой кабинет нужно идти. После первой учебной недели я уже не нуждалась в их помощи, и через некоторое время они отступили, позволив мне самостоятельно курсировать по коридорам. Остальные ученики тоже были ничего, но в болото вечерних текстовых сообщений, которые назавтра становились сплетнями, я не совалась. И в конце первого семестра я обнаружила, что меня не пригласили на весьма немалое количество вечеринок.

Дружба не давалась мне и здесь. Я присматривалась к ребятам на обеде и на переменах, пытаясь понять, в чем магия дружбы. Они так легко смеялись – даже глупо, я бы сказала – буквально над всем. Никто из них не был таким интересным, как Итан, или таким ярким, как Эви.

– Здесь нет никакой магии, Лекс, – говорила мне доктор Кэй. – Тебе просто нужно самой начать общаться.

Я представила, как подхожу бочком к столу, за которым сидят сверстники, и пристраиваю свой поднос между их подносами.

– А где ты до этого училась? – спрашивает кто-нибудь из них. Они уже задавали мне этот вопрос. Я ерзаю на стуле и говорю: – Ну…

Я подняла брови – доктор Кэй рассмеялась.

– Ну, вообще-то, мне самой это тоже никогда не давалось легко, – сказала она.

Но я не была несчастной. Каждый вечер, за ужином, родители бесконечно интересовались, как я провела день. А по ночам я разговаривала с Эви. Поначалу как будто она находилась здесь, рядом со мной, в моей новой чистой кровати. Потом прикладывала к уху телефон – так было легче поверить в эту игру. Никто в классе не смеялся, когда я отвечала на вопрос или читала вслух свое эссе. Обо мне говорили, что я странновата, но относились с терпением.

– Я не одинока, – говорила я доктору Кэй. И это была правда.

А однажды я съела Рождество.

Первый мой декабрь с Джеймсонами. Мы следовали всем семейным традициям. Примеряли неуверенно наши новые жизни. Мы пошли в город и выбрали елку – она пахла морозом и была слишком, сверх всякой меры высока для нашей гостиной.

– Она ни за что не влезет, – сказала я Маме, когда мы стояли около елочного базара и ждали, пока Папа рассчитается. Покупать такую елку казалось мне расточительством, и меня это очень беспокоило.

– Я бы так не волновалась. Это же повторяется каждый год, – попыталась успокоить меня Мама.

И, увидев, что я не перестала хмуриться, добавила:

– Мы потом еще посмеемся над этим, вот увидишь.

У меня появились личные рождественские вещи: диск с классическими рождественскими песнями, рождественский календарь и свитер с пингвинами. Несмотря на мой скептицизм, появился у меня и носок.

– Санта-Клауса нет, – заявила я.

– Ну да, – ответил Папа. – Но подарки-то есть.

Сочельник мы провели, заканчивая разные приготовления. Я заворачивала подарки черепашьим темпом, придирчиво оглядывая каждую деталь.

– Необязательно делать их безупречными, Лекс, – сказала Мама.

Но я решила, что обязательно.

С кухни доносились рождественские песни. Мама пекла так неистово, что каждые полчаса духовка пикала, сигнализируя о новом запахе. Мы с Папой вызывались для странных поручений: нарядить имбирных человечков, пересчитать сыры.

К ночи вкусными запахами пропитался весь дом. Я лежала в кровати, разгоряченная приятными хлопотами прошедшего дня, и перебирала в памяти все, что мы сделали: волнистую корочку мясных пирогов, образ каждого имбирного человечка, бочонок заварного крема с ванилью. В желудке у меня образовался вихрь, поднятый призраками голодного прошлого.

Я подняла руки над головой. Свобода.

Сначала на лестницу, затем в кухню. Из темноты выступал холодильник – набитый битком. «Что-нибудь одно, – подумала я. – Что-то маленькое».

Я дотянулась до тарелки с сырами, которая стояла на верхней полке, стащила ее и поставила на столешницу. Развернула первый бумажный сверточек и откусила кусочек конте. Руки тряслись. Вкус разлился по языку. А мои пальцы уже теребили следующую обертку.

«Пожалуйста, – подумала я, – хватит».

Но куда там. Я ела все быстрее, а голод требовал чего-то новенького. В первом шкафчике, который я открыла, обнаружился рождественский торт, уложенный в специальную праздничную форму. Так, что там еще – имбирные человечки лежали рядом, их я тоже взяла.

Минут пятнадцать я пировала в темноте.

Оголодавший рождественский дух, объедающийся за семейным столом. Еда была у меня на подбородке и под ногтями. Тупой беспомощный ужас сковал мои конечности, придавил к столу. К тому моменту, когда родители появились на пороге, я уже раздумывала, каким же блюдом продолжить свой абсурдный пир: пухлой розовой индейкой или коньячным маслом, стоявшим в дверце холодильника.

Когда на кухне вспыхнул свет, я увидела, как все это выглядело. От торта осталась кучка фруктов. Имбирные человечки расчленены. Сыр – размазан по столу. Холодильник гудит – я не закрыла дверцу.

Я сглотнула.

– Простите меня. Я не хотела.

– Господи, – проговорила Мама. – Все должно было пройти идеально.

В ее лице промелькнуло нечто такое, чего я не видела уже целую вечность. Оно проявилось складками – возле рта и между бровями. Папа тоже это заметил – и схватил ее за руку так, что она взвизгнула.

– Не могла бы ты… – сказал он, и Мама повернулась к нему. Папа что-то сказал ей – очень тихо, и я ничего не расслышала. Руку ее он так и не выпустил. Когда она снова повернулась ко мне, жуткая гримаса исчезла, осталось только недоверчивое изумление. Она как будто собиралась засмеяться.

– А мы-то думали, что ты будешь искать подарки, – произнесла Мама и, вместо того чтобы рассмеяться, уткнулась Папе в грудь и заплакала.

* * *

Дни тянулись, а недели летели.

Когда я разговаривала с Итаном в последний раз, он был немногословен и совсем не интересовался тем, что со мной происходит.

– Ты не поверишь, на какие вопросы мне приходится отвечать эти две недели.

Я сидела у себя в спальне, в руках – книга, и я открыла ее.

– Ну и какие же?

– Как именно мы хотели бы, чтобы нас объявили. Шампанское нам подавать до или после конфетти.

Я нашла то место в книге, на котором остановилась. На стекле появились крапинки дождя, и Мама внизу собирала развешенное белье. Затишье пасмурного воскресенья.

– Как раскладывать, – продолжал он, – эти чертовы столовые приборы. – Он сделал паузу. – Ты ведь приедешь?

– Надеюсь, – ответила я.

Все уже было готово. Мне ясно представлялось это путешествие: поездом до Лондона и самолетом до Афин, затем еще один самолет, поменьше, и вот машина привозит меня к розовой вилле в пятидесяти метрах от моря. И спустя какое-то время – Итан в конце прохода между рядами, он рад меня видеть.

– Для меня очень важно, чтобы ты приехала.

– Я же сказала – я надеюсь.

День перед отъездом я провела у себя в спальне, потроша содержимое своего детства и заполняя ошметками мусорку. Письма и подарки после нашего избавления присылали еще долго. Они продолжали приходить и когда меня уже выписали из больницы. Медсестры пересылали их к нам домой, снабжая порой ироничными сопроводительными записками. Метровый плюшевый мишка: «Мы не уверены, что он подходит тебе по возрасту»; мрачная реплика с фотографии на пляже в Блэкпуле, раскрашенная вручную: «Мы подумали, что это может тебя рассмешить»; бутылка шампанского: «И о чем только люди думали».

В тот первый год иметь собственные вещи оказалось ново для меня. Мою кровать осаждали плюшевые игрушки для детей лет пяти-шести. В углу комнаты я соорудила нечто вроде алтаря для подарков, который я могла инспектировать каждый день: подержать в руках и порассматривать – футболку, мячик, книгу, – и положить обратно, на то же самое место. Открытки я расставляла на подоконнике между стеклом и краем на строго определенном расстоянии. «Дорогая девочка А…»

Даже когда я осознала, насколько это все абсурдно – ведь ребята из моей школы сами выбирали себе вещи, а не полагались на проявления нездорового обожания со стороны незнакомцев, – просто взять и выбросить все это у меня не поднималась рука. Сейчас, разбирая то, что осталось, я вся сжималась от неловкости. Эти подарки походили на сюрпризы из хлопушек – такие же нежеланные и странноватые. Книги с картинками, настольные игры, в которых не доставало деталей, письма, авторы которых выражали множество мыслей и молились за меня, не имея понятия о том, какова была потеря. Имелось среди них одно письмо, которого я ждала; получив его тогда, я забралась в кровать и уселась поудобнее, скрестив ноги. Мне хотелось прочесть его, смакуя каждое слово.

«Дорогая Лекс, – писалось в том письме, – мне потребовалось время, чтобы выразить словами все то, что я хотела бы тебе сказать. Возможно, ты меня не помнишь. Я учила тебя в начальной школе на Джаспер-стрит в тот год, когда тебе было девять – десять лет. Обстановка внутри вашей семьи очень сильно беспокоила меня тогда. Полагаю, я надеялась, будто учебы и книг окажется достаточно, чтобы не дать тебе пойти ко дну, – мнение молодой наивной учительницы, которая не осознавала: эта проблема ей не по зубам. О том, что, несмотря на свои опасения, я так ничего и не предприняла, я сожалела много лет – и до того, как узнала о случившемся с вами, и после. Мне глубоко жаль, что я так мало пыталась помочь тебе. Я буду вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. Я желаю тебе всего самого наилучшего, Лекс, и, хоть книги и не в силах защитить от всего, я надеюсь, ты все так же их читаешь».

Это была мисс Глэйд – вскинула руку в противоположном конце оживленного коридора. Я снова перечитала письмо и положила его в черный мешок.

Последний ужин. Днем Папа куда-то исчез, а потом вернулся, высоко держа две одинаковые бутылки красного вина.

– Твое любимое, если не ошибаюсь, – сообщил он.

Я не узнала этикетку, но кивнула и достала из ящика штопор.

– За Лекс, которая всегда возвращается.

Мы втроем выпили и сели за стол. За все то время, что я провела здесь, мы впервые чувствовали себя неловко, и, чтобы скрыть это, я не переставала пить.

– Надо было приготовить больше овощей, да? – спросила Мама.

– Все отлично, – ответила я.

– Как продвигается уборка?

– Еще несколько мешков. Я оставлю их в спальне. Там стало намного больше места. Можете как-то использовать его.

– Уж как приходили эти посылки, – сказала Мама. – В самом начале я думала, это никогда не прекратится.

Она посмотрела на Папу.

– Доктор Кэй хотела, чтобы мы их выбрасывали, помнишь?

– Помню, – ответил он.

– Но я не видела в них вреда. За исключением разве что пчел.

Та история стала первой в нашем семейном фольклоре. Большую прямоугольную коробку принесли во время завтрака. Почтальон держал ее перед собой как подношение; он поставил ее на порог. «Обращаться с осторожностью, – гласила надпись на ней. – Пакетные пчелы».

– В жизни не видел ничего подобного, – сказал почтальон и ретировался.

Мы трое стояли у парадной двери и разглядывали коробку. В пижамах и сосредоточенные, как саперы. К пчелам прилагалась сопроводительная записка, написанная от руки и на полном серьезе, – с пожеланием мне здоровья и следующим выводом: «Мы обнаружили, что пчеловодство оказывает превосходный терапевтический эффект».

– Терапевтический, – повторил Папа, снова смеясь.

Посылку тогда забрал местный пчеловод. Он оказался очень благодарен нам за то, что мы о нем вспомнили.

Мы ели до тех пор, пока вилки не зазвенели, соприкоснувшись с китайским фарфором.

– Есть кое-что, о чем я должен сказать, – нарушил тишину Папа.

Он поставил руки локтями на стол, ладонями кверху, как будто собирался прочитать застольную молитву. Я взяла его за одну руку, Мама – за другую.

– Мы очень переживаем по поводу этой свадьбы, Лекс.

Снова решили вмешаться. Я выпустила его руку и вернулась к еде.

– Для тебя плохо встречаться с ними, Лекс, – сказала Мама. – Разве доктор Кэй тебе этого не говорила? Мы просто… мы хотим, чтобы ты вернулась в Нью-Йорк. К работе – спокойно и с радостью. Ты ничего не должна Итану.

– Это свадьба. Семейный праздник.

Мама посмотрела на Папу, а Папа посмотрел на меня.

– А что говорит доктор Кэй? – спросил он.

Все то же доверие между ними, выкованное в больничных коридорах, в комнатах без окон.

– Ее это не беспокоит, – сказала я.

– Ну, тогда… – Родители смотрели в свои тарелки, как будто до сих пор ждали добавки.

– Если хотите знать – я еду не одна.

Мы с Оливией вылетали ранним утром, в середине недели. Мы вяло слонялись по аэропорту между магазинами WHSmith и Boots и, скучая, таращили глаза на вещи, которые так и не купили. Примеряли темные очки. Замаскировать мой возраст в этот утренний час оказалось не под силу ни одним.

– Шампанское?

– Непременно.

Мы зашли в один из этих неприятных белых баров, какие обычно располагаются посреди зала вылета. Несколько давно почивших лобстеров томились на льду.

– Ты видела, что у Джей Пи родился ребенок? – спросила я.

В ленте мне попалась фотография Джей Пи с белым свертком на руках. Мама и малыш чувствовали себя хорошо. Они назвали ребенка Аттикус – увидев это, я, даже будучи наедине с собой, закатила глаза.

– Мне кажется, мило, – сказала Оливия.

– Надеюсь, он будет сложным ребенком. Нормальным – ничего такого, но просто сложным.

– Яростным, – подхватила Оливия.

– Чертовски пылким, если уж честно, – заключила я.

Оливия фыркнула в свой бокал для шампанского и коснулась моей руки.

Оливия учила меня не жалеть на себя денег, и, прилетев на остров, я взяла в аэропорту двухместный кабриолет. Все оказалось точно так, как я и представляла в детстве. Стоило нажать кнопочку – крыша убиралась. Увидев машину, Оливия расхохоталась и смеялась всю дорогу, хватаясь то за очки, то за сумочку, то за волосы.

Выложенные галькой ступеньки вели к розовой вилле. Веранда, ставни и гекконы, пробегающие по стенам. Вдалеке маячила гора. Сад, затененный толстым фиговым деревом, сужался, уходя в заросли сосен и диких цветов. Внизу виднелись бухточка и океан. Мы побросали чемоданы на веранде и спустились на пляж; никто из нас не решался заговорить – тишина была абсолютной. Невольно думалось, что нас кто-то слушает. Временная пристань болталась в приливных волнах. Ее доски были скользкими и растрескавшимися. В тени бухты валялась простая лодка, перевернутая вверх дном и без весел. Обычные предметы в таком уединенном месте казались чем-то или волшебным, или проклятым. Оливия уселась на гальку, сняла туфли, носки, а затем и джинсы.

– Ну неужели мы будем чего-то ждать, когда здесь так хорошо?

Держась за руки, мы добрели до моря и ступили на отмель. Алебастровые ноги под водой. Стайки полупрозрачных рыбок, обтекаемых, как волнорезы, вились между нами.

В эту первую ночь в чужой постели с непривычными подушками я получила электронное письмо от Билла. Он писал: «Они согласились профинансировать проект».

Несколько долгих мгновений я лежала и перечитывала письмо вновь и вновь. Ликующее биение моего сердца казалось слишком громким для этой комнаты. Оливия уже спала, а больше об этом поговорить мне было не с кем. Я бесшумно спустилась в кухню, налила себе бокал вина и вышла с ним на веранду. Теплая серебристая ночь. Ни к кому конкретно не обращаясь, я подняла бокал. Вскоре на Мур Вудс-роуд, одиннадцать, появится строительный забор, и за ним дом начнет меняться.

Комнаты его заполнятся рабочими с флягами и электроинструментами. Они осушат полы и сад. Разберут второй этаж, ослабят нагрузку на старые стены и пробьют их. Они будут острить, отпускать шуточки насчет того, чем заполнен сад, но только в дневное время. Будет приезжать Кристофер, одетый в кашемир со светоотражающими элементами. Строительный мусор никого не заинтересует, и даже самого маленького обломка никто не захочет взять.

К Новому году они закончат штукатурить стены и оставят дом просыхать. Вставят окна, повесят светильники, прикрутят розетки и выключатели. Навесят двери и обставят комнаты. И в самом конце займутся дизайном. На стене библиотеки местный художник изобразит мальчика и девочку в натуральную величину. Держась за руки, они будут шагать вприпрыжку так, что покажется, будто вот-вот сойдут со стены. Мальчик – лет семи – восьми, девочка – уже подросток – оба того возраста, какого им не суждено было достичь. И они понимающе улыбаются друг другу.

Три дня мы жили в непрерывном празднике. Неспешно, без всяких планов, все время что-то выпивая. Я бегала по утрам, когда солнечный свет бывал еще холоден и свеж. Перед обедом мы плавали. Оливия уплывала кролем за пределы бухты, в открытое море – в такую даль, где среди воды и солнечного света ее невозможно было разглядеть. Я останавливалась там, где вода доходила до горла, и неэлегантно барахталась в волнах, слушая свое дыхание и плеск прибоя. Я смотрела на пляж и на скалы над ним. Весь остров усеяли скрытые бухточки и оливковые рощи. Здесь хотелось поверить в мифы. Поверить во что угодно. Я брела обратно к берегу, затем ступала по гальке, и соленая вода стекала с меня.

Это казалось счастьем, таким, которое стараешься приберечь на трудные времена. Я снова стала блондинкой – подумала, что Итан одобрит. Днем мы пили и готовили разные экстравагантные блюда: рыбные, мясные, сырные. Мы просиживали на веранде до поздней ночи – читали или разговаривали. Оливия не расспрашивала меня о летних событиях, и я ничего не рассказывала ей.

– Когда состаримся, можем открыть таверну, – говорила она.

– Только без всяких там посетителей.

– Господи, ну конечно – без.

– Мы будем давать им от ворот поворот, – говорила я. – Даже тогда, когда вокруг не будет ни единой живой души.

– «А вы забронировали столик?»

Накануне свадьбы меня разбудили голоса, доносившиеся из бухты. Похоже, кто-то вторгся на наш остров, ну или я еще не до конца проснулась. Я выбралась из постели и с чашкой кофе в руках побрела в нижнюю часть сада. В бухте, в пятидесяти метрах от берега, пришвартовалась яхта, шлюпка уже добралась до пляжа. Мужчина, стоявший на причале, прыгнул и, перевернувшись в воздухе, врезался в воду. Вынырнув, он обернулся и что-то крикнул остальным, оставшимся завтракать на палубе. Англичане. Я почувствовала горькое разочарование. Магия исчезала. Прибывали приглашенные на свадьбу гости.

В ту ночь я никак не давала Оливии уйти с веранды. Миновала полночь, стихла музыка на яхте; вторая бутылка вина, затем – третья.

– Я – все, – почти в два часа ночи сказала она, протестующе вскинув руки. – И тебе того же советую.

Она вернулась через некоторое время, держа во рту зубную щетку, чтобы сообщить:

– Знаешь, а ты можешь и вообще не ходить на эту дурацкую свадьбу.

– Спокойной ночи, Оливия.

– Ложись спать, Лекс.

Уснуть было немыслимо. Я вытерла стол. Приняла душ. Открыла у себя в комнате окно и улеглась поверх покрывала, глядя в ночь. Я была слишком пьяна, чтобы читать. Стоявшая в доме тишина растекалась во все стороны – к океану и на дорогу, в номера к Далиле и Итану, вверх в городок, в банкетный зал, ожидающий завтрашнего торжества. Казалось, будто все люди на острове спят. Чтобы чем-то себя занять, я достала костюм, который собиралась надеть, повесила его на дверь ванной комнаты и стала разглядывать, как будто это могло меня развлечь. Двубортный пиджак и брюки-слаксы. Цвета розового фламинго.

Пусть все смотрят.

Больше делать было нечего, и я стала думать о трех самых насущных вещах. О моей последней встрече с доктором Кэй, когда я сказала ей, что жду не дождусь, когда приземлюсь в Нью-Йорке. О просьбе моих родителей за кухонным столом и их ночные дебаты. Слова, которые я сказала Далиле, но не в «Ромилли», а до этого, в нашу последнюю несчастную семейную встречу.

Каждая такая встреча проходила в некоем центре, где находилось много ярких и интересных вещей, призванных отвлекать нас. Поощрительная беседа уже закончилась, групповое упражнение – тоже; наступило свободное время. Итан, прижав ладонь ко лбу и заложив карандаш за ухо, что-то пересматривал. Гэбриел сосредоточился на своей игровой приставке – крыса на задних лапах пыталась избежать булыжника, но камень настигал ее на каждой без исключения попытке. Я побеждала Далилу в «Скраббл».

– А какой у тебя дом? – спросила она.

– Что?

– Ну, твой дом, где ты сейчас живешь?

– Красивый, – ответила я. – Даже очень.

А потом подумала и добавила:

– У меня там есть своя комната.

Далила фыркнула. Посмотрела с отвращением на свои буквы.

– У всех нас есть своя комната, – сказала она. – А твои родители? Они строгие?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну вот я, например, что хочу, то и делаю. А ты?

– Когда как.

– Когда как? – Она смотрела на меня, не двигаясь. Вся напряженная, как змея перед броском.

Я вернулась к своим буквам.

– Я видела тех людей, которые удочерили тебя. Когда они привезли тебя сюда, – призналась Далила.

Я взглянула на нее.

– Они… какие-то старые.

Я подумала о Маме и Папе. Вспомнила, как они везли меня в Лондон на поезде сегодня утром – домашние сэндвичи, два экземпляра газеты. Я надела новое платье – на вырост, – которое мы выбрали с Мамой для этой встречи и от которого, как только мы вышли из дому, у меня зачесалось все тело. На Далиле были джинсы с разрезами и толстовка с капюшоном.

– Вот что бывает, когда остаешься последней, – заключила она.

Я ухватила за краешек доску для «Скраббла» и запустила ею в Далилу. Доска прошла мимо цели и сложилась на полу. Буквы разлетелись по комнате. Несколько штук отскочили от лица Далилы и прозаически приземлились ей на колени.

– Ты! Почему именно ты умудрилась выжить, – в маленькой комнате мой голос прозвучал до неловкости громко, – тогда как…

Открылись двери, нас схватили чьи-то руки.

И в этот момент Далилу проняло. Он вытерла ладонью рот, как будто проверяя, есть ли кровь. Как будто я ударила ее.

– Лучше бы ты умерла там! – закричала я.

Потом я начала звать Эви. От того, что ее не оказалось в комнате, у меня случился шок. В семье у каждого есть союзник, а я своего потеряла. После всего того, что я сделала, я осталась одна, пристыженная, со старыми родителями и в дешевом платье. Я звала ее, как в самые первые дни в больнице – будто она стояла под окнами. Далила вцепилась в няню, Итан вцепился в стол. В последующие ночи до них дошло: я звала ее так, как зовут того, кого ждут – и кто правда может прийти.

* * *

Очередь из машин поднималась до самой церкви. Вдоль дороги стояли указатели с надписями типа: «До свадьбы две мили!», «До праздника одна миля!», и Оливия, обернувшись ко мне с каменным лицом, спросила, уверена ли я, что мы на правильном пути.

Мы встроились в процессию, встав между «бугатти» и покрытым дорожной пылью такси, которые медленно ползли по направлению к площади.

На пути от дороги до церкви установили цветочные арки, мостовую выстелили пурпурной дорожкой. Я разглядывала яркие, нарядные стайки гостей, фотографирующих друг друга. Ни одного знакомого, как я и предполагала.

– Я тебя дождусь, – сказала Оливия, и я поспешила выбраться из машины, чтобы не передумать.

Я долго размышляла над тем, как лучше приветствовать Итана. В церкви света было меньше. Я заметила брата прямо с порога. Он стоял в тени – в смокинге, такой искренний, а жаждущие его внимания гости выстроились в очередь. С виду совсем не нервничал. Человек, с которым он разговаривал, кивал, смеялся и снова кивал. Я прошла мимо них, скользнула на свободную скамью и приготовила добросердечную улыбку. Господь с иконостаса взирал на меня недоверчиво, как бы спрашивая: «Да неужели?»

Мы с доктором Кэй беседовали о религии иногда.

– Что ты чувствуешь? – спрашивала она.

Этот же вопрос она задавала по отношению к чему угодно.

– К кому?

– К Богу, например.

– Скептицизм.

– Не злость?

– А какой в ней толк?

Мы помолчали.

– Он ни в чем не виноват. Так ведь?

– Ну, ответ будет зависеть от того, кого ты спрашиваешь.

– Нет, не будет.

Двери церкви закрылись. Итан занял свое место, встав в конце прохода, один. Священник стоял наготове.

Я сложила руки. Подумала: «Все хорошо». И моя обычная молитва: «Я не виню тебя».

В тишине, перед тем как священник заговорил, я подняла глаза. Поверх склоненных голов и шляп – Итан смотрел на меня.

Конфетти разлетелись, и мы все толпой высыпали на улицы, чтобы пойти в гостиницу. Провода над нами переплетались с ветками плюща. Незнакомые люди махали, стоя на хлипких балкончиках. Солнце вспыхивало между домами, тени начали удлиняться.

Я нашла Далилу в саду отеля. Территорию поделили на зоны: сначала терраса, где стояли накрытые к ужину столы, затем бассейн и рядом с ним несколько пляжных кроватей с балдахинами; бордюр из дерна спускался до самой городской стены. Далила сидела на краешке бордюра со стаканом воды и сигаретой в руках, одетая в черное платье, открывающее ямочки Венеры на спине.

– Красивая церемония, правда? – сказала она.

– Я была тронута, – ответила я и села рядом с ней.

– Знаешь, я подумала: может, они и вправду женились по любви.

– А почему же еще?

– Да мало ли почему. Как ты думаешь, это у них надолго?

– До тех пор, пока это выгодно Итану, я считаю, – ответила я. – Ты не знаешь, где у них напитки?

– Спрятаны в комнате рядом с туалетами. Принеси и мне, ладно?

По пути туда я прошла мимо Пэгги и Тони Грэйнджеров. Они сидели в тени за столиком с солнцезащитной ширмой, с ними были их сыновья – неизвестно, кто из них кто. Пэгги обмахивалась бланком заказа услуг. Я заподозрила, что Итан пригласил их не для того, чтобы пообщаться, – не такими уж важными персонами он их считал, – а стремясь продемонстрировать все великолепие своей нынешней жизни. Пэгги посмотрела на меня, когда я проходила мимо. Я нарочно улыбнулась ей, и она отвела взгляд. Взяв четыре бокала шампанского, я вернулась к Далиле.

– А ты видела, что тетя Пэгги здесь? – спросила я.

Далила только закатила глаза.

– Ты не читала ее книгу?

– Ох, Лекс, ты же знаешь, я не читатель. Но если бы вдруг решила им стать, эта точно не стала бы книгой, с которой бы я начала.

– Она сделала все возможное, чтобы спасти нас, – сообщила я.

Далила рассмеялась:

– Ну-ну. Черт меня подери.

– Как Гэбриел?

– Пока еще не убил себя.

– И то хорошо.

– Да. Это уж точно.

Она поставила бокал на дерн – шампанское накренилось и встало вровень с краем – и посмотрела поверх городской стены.

– Ты, должно быть, думала об этом? – спросила она.

– Постоянно.

– Знаешь… я столько времени потратила – всю Библию пересмотрела, – искала, чтобы хоть где-нибудь было написано, что делать этого категорически нельзя. Хоть что-то, на что он мог бы опереться. Думаешь, я смогла найти? Ни черта!

Какое-то время мы пили молча.

– Далила?

– Да?

– Я вижу, как много ты делаешь для Гэйба…прости за мою фразу… Ту, которую я бросила в нашу последнюю семейную встречу. Это просто отвратительные слова.

– Надо признать, это было драматично. Но ты никогда меня особо не любила, Лекс. И необязательно начинать делать это сейчас.

Напиток у меня уже закончился, и я просто молча ждала.

– Все нормально, – продолжала она, – собственно, если включить цинизм, мне выгодно верить во всепрощение.

– Что, прости?

Она взяла еще один бокал и еще одну сигарету – в каждой руке по пороку.

– Ты спрашивала меня в тот раз, пытались ли мы сбежать. Я и Гэйб.

– Я слышала вас. Однажды ночью, незадолго до конца…

– Это был не побег, Лекс, – сказала Далила. – Я могу понять, почему ты так решила. Ты подумала, будто мы просто не могли больше это выносить – как вы с Эви. Но на самом деле все было совсем не так. Мы с Гэйбом просто заскучали. И я стала придумывать разные задания, чтобы развлечься. Ты же знаешь Гэбриела, он всегда готов был выполнить любое поручение. Всякую чепуху. Высвободить руку из веревки. Сможет ли коснуться нижней ступеньки? И всякое такое. А в тот вечер я решила, что это будет мой день рождения. Неофициальный, конечно. Да и дата – примерная. Хотя я пыталась отсчитывать от Рождества, может, и не сильно ошиблась. Это был один из тех дней, когда на весь дом пахло тортом. Ты помнишь. Я не обжора и тогда не была, но те дни – они так бесконечно тянулись. И я сказала Гэбриелу, мол, не мог бы ты принести мне подарок. В шутку, конечно. Я думала, он обернется и пошлет меня куда подальше.

– Тебе он бы никогда такого не сказал, – возразила я.

– Я лежала и говорила о подарках, свечках и о том, что это худший день рождения в моей жизни. А в тот день нас привязали слабо. Он встал с кровати и вышел за дверь с такой улыбкой, ну ты знаешь, как будто он – герой. Я надеялась, наверное, что он не попадется. Отец спал, Мать с малышами сидела у них в комнате. Я легла на пол и смотрела, как он спускается по лестнице. Ниже, чем мы обычно с ним спускались. В самом низу он оглянулся и посмотрел на меня, все так же улыбаясь, и я – это правда, Лекс, – я помню, как подумала тогда: все обошлось. Вот он заходит в кухню, я лежу на полу, наблюдаю и жду его. Когда Гэбриел вышел, в руках он нес два куска торта, таких огромных, каких я в жизни не видела. Просто две пластины. И я уже думаю: Гэйб, этого не скроешь потом! Но обратного пути не было. Я лишь хотела, чтобы он донес их наверх, в комнату, там мы сообразили бы, что делать. Придумали бы план. И на предпоследней ступеньке – он же не видел ни черта, – разумеется, он споткнулся. Лимонный торт – везде и всюду. Гэбриел – на полу. И тут открывается дверь чьей, ты думаешь, комнаты?

Она оглянулась на Итана, который в этот момент смотрел на Ану с отрепетированной преданностью, в точности как велел фотограф.

– Я думала, он поможет, – продолжала Далила, – в самые первые секунды я правда так подумала.

– А он? Не помог?

– О, Лекс, ты же знаешь ответ на этот вопрос. Это одна из причин, почему я согласилась приехать сюда. Хотела понять – готова ли уже простить его.

Она умолкла, собираясь с духом, чтобы рассказать до конца. Продолжение истории уже не казалось забавным.

– Гэйб ни словом не упомянул про мой день рождения. Это продолжалось весь вечер, и он не сказал обо мне ни слова. Отец велел отвернуться – чтобы не травмировать меня, наверное, – и я отвернулась. Но слышала все отлично. После этого он никогда уже не стал прежним. Тогда начались его припадки. Самый лучший мальчишка на свете – и это был его конец.

Я вспомнила звуки, которые доносились до меня тогда, через коридор, и представила, каково это – лежа в маленькой темной комнате, отвернувшись лицом к стене, слышать всё.

Итан, освещенный солнцем, собирал семейство Аны для общей фотографии; девочки, которые держали на церемонии букеты, наперебой ловили его за руки; брат дернул одну из них, оторвал от земли и перекинул ее, визжащую от восторга, через свою голову.

– А он присутствовал? – спросила я. – Потом, ночью.

– Ну а как же, Лекс, – сказала Далила, и какое-то длинное мгновенье я не смотрела на нее, зная, что ответ уже там, у нее на лице. – А кто, по-твоему, удерживал Гэбриела?

Ана настояла, чтобы и мы сделали семейный снимок. Она призывала нас энергичными жестами, стоя возле администраторов, и жесты эти не терпели отказа; мы с Далилой переглянулись.

– Сдается мне, у нас нет выбора, – сказала я.

И мы подошли со своими бокалами к бассейну, где цветочная арка отделяла террасу от газона. Я надвинула темные очки на глаза. Нам пришлось подождать, пока семейство Аны закончит, – они разделились на два ряда, и те, что стояли спереди, опустились на одно колено. Девчушки радостно сели в пыль.

– А теперь – фотоприкол, – объявил фотограф, и Итан, посадив Ану себе на колени, поцеловал ее на фоне улюлюкающих родственников.

Настала наша очередь. Далила встала рядом с Аной, я – с другой стороны, рядом с Итаном. Тяжесть его руки казалась сокрушительной, как будто мне на плечи опустился небольших размеров мир.

– Это все? – спросил фотограф.

Итан кивнул:

– Да, это мы все.

За ужином меня посадили между Далилой и мужем одной из подружек невесты. Он был одет в черный фрак; едва определив свое место по имени на карточке, он взял салфетку из бокала, стоявшего на соседнем месте, и вытер вспотевшее лицо.

– Ну, девушки, и с чьей же вы стороны?

– Аны, – ответила Далила и, дотянувшись до моей коленки, сжала ее. – Мы с ней давние подружки, – продолжала она, – познакомились в галерее.

– Художницы, значит, – сказал он и налил три полных бокала вина.

Интересно, часто Итану приходится ужинать с такими типами? Как он выносил их, пытался ли тонко над ними издеваться? Или ему теперь нравится такая компания?

Они с Аной прохаживались между столами, держась за руки, сосредоточившись друг на друге; наш компаньон чуть склонился вперед с видом заговорщика.

– А что вы знаете о нем, кроме общеизвестных фактов? – спросил он, когда стихли аплодисменты.

– Общеизвестных фактов? – переспросила я.

– А вы не знаете? Насилие над детьми и все такое?

Он помолчал, ожидая, пока мы переварим его слова.

– Это была громкая история, даже оглушительная. Много лет назад. Родители обращались со своими детьми как с животными. Держали как в клетках, морили голодом. Это продолжалось годами. Где-то на севере, конечно. И он – я не придумываю – как раз один из тех детей.

– Все это как-то мрачновато для свадьбы, – заметила Далила.

– Мне как-то даже нехорошо стало от этого разговора, – отозвалась я.

– И как все это, интересно, отразилось на нем? – спросила Далила.

– Именно об этом я и хочу сказать, – ответил он. – Как можно вообще доверять такому человеку?

– Передайте мне, пожалуйста, хлеб, – попросила я.

– А что же случилось с остальными детьми? – спросила Далила.

– Бог их знает. Пожизненное лечение. Знаете, мне кажется, несколько из них умерли.

– Всего лишь несколько, – произнесла Далила, обращаясь ко мне, и пожала плечами.

– А чем вы занимаетесь? – спросила я у него.

– Финансами. – Он ответил так, будто, чем бы он там ни занимался, я все равно не смогла бы понять.

Я сказала:

– А я – юрист.

– И хороший? – спросил он.

Я жевала, поэтому Далила перегнулась через меня и ответила:

– Самый лучший.

На этом мы и закончили.

Танцплощадку организовали в нижней части сада – там, где мы с Далилой пили шампанское перед ужином. Несколько поколений семьи Аны ритмично двигались в такт музыке. Девчушки с букетами носились между ними или катались по траве, хватая друг друга за подолы. Кто-то столкнул Итана в бассейн, и теперь он оказался в центре событий – волосы прилизаны, бабочка расстегнута, на танцплощадку капает вода. Я погружалась в себя и сознавала это. Становилась печальнее и слабела. Это танцы так подействовали на меня.

Далила рухнула на стул рядом со мной.

– Что не так? – спросила она.

– Да нет, ничего, – ответила я.

– Мне показалось, ты кого-то высматриваешь.

– Нет. Я просто смотрю.

Она прикрыла глаза и сказала:

– Как всегда, просто смотришь. А потанцевать? – Она положила голову мне на плечо и добавила: – Тот человек, за ужином. Кого он тебе напомнил?

Он стоял где-то с краю, разговаривал с девушкой в платье, которое выглядело дешевле, чем платья остальных дам. Она чуть склонила голову, словно размышляя, какое из двух выражений лица ей выбрать – восторженное или презрительное.

– Отца, – ответила я.

– В том-то и дело, понимаешь, – сказала она. – Таких, как он, в мире полно.

Далила встала и покачнулась. Я протянула руку, чтобы ее поддержать. Она зажгла сигарету, подняла свой бокал, отклонившись назад, одновременно смеясь, потом снова наклонилась вперед, обратно ко мне. Какое-то время я смотрела, как она танцует, и улыбалась ее нелепости – тому, как все убирались с ее пути. В конце песни она обернулась ко мне и сложила из больших и указательных пальцев сердце. Любовь. Легко меняться, принимая ту форму, какой требует праздник, – в этом была вся Далила.

Когда время подошло к двум, я взяла свои пиджак и сумочку. Танцплощадка уже пустовала; оставшиеся гости расселись кучками на траве или пили вино на веранде прямо из бутылок. Ана с одной из подружек невесты валялись на пляжной кровати, у них была полуторалитровая магнум[45] на двоих.

– А Итан где? – спросила я.

Она пожала плечами и сказала:

– Иди сюда. – И потянулась ко мне, как ребенок, который просится на руки.

Я склонилась и обняла ее, зарывшись лицом в ее волосы, и тогда, будучи так близко, она сказала мне, как бы по секрету:

– Сегодня был хороший день.

– Хороший, – согласилась я, – правда хороший.

– Прости, что в прошлый раз…

– Ничего.

– Эй! – произнесла она так, как будто некое воспоминание в этот момент поднялось из глубин ее памяти на поверхность. – Вы с Далилой, что – выдавали себя за других на ужине?

Закончив смеяться, она расцеловала меня в обе щеки:

– Пришли Итана ко мне, ладно?

Я кивнула. Не успев договорить «пока», я вновь обернулась к ней и сказала:

– Когда мы снова встретимся – не сегодня, конечно, – нам нужно будет поговорить. – Я пятилась, держа руки в карманах. – Поговорить о Гэбриеле. Ему уже намного лучше. Я думаю, он тебе понравится.

Итана не было ни в саду, ни у стойки портье. Я вызвала такси к площади и пошла туда, вверх по тихим темным улицам. Несколько заблудившихся гостей сидели, съежившись, у подворотен. Какая-то девушка, спотыкаясь, прошла мимо меня по направлению к гостинице. Ставни на окнах были прикрыты, но сквозь некоторые из них виднелись телевизионные экраны и лица смотревших в них людей. Выйдя на ветер, я застегнула пиджак. Через неделю сюда перестанут летать самолеты – наступит конец сезона.

На площади я обнаружила Итана, он стоял у дверей церкви. Смотрел на центральный проход, держа в руке бокал с янтарной жидкостью. Я поднялась на несколько ступенек, чтобы встать вровень с ним. С порога было видно, как в глубине церкви, томящиеся в темноте, поблескивают иконы.

– Ана ищет тебя, – сказала я.

– Лекс, мы ведь с тобой сегодня и словом не перекинулись.

– Говорят, на собственной свадьбе так всегда и бывает.

– Большую часть этой свадьбы я бы лучше проболтал с тобой.

Порыв ветра ударил меж дверей, ворвался внутрь, там что-то упало.

– Я уже ухожу. Просто подошла попрощаться.

Итан положил руки мне на плечи. Казалось, он подыскивает для меня какие-то слова – очень правильные, – но они все время ускользают от него.

– Еще раз прими мои поздравления! Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Так что увидимся мы, я думаю, теперь нескоро.

Я накрыла ладонями его руки и сняла их со своих плеч.

– Смотри не профукай все, – бросила я на прощение.

Оливия ждала меня, как и обещала. Она читала на веранде, сидя на белом пластиковом стуле, закинув ноги на столик. Мотыльки кружились на свету прямо у нее над волосами. На столике стояли бокал с багровыми разводами внутри и пустая бутылка из-под красного вина.

– Я намеревалась тебе оставить, но ты пришла позже, чем я предполагала.

Я подтащила стул, рухнула в него и пристроила ноги, рядом с ее ногами.

– Ну как? – спросила она, потянулась ко мне, и я позволила взять себя за руку.

– Нормально.

– Вкусная еда? Хорошее вино?

– Да.

– Если хочешь, можно поговорить об этом как-нибудь потом.

– Да, пожалуй.

Она взяла свою книгу и продолжила читать, а через минуту вернула ее на столик и посмотрела на меня поверх бокала.

– Обо всем?

– Да. Обо всем, – ответила я.

Утром я проснулась в холоде и недоумении, скрючившись на матрасе, который мы вытащили на веранду. Типа чтобы проснуться, глядя на океан. Тогда идея показалась отличной.

Я слышала, как тарахтит двигатель автомобиля. Чемодан Оливии стоял у двери. Она с круглыми глазами и полными руками вещей, которые еще предстояло упаковать, осторожно спускалась по лестнице.

– Это нечестно, – сказала она, увидев меня. – Нам стоило остаться здесь еще на день.

– Или еще на год.

Мы говорили шепотом, как обычно разговаривают по утрам. Она запихнула в чемодан оставшиеся вещи, с трудом застегнула молнию, усмехнулась и сказала:

– Вот черт.

Обхватив меня руками, Оливия поцеловала меня в волосы, затем в руке у нее оказался чемодан, и она вышла в утро.

Мой рейс был после полудня, и дел почти никаких не осталось. Я убрала свой розовый костюм и прошлась по комнатам, собирая разные восхитительные безделушки. Старинное каменное пресс-папье на прикроватной тумбочке. Модель гребной лодки, раскрашенную вручную в те же цвета, что и настоящая лодка в бухте. Вчера мы открыли все окна, и плеск волн теперь пронизывал дом.

В первый раз за все эти недели я осталась одна. Стоя под душем, думала о Нью-Йорке. О праздничном ужине, который устроит «ХромоКлик»; о том, что мне надеть, учитывая, что Джейк будет сидеть напротив. Я думала о новом психотерапевте и обо всей той работе, которую нам предстоит проделать. Я знала: доктор Кэй намерена помогать мне и рассчитывает, что и сама я буду себе помогать. Мы договорились побеседовать снова, как только я прилечу. Я еще не выписана. Так она выразилась.

Мы стояли у кафе за несколько дней до моего отъезда, и она искала в сумочке визитку для меня, хотя все ее данные и контакты у меня уже имелись. Давным-давно, еще с тех пор.

– А что, если это займет целую вечность? – спросила я.

– Значит, – ответила она, – займет.

Когда доктор Кэй выпрямилась и посмотрела на меня, в ее глазах полыхнуло чувство, которое она испытывала всегда. И сейчас оно казалось таким же неистовым, как в самый первый раз. Гордость.

Я оделась в белое, отнесла чемодан в машину и, выйдя из дома в сад, спустилась вниз. Бриз раскачивал ветви деревьев, и они подергивались, как человек во сне.

Яхта из бухты уже ушла, и ничем не потревоженное море плескалось в солнечном свете, полупрозрачное над галечным дном и густо-ярко-синее дальше. Послеполуденное пение цикад.

Последние минутки.

«Буду приезжать сюда, – подумала я, – сбегать от городской тоски».

Я приставила к глазам ладошку козырьком.

Какая-то девушка шла по пляжу. Она решительно направлялась к воде. Сухожилия, мышцы, кости – все в движении. Нагретая солнцем кожа. Она была именно такой, какой я всегда ее и представляла.

Я прошла сквозь деревья, спустилась в бухту. Опавшие сосновые иголки втыкались мне в стопы. Я понимала, что спешка ни к чему.

Она дождется меня. Я точно знаю, как именно она мне улыбнется.

– Мы все-таки здесь, – скажет она. – Спустя столько времени.

Я шагнула на солнце и позвала ее по имени. Она стояла у самой воды – лицом к морю; обернувшись ко мне, взмахнула рукой – то ли маня, то ли прощаясь.