Поздно вечером, в ожидании звонка Девлин, я зашла на одну страничку, на которую часто заглядывала, чтобы посмотреть итоги игр за выходные. Юниорская команда по крикету города Крэгфорт выложилась на сто процентов, но все равно потерпела поражение. Не самая удачная неделя.

Я водила курсором вокруг окошка «Как нас найти», находившегося рядом с таблицей результатов.

– Ну, давай же, – сказала я себе и побрела на кухню.

Свет передо мной в коридоре включался сам собой, словно под действием некой космической магии. Было три тридцать утра. Я насыпала себе хлопьев, налила черного кофе и вернулась к письменному столу. Девлин еще не звонила. Курсор застыл на «Как нас найти».

* * *

Прежде я слышала о Крэгфорте лишь однажды, много лет назад. Мне тогда исполнилось двадцать, и меня только что приняли в университет. Мы с родителями как раз закончили ужинать, и Мама ушла наверх, готовиться ко сну. Забравшись на диван и упершись друг в друга ногами, мы с Папой читали одну газету на двоих – каждый свою рубрику. Он удерживал на груди бокал с виски. Я же только притворялась, будто читаю. В голове у меня давно зрел один вопрос, и я прикидывала, как бы получше его задать. Продумывала разные варианты, какие-то отпадали, другие требовали подходящего случая. Сегодня, решила я, можно попытать счастье.

– Вот интересно, а остальные тоже собираются в университет? – произнесла я, не отрывая глаз от газеты. – Я не про Итана, с ним все ясно.

– Не знаю, – ответил Папа. – Хотелось бы надеяться. Но если взять тебя – не сказать чтобы это было так уж просто. Тебе пришлось попотеть, наверстывая упущенное.

Я перевернула страницу и сказала:

– Далиле наверняка тоже. Но остальные – они же были младше нас. К примеру, Ной. Как ты думаешь, он сможет поступить?

– Ной – другое дело. Он вообще ничего не должен помнить. Ему гораздо легче, чем вам всем. Учитывая, что творилось в том доме, он – просто счастливчик.

– А… где он? – спросила я.

Папа перестал читать и посмотрел на меня.

– Лекс, ну ты же знаешь…

– Я просто хотела бы иметь о нем какое-то представление, вот и все.

В ванной наверху зашумел сливной бачок. Значит, скоро появится Мама, чтобы еще раз поздравить меня и пожелать всем спокойной ночи. Мама была суперпрофессионалом – тайну пациентов она охраняла как государственную, и такого рода вопросы ей бы совсем не понравились.

– Да я почти ничего и не знаю, – сказал Папа. – Кроме того, что с ним все хорошо. Его усыновила семья из маленького городка – кажется, из Крэгфорта.

Я вернулась к своей газете. Папа как-то странно замер и читать не продолжил.

– Ты чего? – спросила я.

Он покачал головой и ответил:

– Нет, ничего.

В последующие недели стало ясно: Папа глубоко пожалел о том, что проговорился. Уже на следующее утро он пришел ко мне в комнату в пижаме и принес булочку с изюмом.

– Похоже на взятку, – сказала я и села в постели.

– Я сегодня очень плохо спал, Лекс. Нельзя было тебе рассказывать. Поэтому ты должна мне пообещать не использовать эти сведения никогда и ни за что.

Имени Ноя Папа не решился произнести. Подав мне тарелку, он присел на край кровати.

– Если бы речь шла не о тебе, можно было бы надеяться, что рано или поздно все просто забудется.

– Я не собираюсь ничего делать, – сказала я. – Мне просто хотелось знать, где он в конце концов оказался.

– И никаких сообщений, электронных писем?

Мой интеллект и интернет казались Папе всемогущими. Он думал, мне ничего не стоит установить видеосвязь с Ноем прямо сегодня – да вот хоть после обеда.

– Никаких, – успокоила его я.

Он улыбнулся.

– И никаких почтовых голубей.

– Ни того, ни другого, ни третьего, – подтвердила я.

Какое-то время обещание я выполняла. В университетские годы я время от времени вбивала в строчку поиска «Ной» или «Крэгфорт», но скорее из досужего любопытства – точно так же я отслеживала прогноз погоды или проверяла, не появились ли обновления в законодательстве. Я уже привыкла к тому, что поиск обычно выдавал три результата: теологическое эссе, написанное Брэдли Крэгфортом из Висконсинского государственного университета и содержащее довольно подробный анализ Книги Бытия (очень толковое, надо сказать); учебную программу подготовительного класса Крэгфортской начальной школы, включающую в себя обсуждение некоторых библейских повествований, которые встречаются и в литературе других религий (например, «Ноев ковчег»); анонс любительского спектакля «Гроздья гнева», место проведения – Крэгфорт-парк, лето две тысячи четвертого года, в роли Ноя Джуда – Гари Гаррисон. Прикидывая шансы, я понимала – всякое возможно. Его семья могла переехать жить в другой город или вообще за границу. Кроме того, ему вполне могли сменить имя.

Мне исполнилось двадцать восемь, и я уже жила в Нью-Йорке, когда к этим трем результатам добавился четвертый. Это случилось, когда я ждала документы из офиса в Лос-Анджелесе. Полночь уже миновала, в коридоре почти никого не осталось. Я привычно ввела в строку нужные слова и дождалась результатов. В самом верху странички появилась новая ссылка. Это оказался список игроков Юниорской команды по крикету города Крэгфорт, возрастная категория до пятнадцати лет. Вице-капитан – Ной Кёрби.

Я откинулась на спинку офисного кресла и скрестила руки на груди. Ной Кёрби из Крэгфорта. Я кликнула на «Итоги сезона» – результаты не обновлялись уже давно, но я посмотрела, что в середине июля команда выиграла две игры, проиграла пять и одну игру отложили из-за дождя. Непростой сезон. Если бы кто-то вошел ко мне тогда и спросил, отчего я плачу, я бы не сумела обьяснить. Я и сама не знала.

* * *

В то лето, когда мне предстояло перейти в старшую школу, Отец ввел особый режим. В первый день летних каникул мы спустились на завтрак и увидели на кухонном столе сверкающий золотистый сверток.

– Ой, а что там? – спросила Далила.

Сверток размером с небольшой телевизор или стопку книг был перетянут ленточкой, завязанной бантом.

– Шесть недель примерного поведения, – ответил Отец.

– И тогда его можно будет открыть?

– Я ведь не так уж много прошу, правда?

Лето выдалось сырым и тянулось бесконечно. Отец на кафедре «Лайфхауса» распинался перед пустующими скамейками. Целые мушиные семейства загибались на окнах, не в силах отыскать дверь. В саду на Мур Вудс-роуд стояла вода, и наши игры сводились в основном к тому, чтобы дрызгаться в этом болотце. Когда Отца не бывало дома, мы перелезали через забор и рассыпались по верещатникам, отыскивая слепозмеек да овечьи кости. В особо смелые дни мы совершали вылазки на реку, что протекала внизу, в самом конце нашей улицы. Мы двигались цепочкой вдоль стены, выставляли кого-нибудь – обычно это был Гэбриел – впередсмотрящим, чтобы знать, что ожидает нас за поворотом. Там, в тени мельницы, мы купались возле берега в темной воде, а когда возвращались домой, золотистый сверток смотрел на нас с кухонного стола.

Утроба Матери по-прежнему пустовала. Так нам сказал Отец. Я смотрела на Мать, и мне представлялось, что у нее под одеждой пещера – темная и холодная. Она стала для нас каким-то редким, почти нереальным явлением: то белая ночная рубашка мелькнет в приоткрытой двери, то раздадутся шаги на лестнице: она поднималась в спальню. Каждый вечер под присмотром Отца мы приходили в их комнату, чтобы поцеловать Мать перед сном. Она касалась наших косточек, выступавших из-под кожи, словно камни во время отлива.

– Снова маленькие. Совсем как тогда, когда вы были крохами.

– Ребенок будет обязательно, – говорил Отец. – Но нам нужно подготовиться. Мы должны его заслужить.

Неделю за неделей он корректировал правила, настраиваясь на такой высокий тон, какого мы просто не могли расслышать. Отныне мыть мы должны были только руки, и только до запястий. По воскресеньям в «Лайфхаусе» нужно проводить три службы, а не две. Если мы будем дисциплинированными, ребенок обязательно появится.

На руках у меня остались линии, как от загара, только наоборот – выше них я была грязной. На лопатках появились синяки – от частого сидения на церковной скамье. Еды в наших тарелках становилось все меньше, а в те дни, когда Отец ужинал с Джолли, он вообще ничего нам не давал. При мысли об академии «Файв Филдс», в которую я пойду учиться осенью, у меня, покрытой пленкой из пота и грязи, низенькой – ниже всех своих сверстников, – начинало сводить живот. У меня не было даже школьной формы. Мне случалось встречать учениц этой академии на улицах Холлоуфилда, чаще всего по дороге из школы домой: все как на подбор, а при взгляде на их школьную форму невольно возникали мысли о том, что же она скрывает. Они всюду ходили сплоченными, лощеными стайками, словно принадлежали к другому виду людей.

К сентябрю мы превратились в стервятников. В надежде уловить запах еды мы обнюхивали сверток. Мы шарили по шкафам и подчищали остатки пищи из холодильника. Отец никогда ничего не выбрасывал, и, значит, что-нибудь – заплесневелое или испорченное до неузнаваемости – найти можно было всегда. Вопрос лишь в том, голоден ли ты настолько, чтобы попробовать. Для нас это стало игрой, которую мы назвали «Таинственный суп». Название произошло от самой первой нашей находки: темной субстанции, запечатанной липкой пленкой, на самой нижней полке холодильника. Эви обмакнула в нее палец, облизала его и, кивнув, сказала:

– На самом деле, вполне ничего.

– Но что это такое? – спросила я.

Она пожала плечами, достала себе ложку и ответила:

– Какой-то таинственный суп.

«Таинственным супом» могло стать все что угодно: сыр, завалявшийся на столе и поросший изумрудным пушком; бумажный пакет с объедками жареного цыпленка из закусочной на главной улице, забытый Отцом на столе; коробка крупы годичной давности, так и не распакованная после переезда. У меня энциклопедическая память на всю еду, которая перепадала нам на Мур Вудс-роуд. Она стала так ценна, и я запомнила ее, чтобы потом когда-нибудь поесть снова. За неделю до начала учебного года, когда Отец уехал в Блэкпул, мы рассыпались по кухне и рылись в шкафчиках. Вдруг Гэбриел вскрикнул, вытащил из ящика, в котором Мать когда-то хранила овощи, пригоршню какой-то гнили, и бросил ее на стол на всеобщее обозрение.

– Это не «Таинственный суп», – сказала Далила. – Это мерзость какая-то.

Гэбриел махнул рукой перед ее лицом. Она завизжала и, пригнувшись, отпрянула.

Когда-то это вполне могло быть картошкой размером с кулак, c черными пятнами и зелеными ростками.

– Выбрось, – сказала я.

– Сама и выбрось, – ответила мне Далила.

И в тот момент, когда мы, все пятеро, столпились вокруг стола, дверь открылась и в кухню вошел Отец.

– Это еще что? – прогремел он.

Он пришел слишком рано. В это время мы должны сидеть по своим комнатам и сличать тексты и определения. Он присел на стул у стола и принялся развязывать шнурки на ботинках.

– Ну и кто это нашел? – спросил он.

И Гэбриел со страхом, но гордостью в голосе ответил:

– Это я!

– И где ты это нашел?

– Нигде. В овощном ящике.

– А что ты забыл в овощном ящике?

– Ничего. Мы просто проверяли, есть там что-нибудь или нет.

Отец поднялся, снял рубаху и снова сел, оставшись в одной майке, которая была тесна ему в плечах и животе. Свесив руки за спинку стула, он изучал застывшую перед ним немую сцену – развязка еще не наступила.

– Если ты такой голодный, чего же ты это не съел?

У нас разом закаменели спины и сжались челюсти. Гэбриел хихикнул было, но тут же увидел, что больше никто не засмеялся. Смешок перешел в судорожный вдох. Он смотрел по очереди на каждого из нас большими умоляющими глазами. Я поглядела на свои ноги, потом на Далилу – она разглядывала свои.

– Я не хочу, – ответил Гэбриел.

– Значит, ты не голодный?

– Я… я не знаю.

– Если ты не хочешь голодать, ты это съешь.

Он сидел и ждал. Гэбриел протянул руку и зажал в кулаке гниль. Масса просочилась между пальцами. Он поднял гниль и посмотрел на нее долгим взглядом. Затем, сдвинув брови – мы все перестали дышать, – он поднес руку ко рту. Отец встал, перегнулся через стол и хлопнул Гэбриела по спине. «Таинственный суп» выпал из его руки на кухонный пол.

– Ты что же, думал, я и правда заставлю тебя это съесть?

Он взял со стола золотистый сверток и унес его из кухни.

Ночью, перед первым учебным днем, я проснулась оттого, что кто-то стоял за дверью. В первые, затуманенные сном мгновенья мне показалось – это Отец. Он что-то пристраивал на пороге, сидя на корточках. Но когда он отступил назад, в освещенный коридор, я увидела – это не Отец, а Итан.

С тех пор как мы переехали в Холлоуфилд, я больше не слышала, чтобы он плакал по ночам. Итан побрился налысо и ростом догнал Отца. Перестал, кажется, терять свои вещи. В те дни, когда он сидел в кухне вместе с Отцом и Джолли, я слышала его нарочитый гогот, пробивающийся наверх сквозь половицы. Он даже выступал в «Лайфхаусе», когда на службе присутствовали только члены семьи. Слушая его искреннюю и пылкую проповедь о сыновнем долге, я вспоминала того мальчика, который заявил в Блэкпуле пять лет назад, что он ни в кого не верит.

Я приоткрыла дверь – посмотреть, что он там оставил. Это оказалась одежда для старшей школы. Форменные джемпер и юбка. Вылинявшие, но чистые. То что нужно.

На следующее утро я пришла к нему, встала на пороге и сказала:

– Спасибо.

Он, сгорбившись, разглядывал в карманное зеркальце кожу на шее и даже не посмотрел в мою сторону.

– Где ты ее раздобыл? – спросила я.

На этот раз он поднял глаза – я запомнила этот надменно-любопытный взгляд. Впоследствии на меня много кто так смотрел, но только во взгляде Итана можно было прочитать настоящую свирепость.

– Не понимаю, о чем ты, – ответил он.

Академия «Файв Филдс» принимала учеников из Холлоуфилда и еще из четырех близлежащих деревень. Названия трех из них так же оканчивались на «-филд»; четвертую не так давно большинством голосов переименовали в Додд Бридж. Территория школы включала просторную бетонную площадку для игр, с трех сторон ограниченную кабинетами для занятий, а с четвертой – залом с деревянным полом. Открытие зала в свое время проводил кто-то из младших членов королевской семьи, и в прежние времена он, должно быть, служил предметом гордости; сейчас же потемнел от дождей и пропах занятиями по физкультуре. В первый день я села рядом с Карой – единственной девочкой из двухсот сверстников, благодаря которой следующие семь лет могли стать лучшими в моей жизни. Я пришла к выводу, что зря волновалась о прическе и дырявых туфлях. Незаметной здесь будет сделаться очень легко.

– Ух ты! – сказала Кара, после того как торжественная линейка осталась позади. Она взяла мои руки и развела их в стороны. – Ты так похудела!

Было видно, что хоть ей и немного не по себе, все же мой вид ее впечатляет.

– А ты так загорела! – сказала я в ответ. – Ну, рассказывай – как тебе Франция?

Мы сравнили свои расписания. У нас оказалось три общих предмета, чего, я надеялась, будет достаточно, чтобы продолжать держаться вместе. Ранней осенью мы встречались с ней каждую перемену и в обеденный перерыв где-нибудь за пределами школьного здания и ели сэндвичи, привалившись к деревянной стене. Обед длился час, разговаривать нам особо было не о чем, но Кара приносила из дома книги, которые читала, и делилась ими со мной. Вскоре я стала замечать, как она, изумленно приподняв бровь, заглядывает в мой контейнер поверх страниц. Разве можно протянуть до вечера на двух кусочках хлеба, слегка смазанных вареньем, или вчерашнем холодном супе? Я в свою очередь интересовалась, что принесла на обед она. У нее всегда бывало много всего: салат или сэндвич с начинкой, фрукты или овощи, хранившиеся в специальной коробочке, упаковка шоколадного печенья. При виде него мой рот открылся сам собой даже прежде, чем я успевала подумать, стоит ли спрашивать:

– А можно мне одно?

Поначалу Кара охотно делилась, но со временем ее щедрость сошла на нет. Несколькими неделями позже, открыв коробочку с печеньями «Яффа» – о, этот аромат темного шоколада, смешанный с запахом апельсина! – она повернулась, посмотрела на меня и прижала ее к груди.

– Хватит уже смотреть на мою еду! Меня это бесит!

Где-то через неделю, войдя в холл, я увидела ее с Энни Мюллер, она указала мне на свободное место рядом с собой, и я села, хотя внутри у меня все так и сжалось. Когда я подошла к ним, Энни что-то рассказывала. Она приветственно махнула мне рукой, но не прервала своего монолога. Ее обед состоял из сэндвичей с арахисовым маслом, кукурузных чипсов «Доритос» и банана в специальном герметичном контейнере в форме банана.

– В общем, они в принципе против, – подытожила она свою речь. – Они не могут понять, зачем мне это нужно.

– Родители категорически не разрешают ей прокалывать уши, – пояснила мне Кара.

– У тебя ведь тоже не проколоты, – заметила Энни. Прислонившись к Каре, она яростно жевала жвачку.

– Значит, твои предки тоже ненормальные?

Я развернула два кусочка хлеба – сегодня только с маргарином, – оторвала корочку, чтобы сперва съесть ее, и ответила:

– Наверное – да.

Энни пробыла с нами почти до самого звонка. Когда она отошла к шкафчикам, я повернулась к Каре в ожидании объяснений. Она рылась в своей сумке, отыскивая нужные учебники, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем она заметила мой взгляд.

– Что? – спросила Кара. – То, что ты всех ненавидишь, не значит, будто и я должна.

Поднявшаяся из воротника горячая волна выплеснулась на щеки, и я пришла в ярость.

– Я с этой Энни вместе хожу на историю, и она тупая!

– Есть немного, – согласилась Кара. – Зато она приглашает меня в гости.

Летняя дисциплина принесла плоды. Поздней осенью Мать забеременела. Отец снова касался ее. Они сидели бок о бок за ужином, декламировали сто двадцать седьмой псалом[35] и улыбались нашим разговорам. Они продолжали держаться за руки, несмотря даже на то, что роняли при этом столовые приборы. Когда я оглядывала собравшихся за столом братьев и сестер, хиревших на глазах, мне казалось, будто Отец и Мать отщипнули по кусочку от каждого из нас и из этого слепили кого-то нового.

* * *

Джей Пи остановил выбор на винном баре «Могилы», который находился в двух кварталах от моей гостиницы.

– Жутковатое названьице, – сказала я, когда он озвучил свое предложение.

– Это территория бордо, Лекс, – ответил Джей Пи.

– Можно подумать, ты об этом знал.

– Узнал после того, как побывал на их сайте, конечно.

Я пришла первой, перед этим целый час провалявшись в ванне «Ромилли», изучая с графином красного вина составленный Биллом план подачи заявок. В номере был специальный деревянный поднос, который крепился к бортику ванны. Свободный вечер.

«Могилы» располагались у подножья черной металлической лестницы, ниже уровня земли. На каждом столике стояли лампы «Бэнкерс». Я поднесла меню к тусклому зеленому свету и заказала себе шампанское с коньяком. Когда вошел Джей Пи, мой бокал уже наполовину опустел. Сначала я узнала его походку – он сутулился и немного наклонялся вперед при ходьбе, затем пальто – тренч, который он купил, потому что в нем становился похожим на секретного агента.

Я любила Джей Пи без оглядки – так, как нельзя любить другого человека. Дидона на костре. Антоний в Александрии. Сука в период течки. Перед моим отъездом в университет Мама, присев ко мне на кровать, попыталась поговорить со мной о делах сердечных, поглаживая мои ноги, укутанные в одеяло. Она, кажется, вполне понимала, что о физиологической стороне отношений мне уже все известно. Любовь же, решила она, совсем другое дело. Мне было ужасно жарко лежать под одеялом, но я понимала: если я его сброшу, она подумает, будто я смутилась.

– Самое главное, никогда не теряй гордости, – сказала она тогда.

Чудесный совет – вот только следовала я ему недолго. В старшей школе я казалась довольно чудной – внешность ничего, но с тараканами в голове. А вот в университете стала вполне себе интересной особой. Я могла сразить своими познаниями в литературе или, спасибо мистеру Грегсу, историями о странах, в которых никогда не бывала. Я переняла остроумие Оливии и оптимизм Кристофера. Я читала блог о моде The Sartorialist. Надевала облегающую темную одежду и нацепляла отрепетированную улыбку. Кроме того, несмотря на частые походы в душ и парфюм от «Кельвин Кляйн», от меня пахло жертвой, меня нужно было спасать, и это нравилось мужчинам больше всего.

Я вспоминала о них иногда – о череде странных мужчин, пытавшихся меня спасти. Одни во имя спасения занимались любовью, другие готовили ужины или дарили мне плюшевого медвежонка Build-а-Bear на самом последнем свидании. Умные парни из солидных школ с великими целями (ну, как минимум с благими). Все они проходили перед моим мысленным взором – бережные руки, заботливый взгляд. Все они спрашивали, почему я не рассказываю о своей семье. Касались моих шрамов – нарочно, чтобы показать, что они не боятся. Они приносили с собой письма, написанные от руки, и наручники, обшитые мехом – мехом – для особых случаев. Они лизали меня не там, где нужно, и погружали в меня свои пальцы так, как будто собирались измерить мне температуру. Они пытались превратить меня во что-то свое. Каждый говорил: «Лежи спокойно, со мной у тебя все будет иначе». Но иначе не получалось. В итоге они разочаровывались и злились. Может, я не такая уж и загадочная на самом деле. Почему у тебя такие странные просьбы; почему я должен причинять тебе боль; почему ты не рассказываешь, что с тобой случилось. Может, ты просто стерва.

А потом появился Джей Пи, и я взяла свою гордость, выложила ее на блюдечко с голубой каемочкой и с поклоном преподнесла ему.

Большую часть лета после окончания учебы я провела в Лондоне. По пятницам, после обеда, Папа привозил меня на вокзал. Я садилась на поезд, всегда на одно и то же место, – один час, семнадцать минут, – и в животе у меня порхали бабочки. У бабочек были когти; у бабочек были зубы. Жаркий, гремящий вагон, затем – тень и прохлада перрона. Джей Пи ждал меня за турникетами на Лондонском мосту. Он стоял, мимо текла толпа, и я любила смотреть на него, когда он меня еще не видел – как его глаза, перебегающие от одного лица к другому, ищут меня. Каждый раз, когда мы встречались, у нас как будто начиналось все заново: в первые двадцать минут мы смущались, постоянно перебивали друг друга – у нас обоих было так мало и так много чего сказать друг другу. В его квартиру на Де Бовуар мы добирались на метро, шли пешком от станции «Ангел», взявшись за руки, и, пока он рассказывал мне – о друзьях, о том, как он провел эту неделю, о планах на выходные, – бабочки у меня в животе становились вялыми и впадали в дрему. Продолговатые окна его квартиры выходили на западную сторону, и вечерний свет ложился аккуратными длинными полосами на половицы, книжные полки, кровать. Никаких интерьерных излишеств он не признавал. И на полу – тоже пусто.

Я старалась не забывать сходить в поезде в туалет прямо перед самым Лондоном, чтобы, когда мы окажемся в его квартире, он смог уложить меня там, где ему захочется – на диване, на письменном столе, по дороге в спальню. Такой секс всегда бывал торопливым, полураздетым, неэлегантным и быстро заканчивался.

– Мне нужно быть внутри тебя, – объяснял он, и мне пришлась по душе эта его потребность; нравилось мне это или нет, он как будто бы всегда должен был ее удовлетворить.

Когда он кончал, мы стаскивали с себя остатки одежды – сбившийся носок, сдвинутый вверх бюстгальтер – и, обнаженные, лежали на кровати или на пледе. Он приподнимался на локте и тянулся ко мне, улыбался, и от этого морщинки набегали на его полуприкрытые глаза.

– Скажи мне, – спросил он в один из первых наших выходных, прикасаясь ко мне, – скажи мне, как ты хочешь?

Я перевернулась на живот, положила руки под голову и ответила:

– Хочу, чтобы ты сделал мне больно.

– Скажи еще раз, – потребовал он.

Я послушно повторила.

Его лицо озарилось неторопливой улыбкой:

– Вот это мне повезло!

Когда я повстречала Джей Пи, за несколько недель до окончания университета, я решила, что его семья окажется такой же уютной и правильной, как и он сам. Мать, отец, дом в каком-нибудь графстве. Джей Пи наверняка умеет кататься на лыжах и играет на музыкальном инструменте. Он говорил с каким-то мягким, неопределимым акцентом и был бесконечно щедр – всегда стремился оплачивать напитки, ужины, мой проездной. Если я отказывалась, то всегда находила потом деньги – точную сумму – или в своем башмаке, или же они выпадали из книги, когда я распаковывала вещи.

Через несколько месяцев я поняла – мое предположение оказалось ошибочным, хотя Джей Пи оценил его высоко. Это было то, к чему он стремился в жизни. На самом же деле его мать жила в Лидсе, он навещал ее три раза в год и каждый раз возвращался замкнутым и помрачневшим. В доме матери было полно безвкусных безделушек и кухонных причиндалов – ему становилось там невыносимо. Приходилось смотреть все, что шло по телевизору. Просто вынос мозга.

Правда, успокоить его оказывалось легко. Я ждала его на диване или у стола в той позе, о которой мы договаривались, или в другой, если хотела сделать ему сюрприз; войдя в квартиру, он решительно бросал сумку на пол и, расстегивая ремень, говорил:

– Лучше дома места нет!

Когда я замечала, как Джей Пи смотрит на меня, возвращаясь к нашему столику от барной стойки, или, оборачиваясь, ухмыляется, сидя за письменным столом, – я каждый раз гадала, насколько не соответствуют действительности его представления обо мне. О Папе и Маме я рассказала ему все. Он знал расположение комнат в их доме, лучшие папины истории, мои подростковые претензии. Кому-нибудь другому могло бы показаться странным, что мои воспоминания начинаются с пятнадцати лет, но, поскольку Джей Пи и сам не горел желанием рассказывать о своем детстве, все мои проколы легко сходили мне с рук. Для обсуждения у нас оставались его дела; отношения Оливии с одним из его старших коллег, которые то прекращались, то возобновлялись; моя грядущая работа; книги, которые стоит взять с собой в Хорватию, чтоб можно было почитать и мне, и ему; новый бойфренд Кристофера, оказавшийся очень серьезным, а хуже этого качества – в этом мы соглашались друг с другом – ничего и представить нельзя. Прошлое для нас обоих стало вроде другой страны, которую никто не желал посещать. У нас оказалось так много других тем для разговоров.

Я осознала, что моя ложь неизбежно вскроется, когда поняла: мне придется знакомить его с родителями. Прошло уже больше года, и мы собирались переехать из наших отдельных квартир в какую-нибудь новую, общую. Если я попрошу, Мама и Папа не откажутся солгать ради меня – я об этом прекрасно знала. Но, представив себе, как они будут сидеть у себя в саду в Сассексе и, подталкивая друг друга локтями, напоминать, что нужно держать лицо, я решила их к этому не принуждать.

– Если ты решилась, – сказала Оливия, – то просто возьми и признайся, пока не довела себя до ручки.

– Но нужно ведь выбрать правильное время, разве нет?

– Брось, Лекс, для такого дела правильного времени не существует.

И так я решилась, и с той поры эта идея висела над моим рабочим столом, сидела рядом со мной в такси, когда я возвращалась домой. Стояла рядом с нашей кроватью по ночам, поглядывая на свои часики.

Я дождалась начала летних банковских каникул. Пятничный вечерний поезд до Лейк-Дистрикт, баночки джин-тоника. До мини-гостиницы, в которой мы забронировали номер и завтрак, мы добрались после полуночи, а к утру из темных очертаний проступили местные пейзажи, такие яркие и текстурные, как будто их только накануне закончили писать.

Я выждала километра полтора от начала нашей прогулки – мы ушли от дороги и начали восхождение. Вспомнила, как доктор Кэй все время твердила, что говорить правду легче, когда не смотришь человеку в глаза, и выбрала место, где тропинка сужалась – идти там можно было исключительно друг за другом.

– Есть одна вещь, которую я должна тебе рассказать, – начала я.

– Звучит как отличное начало выходных.

– Меня удочерили.

– Ясно. Эти твои родители, которые из Сассекса?

– Да.

– И сколько тебе тогда было?

– Больше, чем можно подумать, – пятнадцать.

– Господи, Лекс. Значит, ты знаешь, кто были твои настоящие родители?

– Знаю, – ответила я и почувствовала, как между нами что-то сдвинулось. Вот он край, и мы – совсем рядом, вместе.

Я дала ему только ту информацию, которую он мог найти в открытых источниках. Когда я закончила, он какое-то время молчал, и я мысленно умоляла его обернуться – чтобы увидеть его лицо.

– Господи, Лекс, – сказал он. – Я тебе сочувствую.

И поскольку времени было всего десять утра, а он не умел долго оставаться серьезным, то добавил:

– А попозже ты не могла рассказать? Ну чтоб сразу залить это дело?

Джей Пи повернулся и притянул меня к себе.

– Мы можем поговорить об этом в любое время, – произнес он. – Но я не обижусь, если ты вообще не захочешь об этом говорить.

Мы брели, обнявшись, пока тропинка не стала слишком узкой для двоих, и он снова зашагал впереди меня. Эта картина осталась у меня в памяти – Джей Пи с легким рюкзачком на спине, чуть склонившись, удаляется от меня к горизонту. После того как я столько времени не могла решиться, он бросил мои откровения на эту тропу, как кожуру от фрукта или даже огрызок. И в довершение заговорил об обеде.

Той ночью, после секса, мы лежали с ним в постели, отодвинувшись друг от друга как можно дальше, соприкасаясь лишь руками. Молчание настолько заполнило комнату, что всякий нарушавший его бытовой шум – журчание воды в туалете, звук мелодии из его телефона – казался оглушительным и приводил в замешательство. Я закрыла было глаза, но тут же встрепенулась – чего-то не хватало.

– Вот оно где, – сказала я и подобрала с пола одеяло.

Оказавшись под ним, Джей Пи повернулся ко мне и сказал:

– Мне теперь неловко из-за вещей, которые я с тобой вытворял. Которые мы оба вытворяли. После того, как ты рассказала.

– Почему? Если я сама этого хотела?

– Да. Но все же…

– Знаешь, что бы там ни было, это ни при чем. И даже если бы было при чем…

– Да?

– …какая разница?

– Ну, не знаю.

Я не могла прочитать выражение его лица – было слишком темно. Нашла его на ощупь, коснулась волос, уха. Он придвинулся ближе.

– Когда я где-то далеко и мне хочется о чем-нибудь вспомнить… понимаешь, о чем я?.. Я вспоминаю прежде всего о тебе. Когда мы были в моей квартире и ты сказала, чего тебе хочется. То, как ты это сказала, – я на такое и надеяться-то не смел. Ну и ужаснулся, само собой.

– Это хорошо, – сказала я и за несколько мгновений до того, как мы провалились в сон, добавила: – Мне за многое в жизни было стыдно, но за это – никогда.

Я думала, Джей Пи лукавит: придет время, и он все равно задаст мне все свои вопросы. Я ошибалась. Джей Пи – бесконечно щепетильный во всем, касающемся морали и законов, совсем не выказывал интереса к моим давно прошедшим страданиям. То, как он принял мои признания – спокойно, без всяких осуждений, – убаюкало меня, погрузило в ощущение абсолютной безопасности. Я убедилась – не в том, что он меня любит, об этом он сказал еще раньше, а в том, что я действительно могу перешагнуть через свое прошлое, как и обещала доктор Кэй. Могу жить счастливо. Наша жизнь была такой, о какой я раньше лишь втайне мечтала. Всю неделю мы работали, возвращались домой в десять, одиннадцать, двенадцать, тратили на болтовню в постели последние драгоценные минутки уходящего дня, захватывая иногда начало следующего. Потерянный час сна и небольшая затуманенность по утрам казались совсем небольшой платой за это. По выходным мы встречались с друзьями или садились на самолет в пятницу вечером и улетали в Европу, приземлялись в Порто, Гранаде или Осло уставшие, но в радостном нетерпении. Я покупала открытки для Эви и подписывала их за своим рабочим столом, когда мы возвращалась обратно, – чаще всего какие-нибудь тупые или уродские, чтобы ее рассмешить. Норвежские шоссе или лама, пьющая портвейн. Но иногда верх брала сентиментальность. Например, как-то раз я купила ей снимок Альгамбры в сумерках, чтобы показать, как красиво подсвечены стены. «Помнишь, – написала я, – как мы рассматривали ее в атласе?»

Как же это оказалось глупо – рассчитывать, что он захочет прожить вот так всю жизнь. Через два года к нам в Лондон приехала погостить его мать. Живая история жизни Джей Пи стояла у нас на пороге: на губах – коралловая помада, на ногах – туфли на среднем каблуке. Он заказал ужин на троих в одном гламурном полуподвальном баре в Мэйфере. Там были саке-карта и маленькие тарелочки. Когда я увидела мать Джей Пи, то сразу поняла, что место выбрано крайне неудачно. Стул в ресторане оказался неудобным, меню – запутанным, освещение – тускловатым.

– Что-то не могу разглядеть, чего бы мне хотелось заказать, – сказала она официанту.

Тот ушел и вернулся с маленькой лампочкой на клипсе, которую можно было прикрепить к меню, – Джей Пи поморщился. Когда принесли наш заказ, она жеманно взяла по ложечке от каждого блюда и принялась гонять еду по тарелке. Джей Пи ел молча, не получая никакого удовольствия от пищи.

– Как вкусно! – сказала я и попросила добавки.

– А аппетит у тебя изрядный, – прокомментировала его мама, и я пожала плечами.

Она остановилась в мини-гостинице недалеко от станции Юстон, мы поймали такси и отвезли ее туда. Мы с Джей Пи вышли из машины, чтобы попрощаться. Пока мы ужинали, прошел дождь. Под уличными фонарями блестели лужи света. Здание гостиницы оказалось грязно-кремового цвета, по обеим сторонам от входа – вазоны с цветами.

– Хорошее место, – сказала мама Пи. – Только вот в номере холодновато.

– С днем рождения, – произнесла я.

Мы стояли и смотрели, как она семенит через улицу. У дверей гостиницы ей под ноги попался расшатавшийся камень, она оступилась, и вода из лужи плеснула ей на туфли.

Мы нырнули обратно, в салон такси, и Джей Пи улегся на заднем сиденье, положив голову мне на колени.

– Вот же черт! – сказал он.

– Да брось, – ответила я. – Она вполне нормальная.

– Она ужасна, – не согласился он. – И ты не станешь первой, кто это скажет.

– Она хорошая. Знаешь, одно время необходимость сделать заказ из меню вгоняла меня в жуткий стресс.

– Но сейчас уже нет?

– Нет. Сейчас уже нет.

Джей Пи сел.

– И за это я еще сильнее тебя люблю. – Он вытянул руку, привлек меня к себе и сказал: – Знаешь, однажды у нас с тобой обязательно будет такая семья, какой мы оба заслуживаем.

Это был удар под дых. Сильнее, чем все удары, какие я когда-либо просила мне нанести. Его слова проникли под кожу, в ткани, и, когда чуть позже он смотрел на меня обнаженную, мне казалось удивительным – как это он не замечает их следов на моем теле. Почему для него я осталась прежней?

* * *

Есть такой старый юридический принцип: Caveat emptor. «Пусть покупатель будет бдителен». Предположим, вы продаете недвижимость. У дома крепкие стены, новая крыша, надежный фундамент. Вы знаете это абсолютно точно – вы сами строили этот дом. Каждую весну ваш сад наводняют мясистые корни. Они растут быстро. Вскоре появляются побеги, вздутые и красноватые. Листья по форме напоминают сердце. Летом побеги прирастают по десять сантиметров в день. Вы пытаетесь их срезать, но через день они возвращаются. Тогда вы срезаете растение до самого корня, но через неделю оно вырастает снова. Вы обращаетесь за помощью. Это – рейнутрия японская[36]. И к тому моменту, когда вы это выяснили, ее корни уже проросли под фундамент, свили гнездо на глубине трех метров. Через некоторое время ваша недвижимость будет разрушена. Если на земле останется хоть один стебелек, заражение вспыхнет с новой силой. Цена зачистки запредельно высока.

Должны ли вы поставить покупателя в известность? Если он будет спрашивать – безусловно, да. Но какой именно вопрос должен задать покупатель? Если, к примеру, он спросит об экологических проблемах или загрязняющих веществах, что тогда? Нужно ли отвечать в таком случае правду? И что вы будете чувствовать, глядя, как новые жильцы перевозят и распаковывают свою жизнь, наполняют ею пустые комнаты, и зная о растении, шевелящемся под ними?

В первую секунду Джей Пи смотрел на меня и не узнавал. Затем я слегка махнула рукой, и его лицо смягчилось. Свой наряд я подбирала очень тщательно, следуя советам Кристофера, с которым консультировалась дважды. («Обещай мне, что мы никогда не начнем считать себя выше этого», – сказал он.) Я надела золотистую шелковую маечку (думала о Джей Пи; это единственная вещь из моего багажа, которая ему нравилась), кожаную юбку с большой пряжкой на ремне (помнит ли он на ощупь этот материал и то, как тяжело он собирался вверх к талии, когда ему недосуг было возиться с ремнем?) и вышитые кеды от «Шанель» (ну, я же стала богаче с тех пор, как мы расстались, и вообще – у меня все отлично)

– Привет, – сказал он. – Я опоздал, прости. Клиент. Сейчас подскажу, что лучше выбрать из напитков.

Наш разговор получался на удивление цивилизованным, хотя – чему тут удивляться. Откровения, глубокие и важные, не доставляли удовольствия ни мне, ни ему, плюс у нас было много общего. Так можно разговаривать с бывшим коллегой – искренний интерес вперемешку с разными сплетнями. Он рассказал о своем клиенте, который имел склонность рвать документы на клочки, и о разных международных встречах. Вежливо расспросил о Девлин – он всегда считал ее грубоватой и гораздо менее умной, чем она сама о себе думала. Говорил о том, что старый профессор, преподававший у них право, недавно умер, и Джей Пи ездил в университет, на похороны. После, на поминках, когда его расспрашивали о карьере, кто-то сказал: «Знаешь, я всегда думал, что ты больше похож на вышибалу в клубе, чем на адвоката».

– Прости, я вгоняю тебя в скуку.

– Кстати, о скуке, – откликнулась я. – У меня к тебе есть один вопрос. Юридический.

– Юридический?

– Да, я серьезно.

– Не сомневаюсь. А я тебе точно по карману?

– Даже не знаю. Вообще, ты, конечно, себя переоцениваешь.

Я взяла со стола свой бокал, но в нем уже ничего не осталось.

– К примеру, тебя назначили исполнителем последней воли некоего человека.

– Последней воли твоей матери? К примеру.

– К примеру. Согласно последней воле, дом, принадлежавший этому человеку, должен отойти всем его ныне здравствующим детям. Одного из детей усыновили совсем маленьким много-много лет назад. Он был таким маленьким, что просто не мог ничего помнить. Формально он является ныне здравствующим ребенком. Но он этого даже не знает.

– Лекс, – перебил он меня и покачал головой.

– Нужно ли ставить его в известность? – закончила я.

– У меня нет ответа на этот вопрос.

– Ну а все-таки, – не сдавалась я. – Как бы ты поступил?

– Если все нужно сделать так, чтобы не к чему было придраться, то да – нужно.

– Но…

– Что – но?

– Но ты не думаешь, что мне следует это делать.

Он поднялся, оказавшись надо мной, взял наши бокалы, и, стоя вполоборота к барной стойке, повернулся, и сказал:

– А вот это уже выходит за рамки моего гонорара.

Я видела однажды, как Джей Пи выступал в суде, правда, он об этом так и не узнал. Он всегда категорически противился тому, чтобы я присутствовала на его слушаниях. Это было мелкое, по его меркам, дело, к тому же не оплачиваемое; он выступал защитником одной молодой матери – адвокат по разводам не сумел разъяснить ей ее основные права. Женщина осталась без денег, но с обязательством выплатить тому адвокату гонорар. Работы у меня в тот день оказалось мало, поэтому я села в Сити на автобус и отправилась в захудалый суд в Восточном Лондоне. Чтобы создать видимость научных изысканий, я взяла с собой ноутбук, но в зале суда он, казалось, только привлекал ко мне лишнее внимание. Правда, Джей Пи и не думал смотреть на галерку. Он был резок и лаконичен, вежлив с судьей и своим «ученым коллегой», как называют друг друга в суде адвокаты. Все его фразы я ожидала с каким-то радостным страхом. Я думала, что человек должен быть тебе очень дорог, раз ты так переживаешь за каждое его слово.

Наверное, именно так дороги людям их дети.

Джей Пи принес нам другие напитки. Мы чокнулись.

– Расскажи о Нью-Йорке, – попросил он.

Я тщательно обдумывала все, что собиралась рассказывать коллегам и даже Оливии с Кристофером. Но Джей Пи, казалось, и правда было интересно послушать о Нью-Йорке. Я рассказала, что бегаю в Бэттери-парк по утрам, в самую рань: «В этом Нью-Йорке все люди начинают работать чертовски рано». У меня собственный офис, выходящий окнами на статую Свободы.

– Ты и в самом деле большая шишка, – сказал Джей Пи.

Рассказала я и о том, что у меня есть любимые местечки, где вкусные кофе и рамэн; где можно почитать книги; поесть тако или пастрами. Квалификационный экзамен оказался легче, чем я ожидала. Выходные я часто проводила на Лонг-Айленде – у Девлин там был собственный дом. Иногда по вечерам густой бронзовый свет протягивался от линии горизонта через небо и океан и падал на длинный металлический стол, стоявший на кухне Девлин, за которым мы с ней работали. «Это свет шампанского», – говорила Девлин и, бесшумно ступая, шла в погребок – принести бутылку. Иногда, когда неделя выдавалась трудной, а «свет шампанского» еще едва брезжил, Девлин говорила, что он уже в пути, и спускалась в погребок пораньше.

– У тебя там много друзей?

– Не очень. Так, несколько человек из офиса, – ответила я, вспомнив, как вначале по утрам в понедельник мне отказывал голос, потому что все выходные я им не пользовалась.

Вспомнились мне и некоторые недавние выходные. Есть в Мидтауне один бутик-отель – для свиданий. Я помню, как пахнут там коврики. Знаю, где именно встать на колени, если нужно, чтобы нас было видно в зеркале. С нью-йоркскими друзьями я знакомлюсь там.

– Мы с Девлин часто сидим вдвоем. Кроме того, у меня есть соседка по квартире, ее зовут Эдна, и она старше меня, намного.

– Эдна?

– Да. Отличная компания.

– Ох, Лекс. – Он широко ухмыльнулся, но улыбка тут же сползла с его лица. – Мы ведь собирались туда вместе. Как раз перед…

– И даже гостиницу забронировали. Но взнос нам вернули, если я не ошибаюсь.

Я вспомнила, как мы сидели за столом в нашей квартире с ноутбуками и вместе просматривали сайт издательства туристических путеводителей Lonely Planet. Джей Пи составлял точный маршрут для каждого дня нашей поездки. Вильямсбург, Гарлем, город Бикон на реке Гудзон. Места, где мы собирались побывать вместе и которыми в конечном итоге я наслаждалась в одиночестве.

– Может быть, мы как-нибудь соберемся и навестим тебя, – сказал Джей Пи.

«Мы» вонзилось в меня острым жалом.

Джей Пи откашлялся.

– Мне нужно сказать тебе кое-что. – Он ослабил галстук.

Я нагнула шею, пытаясь поймать его взгляд, но он смотрел в сторону бара. Лампы за опустевшими столиками погасли, и вокруг нас стало очень темно.

– У меня есть одна новость, о которой я не хотел сообщать тебе по телефону. Я знаю, что ты можешь улететь обратно в Нью-Йорк в любую минуту и неизвестно, когда мы с тобой увидимся в следующий раз.

Я умела сохранять бесстрастность, даже будучи пьяной, и терпеливо ждала, уставившись в одну точку.

– У нас с Элеонорой будет ребенок, – сказал он. – Не буду врать – мы этого не планировали, я – да и она, думаю, тоже – предпочел бы сначала пожениться. Но она так обрадовалась. Да и мы, к счастью, в таком положении, что все, как нам кажется, в наших руках. Хотя этого никогда нельзя точно знать – так ведь? – пока оно не произойдет…

Я как-то смотрела видео филибастеров[37] в американском сенате, и сама концепция, ее абсолютная кровожадность мне нравилась – интересно, не эту ли тактику сейчас пытается применить Джей Пи? С несколькими бокалами и своими страхами он может промусолить эту тему до утра.

– Ну, вот как-то так, – подытожил он. – Надеюсь, ты понимаешь.

– Да. Понимаю, конечно, – сказала я и выдавила улыбку. – Это чудесная новость. Но лучше бы ты сразу сказал. Боюсь, для тоста теперь уже поздновато.

Он выглядел озадаченным. Даже разочарованным.

– Итак, когда же ожидается малыш?

– Через два месяца.

– Господи! Да ты же должен быть дома – готовиться! Здесь-то что – только вино да треп.

Он нашел мои пальцы – руки лежали на середине стола – и переплел со своими. Я смотрела на его изрезанные линиями ладони, на бугорки вен, на волоски на фалангах пальцев и вспоминала много разных «когда» и «где»: когда и где мне доводилось держать одну из этих рук в своих ладонях. В самолете и после ужина; в моей комнате в общежитии на следующий день после того, как мы познакомились; по дороге в ресторан или на вечеринку; в такси в те дни, когда мы возвращались с работы вместе.

Я держала его за руку по ночам, когда для объятий было слишком жарко и когда хотела направить его руку туда, куда нужно – меж моих ног. Зимой, когда мы бывали на улице, он накрывал мои кулачки своими ладонями – чтобы согреть. У его ребенка будут совсем крошечные ручки, в которых и палец-то едва ли уместится.

– Почему же ты грустишь, Джей Пи? – спросила я. – Почему же ты грустишь – ведь ты же получил все, что хотел?

Мы допили, и он проводил меня – две улицы до «Ромилли Таунхауса». Говорить больше стало не о чем, и мы оба достали рабочие телефоны и просматривали пропущенные сообщения. Девлин выходила на связь – наш клиент нашел коммерческие условия приемлемыми, и покупка «ХромоКлика» состоится в ближайшие две недели. «Полный вперед!» – скомандовала она.

Учитывая, сколько мы выпили, я вряд ли могла отреагировать с той живостью, которую подразумевал ее призыв.

У дверей гостиницы Джей Пи раскрыл объятия.

– Я очень рад, что мы повидались! – сказал он, и в тот же момент я произнесла:

– Еще раз поздравляю!

Его руки, обнимавшие меня, его губы, находившиеся так близко от моих, и вино подтолкнули меня к одной из самых моих больших ошибок – я сказала:

– Знаешь, я до сих пор думаю о тебе, когда делаю это сама.

Он взял меня за плечи, отодвинул от себя на расстояние вытянутых рук, я глупо улыбалась. Он стал трехголовым, и каждая голова тряслась. Цербер в негодовании.

– То, что случилось с тобой, всегда останется камнем у меня на сердце, – сказал Джей Пи. – Но не делай так больше, Лекс. Не делай так больше.

Во второй раз я увиделась с матерью Джей Пи на Рождество, за неделю до того, как он меня бросил. Праздник захватил дом, в котором прошло его детство. У его матери стояла настоящая елка – казалось, будто ее притащили из какого-то другого, огромного дома; идя в кухню, ты еле протискивался мимо колючих ветвей. Елка была увешана мишурой и блестящими шарами. На кухне стоял поющий Санта-Клаус с сенсорным датчиком, который пугал меня всякий раз, когда я проходила мимо. Еще мать Джей Пи купила игрушечного набивного эльфа – таких родители обычно переносят с места на место, пока дети спят.

– Это буфетный эльф, – говорила она. – Но где только он не побывал. В духовке. В стиральной машинке. На телевизоре.

Я представила, как ночью, вместо того чтобы спать, она таскает этого эльфа по всем комнатам дома.

– А где он окажется завтра, никто не может знать.

– Никто не может знать, – повторил Джей Пи.

Он купил Financial Times на заправке по дороге и сейчас читал ее, не пропуская ни единого слова.

– Заставить его поверить в Рождество – просто невозможно, – сообщила мне мама. – А уж как я старалась. Ему было пять лет – пять или четыре, – когда он, видишь ли, стал находить логические нестыковки. «Как он может прийти во все дома в мире?» Я сочиняла разные объяснения, но они его не убедили. И через год он уже вручал мне список подарков, которые хотел бы найти в своем носке.

– Нужно было лучше убеждать, – откликнулся Джей Пи.

– А как ты праздновала Рождество, Лекс? – спросила меня его мать.

Той ночью он уперся коленями в мои плечи и сдавил мне горло. Пять секунд, десять секунд – больше. Его мать все еще суетилась на кухне под нами – готовила еду на завтра. Перетаскивала чертового эльфа. Сквозь темноту я разглядела лицо Джей Пи – оно показалось мне не таким, как всегда: я прочитала равнодушие, а еще он совсем не получал удовольствия. Я дала стоп-сигнал.

– Почему? Тебе же нравилось?

– Да. Но не так.

– Как – не так?

– Не так, чтобы ты злился.

Это был канун Рождества. На следующий день, не дожидаясь, пока Джей Пи проснется, я ушла прогуляться и гуляла очень долго, желая, чтобы усталость и холод вытеснили все мысли и ощущения. Свет в домах был погашен, но в некоторых спальнях все же горел. Гирлянды висели на окнах и дверях.

Мы открыли подарки за чаем, мать Джей Пи – все еще сидела в ночной рубашке. Она подарила мне джемпер с рождественским узором и книгу по медитации.

– Эта книга перевернула мою жизнь.

– Как раскраски для взрослых? – уточнил Джей Пи. – Как зумба-фитнес?

За ужином они снова поссорились. Мы надели тематические колпачки и взрывали хлопушки. Я спокойно жевала, глядя в тарелку и периодически пробегая взглядом по выставленным на столе блюдам. Окна покрылись узорами, запечатав нас внутри. Джей Пи рассказывал о том, какая у нас с ним будет семья.

– В людях, которые всю жизнь прожили в Лондоне, есть такая особенность, – сказал он. – Мы с Лекс знаем таких людей. Это такая… ну, уверенность, что ли. Ты растешь и воспитываешься среди культуры, спорта, коммерции. Ничем из этого их не удивить. Мы считаем, что если где и растить детей – то только там.

– Что, прямо в самом центре, там, где вы сейчас живете?

– Прямо в самом центре.

– Ну не знаю. Это же немыслимо. Вы вдвоем, и никого из родственников рядом. Вокруг только выхлопные газы да толпы людей. То ли дело здесь.

– В заднице – ты имеешь в виду!

– Джей Пи. – Я попыталась его одернуть.

– Я советую вам не заводить детей, – сказала его мать. – Чтобы не получить потом такой вот благодарности.

– Вообще-то мы уже и так все решили, – ответила я.

Джей Пи даже пить прекратил. Он вскочил так стремительно, что его стул покачнулся и упал на пол.

– Прошу прощения, – сказал он, не отрывая от меня глаз.

Его мать хихикнула и пояснила:

– Не переживай, он всегда умел устраивать сцены.

– Спасибо еще раз, – ответила я. – Ужин был великолепным.

Она улыбнулась.

– О таких вещах лучше узнать как можно раньше.

Она вертела в руках брелок от своей хлопушки – надевала его то на один палец, то на другой. Я была уверена, что она его сохранит.

– Я пойду посмотрю, как он там, – сказала я.

Откатив раздвижную дверь, я вышла в сад – к Джей Пи. Небольшой островок бетона, со всех сторон окруженный травой. Мы стояли вдвоем на брусчатке – оба одетые не по погоде легко. Я сняла свой колпачок. Небо было темно-белым, как вчерашний снег. Через час уже стемнеет. У меня возникло чувство, что сейчас вечер воскресенья, мы вернулись с отдыха и едем из аэропорта. Ощущения притупились.

– Зачем ты это сказала, Лекс? Откуда ты это взяла вообще?

– Не знаю, – ответила я. – Просто ты был с ней жесток.

– Она несет чушь – чего ты от меня хочешь?!

– Не знаю.

– Ты унизила меня! Ты хоть понимаешь? Здесь – ты всегда должна быть на моей стороне!

– Я всегда на твоей стороне.

– Но не в этот раз. Твоя вечная объективность. И как человек, которому очень часто приходится быть объективным, скажу – это не всегда ценят. Мне нужно, чтобы ты играла за мою команду.

– Команды какие-то… ты говоришь, как маленький ребенок.

– Ты просто не понимаешь, что значит провести детство в этом доме! – воскликнул он. – Это несчастье, Лекс!

– Неужели? Все было настолько, черт возьми, плохо?!

Он промолчал. «Это же все просто слова, Джей Пи, – подумала я и затем, опасаясь, что надумаю еще что-нибудь в этом роде, мысленно прибавила: – Ну, или мне так кажется».

– Что ты имела в виду, насчет детей? – спросил он. – Насчет того, что мы уже все решили?

– Тебе нужна правда? Тогда ты должен узнать кое-что. О нашей будущей семье.

Разумеется, это оказался еще не конец. Мы потом возвращались в Лондон в День подарков, стояли в пробке под звуки сборника рождественских песен, который Джей Пи выключил на середине. Потом сообщения – язвительные и грустные, – которыми мы обменивались, сидя с каменными лицами, – каждый за своим рабочим столом. Кроме того, мы по-прежнему трахались, с каждым разом ненавидя друг друга чуточку больше. В самый последний раз ненависть перевесила наслаждение. И наконец разговор, когда Джей Пи сказал – я цитирую:

– Ты должна была сказать мне, что ты…

– Что я – что? Ну же, говори!

– Что ты… ну, дефективная.

В первый раз за много лет я подумала о том, чтобы встретиться с доктором Кэй. Она праздновала начало всей этой истории – нужно дать ей возможность выразить соболезнования по поводу ее конца. В тот вечер на заднем дворике своего офиса она почувствовала облегчение – я поняла это по ее глазам: я повстречала человека, который поднимет мою самооценку, поможет все забыть и заставит меня осознать, что я не хуже других. Она надеялась, Джей Пи увлечет меня за собой. Я тоже какое-то время надеялась на это. Но мое прошлое – это не такая вещь, которую можно просто выбросить или забыть в набитом хламом доме далеко отсюда. Оно все еще жило во мне, и если Джей Пи хотел принять меня, то ему нужно было принимать меня вместе с ними.

Но с доктором Кэй я так и не встретилась. Ко мне приехала Эви. Она села на поезд в Гатвике[38] и оказалась у меня еще прежде, чем рассвело. Стояла возле моей двери в тоненькой курточке, ежась от холода и засунув руки под низ, чтобы согреться.

– Сюрприз! – сказала она, хотя, прежде чем выехать из аэропорта, позвонила – убедиться, что я не сплю.

– Эви, зачем? Не нужно было… – ответила я, и это была правда – глаза у меня уже высохли, я приняла душ и оделась на работу.

– Знаю, – произнесла Эви.

Она готовила ужины; выискивала отвратительные телепрограммы, носила мои свитера – в конце концов они все пропахли ею. Мы говорили о Джей Пи только один раз, в самом начале.

– Слушай, – сказала она, после того как я все ей объяснила, – а не пошел бы он…

По выходным мы наряжались, шли в бар и, несмотря на отсутствие танцплощадки, отчаянно плясали там, не обращая внимания на то, какие взгляды бросают на нас люди. Затем шли домой – под мелким дождем, вдоль реки, останавливаясь по очереди, чтобы нас стошнило в Темзу. В субботу спали весь день, лежа в обнимку. И, несмотря на похмелье, я начинала чувствовать себя лучше. Профессиональная репутация Девлин перебралась через Атлантику, и я уже договорилась о звонке. Отменила бронь Джей Пи на рейс до Нью-Йорка и подтвердила свою.

Еще одно бегство.

* * *

В Сохо я внезапно проснулась среди ночи, как будто воспоминание о том, как мы расстались после этой встречи, взбудоражило меня. Все же прошло не так уж плохо. Я говорила правду. По большей части. Я могла бы наговорить чего и похуже – о своем одиночестве, например. По сравнению с тем, как он там мямлил – вся эта чертова меланхолия, – я была вполне сдержанна. Это не могло продолжаться долго.

Я нащупала выключатель и побрела в ванную. Вернувшись вечером, я оказалась слишком вымотана, поэтому не пошла в душ, и теперь ощущала себя грязной и мерзкой. Вчера мне привиделась тоска на лице Джей Пи, но ночью, оставшись наедине с собой и протрезвев, я решила, что это была скорее жалость. Я сделала воду настолько горячей, насколько вытерпела рука, и встала под душ. На лицо мне упали волосы; кожа там, куда попадала вода, стала горячей и розовой, как у поросенка. Я мыла тело и старые шрамы очень нежно, как не свои. Потом оттянула кожу на животе, пытаясь представить ребенка в своей утробе. Я иногда видела это во снах – живых и явственных, но, когда просыпалась, мне становилось только хуже. Даже воображать это было невыносимым.

* * *

Конец моего обучения в «Файв Филдс» сопровождали два события. Первым стало исчезновение Отца. Вторым – открытие в Холлоуфилде компьютерного магазина, хотя в то время я не осознавала всей важности этого эпизода. Это случилось много позже, и не без помощи доктора Кэй.

Отец пропал в последний, как потом оказалось, день моей учебы. Я только что вышла с урока английского – одного из немногих предметов, на который мы с Карой ходили вместе. Нам как раз раздали домашние работы – наше первое эссе по повести «Мост в Терабитию», и она пребывала в дурном настроении и дулась. Я получила пятерку, а она только четыре с плюсом.

– Вот как так? – возмущалась она. – Ты – для которой я перетаскала столько книг – до сих пор умудряешься быть впереди.

Я не нашлась, что на это ответить. Мы молча шли на последнее в этот день занятие. У всех в нашей параллели последним уроком по четвергам стояла математика, и толпы учеников поджидали начала занятия в коридоре.

Мы с Карой занимались в разных классах, и у меня отлегло от сердца – Эви сегодня вечером поздравит меня с пятеркой, а Кара завтра к обеденному перерыву уже отойдет и, предвкушая выходные, не станет дальше на меня дуться.

Поначалу мы не поняли, что белое пятно, виднеющееся среди синих джемперов, – это женщина. Она была на голову выше окружавших ее ребят и шла к нам. Когда мы приблизились, Кара остановилась и схватила меня за руку. На женщине была белая ночная рубашка до пола, с желтыми пятнами на горловине и в подмышках, настолько мятая, что казалось, ее не меняли давным-давно. Волосы, лежавшие на ее спине, доходили до самых колен. Она суетилась, поворачиваясь туда-сюда, и вздрагивала, когда к ней приближался кто-то из ребят. Там, где она проходила, гвалт сменялся тихим жужжанием. Она выглядела изможденной, в глаза бросались сжатые челюсти, отвисшие груди и живот.

– О господи, – сказала Кара. – Что с ней стряслось?

Не сразу, с чувством горячего унижения, я осознала, что это – моя Мать.

– Успокойся. Я ее знаю.

Кара недоверчиво обернулась.

– Это моя мать. Наверное, дома беда.

Я подумала о своей незаметности, достигнутой с таким трудом. Плащ-невидимка сползал с меня. Через несколько мгновений он окажется на полу.

– Мне нужно узнать, в чем дело. Встретимся завтра на обеде?

Кара отходила от меня, пятясь вдоль стены. Она мелко переступала обутыми в туфельки ногами, словно надеясь, что так я не замечу ее ухода. Я знала: она уже обдумывает, кого бы ей теперь взять в лучшие подруги вместо меня.

– Прости, Лекс, – сказала она. – Мне правда жаль.

Оставшись одна, я подошла к Матери – та дрожала.

– Что-то с Эви? – спросила я.

Мать покачала головой. Я так давно не видела ее вне дома, что позабыла, какой нервной она бывает. Без Отца она двигалась, как овца, загнанная в угол, – пятилась, пытаясь сбежать. Она положила руку мне на запястье, и я увидела ее ногти глазами других ребят. Не безобидно покоящимися поверх одеяла, когда мы приходили пожелать ей спокойной ночи, а переросшими, желтушными, забитыми грязью.

– Давай отойдем куда-нибудь? В офисе администрации никто ничего не знал, а мне нужно было тебя найти.

– Конечно, – ответила я.

Она взяла меня под руку, и море ребят расступилось, давая нам пройти. «А Каре это будет только на руку, – подумала я, – она может засвидетельствовать мою скрытность, странные привычки». Спрос на ее показания будет огромный. Перед тем как за нами захлопнулась дверь, ведущая на площадку, я услышала, как сзади произошло извержение смеха.

Кара попыталась связаться со мной однажды, я тогда еще жила в Лондоне с Джей Пи. Она разыскала меня в LinkedIn и выразила желание пообщаться. Она не упоминала ни «Файв Филдс», ни события на Мур Вудс-роуд. Писала, мол, тоже стала юристом. Я никогда не слышала о фирме, в которой она трудилась, и не стала ей отвечать, но вовсе не потому, что затаила на нее обиду. Да, мы обе были чуточку умнее сверстников, но больше ничего нас не объединяло. С тех пор я встречала много умных людей и совершенно точно знала – для дружбы этого недостаточно. Окажись я немного добрее, я написала бы ей, что не обиделась на нее тогда в коридоре. Для того, чтобы выжить, некоторые подростки делают вещи и похуже.

Мы с Матерью стояли на площадке. Темнело. Вересковые пустоши на фоне неба уже казались черными. В окнах классов было видно, что идут уроки. Через дорогу старшие мальчишки гоняли в футбол на поле, оранжевом в свете прожекторов.

– Что стряслось? – спросила я.

– Отец. Он не вернулся домой.

Отец уехал на службу Джолли сегодня утром, еще до рассвета. Поцеловал полусонную Мать, коснулся ее живота, словно чуда. Сказал, что вернется к обеду. Я старалась не думать, как проходят ее дни теперь, когда мы все в школе и ей некого успокаивать. Утро она провела, готовясь к возвращению Отца, – замешивая фарш и тесто. Она выставила пирог остывать и заснула на диване среди своих простыней. Проснувшись далеко за полдень, обнаружила, что в доме никого нет, и перепугалась.

– Где же он может быть? – спросила она.

В «Лайфхаус» она уже ходила – в окнах царила темнота.

– Нужно найти остальных и забрать всех домой, – решила я.

Офис администрации уже украсили к Рождеству. Над столом секретаря висела розовая мишура, перед дверью кабинета директора раскинула ветви пластмассовая елка. Я спросила, где мне найти Итана, и секретарь ответила, что он отсутствует сегодня с утра, так же как и вчера, и позавчера, и всю эту неделю.

– А ты разве не его сестра? – спросила она.

– Тут, наверное, какая-то путаница, – ответила я. – Он был в школе с утра. То есть я имею в виду – мы же шли сюда вместе.

– Ну, в журнале отмечено иначе.

Под столом секретаря стоял обогреватель. Сняв туфли, она просунула ноги между решеток и смотрела на меня так, будто не могла дождаться, когда же я, наконец, уйду. Через дверь я видела, как Мать ежится от ветра, стоя с краю площадки, словно ребенок, которого не забрали вовремя.

– Все равно спасибо, – ответила я.

Когда мы вернулись домой, Итан уже ждал нас, смущенный и раздраженный.

– Ты почему в не постели? – спросил он у Матери.

Он слушал рассказ об исчезновении Отца, и глаза у него становились все больше и больше. Когда Мать закончила, он сел за кухонный стол и начал мучить телефон. В Блэкпульской церкви никого не оказалось, номер Джолли не отвечал. Мать стояла над Итаном и дрожала, держась руками за горло. Далила, сидевшая на кушетке, попросила Мать обнять ее. Как только Мать вышла в другую комнату, Итан принялся обзванивать больницы. Без Отца вечер получился до странного спокойным. Я разре́зала пирог на шесть абсолютно равных кусков. Мы ели в гостиной, сидя у ног Матери. Эви свернулась клубком у меня на коленях, как довольная кошка. Склонив головы, мы молились на ночь – с полными животами.

Я чувствовала, как на моем лице мелькает нервная улыбка. Я не знала, о чем молить. Некоторые мысли мелькали у меня в голове, но я точно знала – они приведут меня прямиком в ад. Фургончик перевернулся в верещатниках – в лобовом стекле дыра, формой повторяющая силуэт Отца. Сам он валяется в папоротниках. Отныне мы всегда едим досыта. Аминь.

Спустя какое-то время после полуночи в окна ударил свет фар.

Едва дыша, в дверь вошел Отец. У него все болело – ни дать ни взять человек, который выжил в кровавом крестовом походе. Он позвал Мать, и она пришла к нему. Вместе они удалились в кухню, где она налила ему чаю, достала чипсы – заботливо и нежно, при ярком свете электрических ламп. Пока мы ждали его рассказа, я вычистила тарелку из-под пирога и убрала ее в сервант.

– Я был в полиции, – сказал он.

Его и Джолли задержали в «Дастинсе» прямо посреди завтрака. Заказ только что принесли. Полный английский завтрак с дополнительной порцией кровяной колбасы. Когда полицейские подошли к их столу, Джолли отложил нож и вилку и вздохнул. Эту часть истории Отец рассказывал с тем священным трепетом, с каким обычно говорил разве что о ветхозаветном Боге.

– Дайте нам хотя бы доесть этот чертов завтрак, – сказал Джолли полицейским.

Инквизиция обрушилась на них в полицейском участке. Джолли обвинялся в отмывании денег и мошенничестве. Мошенничество заключалась в том, что он использовал религиозные пожертвования жителей Блэкпула в личных целях – разумеется, он считал, будто обвинение полностью сфабриковано. Я вспомнила прихожан – как они поворачиваются лицом к Джолли, стараясь уловить хоть немного исходящего от него света, скрупулезно отсчитывают сумму, которую могут пожертвовать, и пихают банкноты в его теплые, влажные руки. Полицейские спрашивали Отца, на что Джолли тратит деньги; где он хранит приходно-расходные книги; почему он не делится выручкой с ним, раз они такие близкие друзья. Пока Отец молился за них, он понял, как именно должен отвечать на все их вопросы:

– Без комментариев.

И «без-комментировал» весь оставшийся день.

Отпустили его лишь поздно вечером. Когда ему возвращали личные вещи, офицер взял и стряхнул несколько тонких монет на пол, тем самым вынудив Отца нагнуться и поднять их.

– Смотри не потрать все разом, – сказал офицер.

Отец притянул нас к себе.

– Здесь преследуют таких людей, как мы. Которые хотят жить так, как живем мы, – сказал он.

Я вспомнила смех, поднявшийся в школьном коридоре, когда мы с Матерью выходили наружу. Отец положил мне на шею ладонь, все еще холодную после улицы, и я накрыла ее своими руками, чтобы согреть.

В тот вечер Итан впервые за долгое время захотел со мной поговорить. Я шла мимо его комнаты, собираясь лечь спать, когда он вдруг окликнул меня, так тихо – я даже подумала, что мне послышалось. Он снова окликнул, и на этот раз я, постучавшись, вошла. Он валялся на кровати в школьных брюках, держа над собой Библию. Стоило мне войти, как он внезапно запустил ею в меня – поймать я не успела. Книга больно ударила меня в грудь.

– Что ж, – рассмеялся он, – «не укради».

– Мы еще ничего точно не знаем, – ответила я, и он снова рассмеялся.

– Как ты думаешь, на что он тратил деньги? Готов поспорить, на какие-то реально темные дела. Старина Джолли. Он всегда был того, но такого я от него не ожидал.

– Как ты думаешь, Отец причастен?

– Сомневаюсь. Джолли не из тех, кто станет делиться своим барышом. А если бы и делился, не думаю, что из этого вышел бы толк – Отец-то наш с головой не дружит.

– С чего ты взял? – спросила я и, не удержавшись, добавила: – Ах да, ты же его главный наперсник.

– Во всяком случае со мной считаются.

Итан поднялся. Он всегда был выше меня – Далила и та стала выше меня, – но в последнее время его тело налилось еще и силой. На руках и груди бугрились мускулы. Я слышала, как он делает упражнения по вечерам: характерный звук каждого движения повторялся многократно, сопровождаемый вдохами и выдохами. Он совершенствовал себя. Итан отступил от меня на шаг. Я распрямила плечи, как учил нас Отец, и сделала такое лицо, чтобы нельзя было подумать, будто я испугалась.

– Мне кажется, с головой у него все хуже и хуже. – Итан произнес это тихо. Чтобы расслышать, мне пришлось самой приблизиться к нему. – Сейчас он уже думает, будто весь мир сговорился против него. Всё твердит, что нужно построить собственное царство, прямо здесь, в этом доме. Эта заморочка с полицией только подтвердила все его давние подозрения.

Итану по-прежнему нравилось делиться знаниями. Отчасти из-за благодарности, в которой он искал и находил подтверждение тому, что он умнее всех. Я кивнула, давая понять – мне нужно время, чтобы все обдумать, и задала ему единственный вопрос, имеющий какой-то смысл:

– И что же нам делать?

– Думай сама, Лекс. Я не сделаю этого за тебя.

Для этого он, наверное, меня и позвал. Он держался в стороне от нас, и никакие общие планы его не интересовали. Перед тем как выйти из комнаты, я вспомнила, что знаю теперь о нем одну вещь, а он еще не в курсе.

– А почему это тебя сегодня не было в школе?

– Я был.

– Нет, не был. Мать пришла за нами, и я не смогла тебя найти. И тебя не было всю неделю.

– Ну… может, там и нечему больше учиться.

– Не говори ерунды.

– Ну ладно, я трачу время на более полезные дела. Иногда хожу в библиотеку. Там никогда не скучно. А иногда…

– Что?

– Попрошайничаю на улицах.

– Что ты делаешь?

Он изобразил озабоченную улыбку:

– «Пожалуйста, у вас ведь найдется лишний фунт? Мама забыла положить мне сэндвичи сегодня». – Улыбка на губах дрогнула и рассыпалась смехом.

Через несколько секунд, видя, что я не разделяю его веселья, он утер глаза и опрокинулся на кровать.

– А на школу в приходе Мур Вудс-роуд, думаю, скоро всем будет наплевать, – сказал он.

Я не захотела этого признать, но Итан оказался прав насчет школы – в академию «Файв Филдс» я больше не вернулась. На следующий день после ареста Джолли я услышала, как Отец с раннего утра ходит по дому. На улице еще не рассвело, а я лежала в тепле и даже не была голодна. Я закрыла глаза и натянула одеяло, а когда проснулась в следующий раз, солнце уже взошло. Будильник, обычно стоявший на полу, куда-то делся.

– Мы что, проспали? – спросила Эви, выбираясь по-черепашьи из-под своего одеяла.

– Я не знаю.

Не вылезая из постели, я, чтобы согреться, натянула школьный джемпер – прямо поверх пижамы. Родители сидели в кухне, держась за руки. Мать приглаживала Отцу волосы на висках. На столе перед ними лежала куча часов, не только будильники и часы из коридора и гостиной, но также и пластиковые розовые часики, которые Далила получила в подарок на свои девять лет.

Когда я вошла, родители пересели. Посмотрев на мой джемпер, Отец улыбнулся, как улыбаются детским оплошностям.

– Это тебе больше не понадобится, – сказал он.

На место кухонных часов он повесил крест из «Лайфхауса». Неловко пристроил прямо над плитой.

– Разбуди-ка остальных, мы расскажем вам одну новость, – попросила Мать.

Когда на кухне собралась вся семья, Отец заговорил:

– То, что случилось с Джолли, – омерзительно. Власти плохо относятся к религиозным группам, даже если они мирные, – я это уже давно подозревал. Такая позиция властей, как я вижу, вгоняет нас в уныние, мешает нашему самоосмыслению, является причиной наших грехов и нашей, – тут он бросил взгляд на меня, – циничности. Мы должны перестроить нашу жизнь, сделать ее более свободной и осознанной, избавиться от оков школьного образования.

Он сам будет нас учить.

Новости обрадовался только Гэбриел.

– И что, нам больше не нужно ходить в школу? – спросил он.

Отец кивнул, и Гэбриел, судорожно вздохнув, прижал к груди кулачки. У Отца имелись разные идеи насчет того, как организовать наши дни. Время, как он посчитал, – это лишняя помеха, он сам будет за ним следить. Отныне школьные звонки не будут руководить нашей жизнью, больше не будет наступать время возвращаться домой. Книги, по которым мы учились в школе, предстоит выбросить – он сегодня же лично их соберет. А выбрасывать ли из головы все, что мы из них почерпнули, – это наше дело.

– Вам придется кое-что забыть. Зато сколько нового предстоит узнать.

В то утро Отец написал два письма: одно – на имя директора академии «Файв Филдс», другое – на имя директрисы школы, в которой учились Эви, Гэбриел и Далила. Письма были вежливыми и поверхностными.

Отец желал бы реализовать свое право на домашнее обучение детей. Он изучил куррикулум[39] («Куррикула», – прошептал мне Итан одними губами, не в силах удержаться) и уверен в том, что он и его жена сумеют обеспечить его выполнение. Визитам педагогов из Совета школы они будут только рады.

– Знаешь, на каком мы будем месте в их списке важных дел? – спросил он.

Мать округлила глаза и покачала головой.

– На последнем после самого последнего. Ниже дна, – сказал он и поставил подпись.

Во время обеда я отпросилась в туалет. На полу в нашей комнате лежала кучка книг, которые я взяла в библиотеке неделю назад. Я уже прочла их все, но события, развернувшиеся столь стремительно, помешали мне их вернуть. Я представила, как будет разочарована библиотекарь, которая всегда хвалила мою обязательность и даже сказала как-то, что в ее жизни было время, когда книги нравились ей гораздо больше людей. Я опустилась на колени и стала перебирать корешки. Фантастические романы, ужастики Р. Л. Стайна, какое-то произведение Джуди Блум. Спрятать их все я не могла – они уже, считай, потеряны. Я взяла «Мифы Древней Греции» и, касаясь обложки и золотистого обреза, выпутала их из своего джемпера. Я подумала, это – самая прекрасная вещь из всех, что у меня когда-либо были.

Я запихнула книгу под матрас – Отцу не придет в голову туда заглядывать, а мы с Эви сможем доставать ее по ночам. В ванной я какое-то время стояла перед зеркалом.

– Думай, – сказала я своему отражению, наблюдая, как мои губы вытягиваются в трубочку, произнося это слово. Тогда я в первый раз представила себе, как собираю в рюкзак пожитки и покидаю Мур Вудс-роуд посреди ночи. Я могла бы поступать, как Итан – попрошайничать на улицах. Могла бы добраться до Манчестера или даже Лондона. Могла разыскать мисс Глэйд и упросить ее, чтобы она взяла меня к себе. Идея, конечно, курам на смех. Я распрямила плечи. Да и как можно бросить Эви? Пожалуй, я опережаю события. Я приподняла пальцами уголки губ и вернулась в кухню с улыбкой на лице.

Через два дома от «Лайфхауса» вскоре появился компьютерный магазин, незадолго до закрытия церкви. Он назывался «Бит по биту».

– Чертовы самозванцы, – сказал Отец, подгоняя нас, идущих позади него, когда впервые увидел вывеску. Всякий раз, когда бы мы ни проходили мимо – на воскресные службы или вечерние моления, – народу в магазине оказывалось полным-полно. За прилавком стояла молодая женщина с бритой головой и джунглями татуировок. В окошке висел рекламный плакат – «Бесплатные компьютерные курсы для взрослых». В школе мы изучали компьютерные технологии, и в основном все сводилось к тому, что мальчишки пытались посмотреть порнушку в обход установленных фильтров, однако создать документ или отправить письмо по электронной почте я все-таки научилась. Итана Отец обучил и кое-чему еще, но на других членов семьи эти знания не распространялись.

Как-то раз я мимоходом упомянула «Бит по биту» в беседе с доктором Кэй. Мы тогда разговаривали о Холлоуфилде и о том, как мало я его помню. Она подняла ладонь, нахмурила брови и сказала:

– Давай-ка поговорим об этом магазине и о том, что он значил для твоего Отца.

– Магазин ему не нравился, – сказала я. – Думаю, это более чем ясно.

– А почему, как ты считаешь?

– Потому что его собственное начинание провалилось. Он просто завидовал.

– А может быть, этот магазин стал последней каплей? Живым напоминанием обо всех его провалах? О которых он так пытался забыть, что даже место жительства сменил?

– По-моему, это был просто магазин, и ничего больше, – ответила я.

Доктор Кэй поднялась со стула – всегда так делала, когда оживлялась – и подошла к окну. Это было не то длинное окно, выходившее на Харли-стрит. В те времена мы еще встречались в больнице, расположенной в Южном Лондоне. Ее кабинет находился в цокольном этаже, и ей приходилось все время держать жалюзи закрытыми – другие врачи любили курить возле окна.

– Ну же, Лекс, – сказала она. – Попробуй влезть к нему в голову, хотя это очень неприятное место, я знаю, и проследить перечень его провалов. Занятия по программированию. Работа в отделе технического обслуживания. «Лайфхаус». Падение его идола. Провал за провалом. Мужчины вроде твоего Отца – чудны́е и очень ранимые. Они легко ломаются. Это как трещина с волосо́к в фарфоровом горшке. – Она повернулась ко мне и улыбнулась. – Ты и не узнаешь, что он разбился, пока дерьмо не начнет вытекать наружу.

– Провалы бывают у многих людей. Каждый день. Постоянно, – возразила я.

– И разум каждого из этих людей переваривает провал немного по-разному.

Она пожала плечами и вернулась к своему стулу.

– Я вовсе не собираюсь просить тебя пожалеть его. Только попробовать понять.

Мы, как это часто бывало, зашли в тупик – сидели и молчали, и каждая ожидала, что другая заговорит первой.

– Я прошу тебя об этом, поскольку это может тебе помочь.

Тот день стал первым после моего возвращения в школу. Уже наступил вечер, а мне еще предстояло посетить физиотерапевта и доделать уроки.

– Мы закончили на сегодня?

Она предприняла последнюю попытку:

– А ты не помнишь, когда открылся тот магазин? До Эпохи привязывания или после?

Я уже натягивала пальто.

– Мне пора. Правда. Папа ждет.

Он не ждал. Я сидела возле регистратуры и наблюдала, спрятавшись за фонтаном, как сквозь раздвижные двери проходит череда странных личностей, – на тот случай, если доктор Кэй выйдет из своего кабинета, чтобы уличить меня во лжи. Всякий раз, когда я думала об Отце, мне вспоминались фотографии, опубликованные в газетах после нашего спасения. Отец на церковной кафедре (Проповедник смерти); Отец на Центральном пирсе («Раньше они были нормальной семьей»). Его настоящее живое лицо – расплывающееся ли от удовольствия, подергивающееся ли от разочарования – ускользало от меня. Ему бы понравилось, что он так неуловим.

Разумеется, доктор Кэй была права. Эпоха привязывания началась через несколько месяцев после того, как открылся «Бит по биту». Когда я в последний раз проходила мимо магазина – это было еще в те дни, когда мы могли выходить, – витрина оказалась разбита. Дыру закрыли картоном и прикрепили на него листок с надписью: «По-прежнему открыты для бизнеса».

* * *

В последующие две недели мой мир сжался до офиса и гостиницы. Черные такси, сверкавшие фарами при моем приближении, возили меня туда и обратно. Я спала так мало, что не различала, когда заканчивался один день и начинался следующий. Только мигали, перескакивая с одной даты на другую, числа внизу экранчика моего телефона. Утвержденное судом завещание хранилось в моем номере в сейфе. Я почему-то боялась прийти однажды и не обнаружить документ там. Я попросила Билла перенести наш визит в Холлоуфилд. Он ответил не сразу, и я уже подумала было, что он сейчас откажется. В желтой прессе появилась статья под названием «Дом Кошмаров в Холлоуфилде: что с ними стало?» Я представила, как члены комитета стоят над этой статьей и гадают, кому из нас за это заплатили. Двухстраничный разворот, в центре – знаменитая фотография, та, на которой мы стоим в саду. Вместо наших фигур – семь черных силуэтов, подписанных буквами-псевдонимами. В качестве заметок на полях журналист давал нам характеристики. Итан – это «вдохновение». Кое-кто из окружения Гэбриела называл его проблемным. Девочка А – «неуловимая». Билл вздохнул. Он давал мне еще неделю.

Джейк, со стороны «ХромоКлика», подписал документы в двадцать три сорок семь – за тринадцать минут до того, как истекал установленный нашим клиентом срок. Не все присутствовали при этом событии. Девлин была в Нью-Йорке, юристы «ХромоКлика» куда-то испарились. Когда я попросила секретаршу, дежурившую ночью, принести нам шампанского и два бокала, она вздохнула и поплелась в кухню. Хмурясь, вручила мне бутылку и произнесла при этом:

– Мои поздравления.

Джейк стоял у окна в комнате для совещаний. Когда я вошла, он повернулся ко мне, ухмыляясь во весь рот.

– Согласитесь, нечасто в жизни выпадают такие моменты, – сказал он.

Он только что стал богаче, и я точно знала, на сколько именно.

– Думаю, если вам выпал хотя бы один, значит, ваша жизнь удалась, – ответила я. – Ваше здоровье!

– Ну а вы? Вернетесь теперь к нормальной жизни?

Я рассмеялась:

– Это и есть моя жизнь.

– И вы не устаете?

– Конечно, устаю. Но я не против. Зато всегда есть о чем подумать. Есть куда пойти. В прошлом мне приходилось скучать – реально скучать. А сейчас… все не так уж плохо.

– Ваш босс, кажется, умеет нарезать задачи.

– Она работает в этой компании тридцать пять лет, – сказала я. – Не думаю, чтобы у нее нашлась альтернатива.

Мы оба посмотрели в окно. В соседнем офисе еще оставалось несколько человек. Это немного успокаивало; в Сити всегда найдется кто-то, чья ночь еще тяжелее твоей.

– Я играла с сестрой в одну игру: что бы ты купила, если бы у тебя появился миллион фунтов. Могу ли я спросить, какие идеи есть у вас?

– И немного сверху? – рассмеялся он.

– Я не хотела показаться невежливой.

– Я буду строить дом, – сказал он. – И я давно решил, каким будет этот дом – еще в детстве. Он будет совсем не похож на тот, в котором я вырос. Ну как? Отличается мой ответ от остальных?

– Ну мы-то были маленькими. Я хотела библиотеку. Она – кабриолет.

– У нее останется сдача. Ну а вы, – он немного помолчал, – не сомневаюсь, что в конце концов у вас будет ваша библиотека.

Возле лифтов мы пожали друг другу руки. Возбуждение сошло на нет, и я почувствовала, что сдуваюсь, становлюсь маленькой и будто плоской.

– Скажите. А вы-то сами сделали? Тест от «ХромоКлика»?

Я рассмеялась:

– Нет.

– Позвольте, я раскрою вам один секрет, – начал он, но тут приехал его лифт. Он вошел и, когда двери уже закрывались, сказал: – Я тоже не делал.

Мимо пустующих офисов я пошла к рабочему месту. Там меня ждало сообщение от Девлин: «Позвони мне, когда сможешь». Кроме того, она прислала электронное письмо, в котором писала: «Я послала тебе голосовое сообщение. Прослушай».

– Поздравляю, – сказала она, едва подняв трубку.

– Спасибо. Это было неплохое дело.

– Ты отлично справилась. Все довольны. В Нью-Йорке по этому случаю устроим праздничный ужин.

– Именно это я и хотела услышать.

– Не раньше, чем через пару недель. Джейк улетает, и некоторых других партнеров сейчас тоже нет. Надеюсь, к этому времени ты успеешь вернуться.

– Я уже почти закончила. Осталось одно последнее дело. На выходных ко мне прилетает сестра. С ее помощью все пойдет быстрее.

– Хорошо. Отдохни несколько дней. Нас ждет еще много дел, но на этой неделе – больше ничего.

– Я с удовольствием обсудила бы эти дела сейчас.

– А мне бы это удовольствия не доставило. Иди домой, Лекс.

Я начала было набирать номер такси, но передумала. Двенадцать суток я торчала в офисе целыми днями и частично ночами. Решив, что лучше будет прогуляться, я переобула мокасины и вышла через темный вестибюль наружу – в Сити. Ночи стали холоднее. Вдоль пустынных мостовых, в проходах между темными величественными зданиями носился ветер. Я шагала вдоль стен Банка Англии, мимо его помпезных колонн и скульптур над входом. Веллингтон[40] на своем коне восседал над машинами, проезжающими мимо в этот поздний час. Затем прошла вдоль торговых рядов Чипсайда, мимо Собора Святого Павла, увенчанного мерцающим серым куполом. Я вспомнила все, что обещал мне Сити, когда я приехала сюда впервые, полная надежд, каких не имела прежде, – доктор Кэй выписала меня, и я была влюблена. Подавить воспоминания о чувстве, которое было так похоже на само чувство, оказалось нелегко. Все же некоторые надежды оправдались. Надежда довести до конца ту или иную сделку. Надежда радовать Девлин. Надежда заработать столько денег, чтобы у меня всегда было на что позавтракать и на что купить упаковку тампонов. Я прошла мимо Моста Тысячелетия, мимо окруженных аркадами двориков Темпла. Возможно, Джей Пи до сих пор на работе, сидит сгорбившись в темноте в бесконечном лабиринте комнат. В прошлом году в его офисе случилось нашествие моли, они проели дыры в его мантии и парике. Дойдя до Олдвич-стрит, я повернула на север, назад к обитаемым землям. Швейцар «Ромилли» поприветствовал меня, как делал каждый вечер, и пожелал спокойной ночи.

Я выехала из Лондона во вторник – рано утром. Солнце еще не встало, и лисы в Сохо вовсю обшаривали мусорки. Я проехала до самого Лестера и остановилась на заправке, на набережной, чтобы позавтракать, – жевала, сидя за столиком, и наблюдала, как собираются утренние пробки. Пришло сообщение от Билла, он хотел подтвердить нашу встречу на завтра. Водитель грузовика уселся рядом со мной допить свой кофе. Спросил, куда я направляюсь.

– На вашем месте я бы поторопился, – услышав ответ, сказал он.

До времени, как надо будет забирать Эви из аэропорта и ехать потом в Холлоуфилд, оставалось еще семь часов, но я намеревалась побывать еще кое-где.

– Спасибо, – сказала я водителю, и он махнул мне рукой.

Я вернулась к своей овсянке.

Подождав, пока пробки немного рассосутся, я поехала дальше до Шеффилда и затем в национальный парк Пик-Дистрикт. Жизнь раскидала нас в разные стороны, и, если подумать, места жительства каждого из нас определялось только тем, где находились люди, пожелавшие нас усыновить. И по этой, в частности, причине наши родственные встречи случались так редко. Ной не мог посещать их в принципе – по условиям усыновления. Эви не решалась – она предпочитала подолгу болтать по телефону или приезжать только ко мне одной. Итан поступил в университет и потерял к нам интерес – для него мы были кучкой каких-то детей, собирающихся вместе в комнате, выделенной им одним из опекунов. Гэбриела Коулсон-Брауны всегда привозили – подозреваю, они просто надеялись отыскать новые драгоценные кошмарные детали, которые можно было бы скормить прессе. Что касается Далилы – она всегда приходила неохотно, жевала жвачку и занималась каким-нибудь очередным гаджетом. В конце концов мы с ней разругались. После этого, насколько я помню, встреч больше не было. Доктор Кэй решила, это и к лучшему. Я тоже не сказать чтобы очень по ним скучала.

Подъехав к «Крикетному клубу Крэгфорта», я остановилась на газоне и нацепила на нос темные очки. Выбравшись из машины, увидела, как по направлению ко мне идет пожилой мужчина, одетый в белое. Он держал палку в одной руке, корзину – в другой, и на какое-то мгновенье мне вдруг показалось, что я попалась. Вдруг все население городка только и ждало моего появления и теперь готовилось защищать от меня Ноя всеми возможными средствами?

– Мы собираем по пятьдесят пенсов на автомобильную парковку, если вы можете, – сказал он.

– Да-да, конечно, – ответила я.

Наконечник его палки был выполнен в форме крокетного мяча, на котором даже имелись швы, вытравленные в дереве.

– Классная штука, – воскликнула я.

Он усмехнулся. Я вытащила десятифунтовую банкноту – неловкий момент: сумма оказалась гораздо больше, чем он просил, но купюр мельче у меня не нашлось. Я опустила ее в корзинку.

– Сдачи не нужно.

– Вам нужно и для себя что-то оставить. В клубном баре напитки – два по цене одного, если покупать до шести часов.

– Спасибо. Мне как раз подходит.

Он уже высматривал следующую машину, но все-таки, обернувшись, махнул мне на прощанье, а я махнула ему в ответ.

Обогнув павильон, я вышла к находившемуся за ним крикетному полю. Городок был окружен покатыми зелеными холмами, на одном из ближайших ко мне прогуливались люди – крошечные на фоне неба. Возле зданий, в тени, стояли скамейки, но все болельщики собрались на солнышке, на краю поля. Я встала в нескольких метрах от них и посмотрела на табло. Джей Пи любил крикет, и я довольно неплохо в нем разбиралась. Летом, когда ему приходилось работать по выходным, в нашей квартире звучало радио Test Match Special, специализирующееся на крикете. Его журчание убаюкивало. А вот Отец считал, что крикет – игра для извращенцев.

Команда Крэгфорта отбивала. Пятьдесят два к трем. Очередной отбивающий только что вышел на поле. Он играл неуверенно, пропуская большинство мячей. Я оглянулась на мальчиков, стоявших на трибунах, высматривая сама не знаю кого. Один мужчина отделился от толпы и по краю поля пошел ко мне. На голове у него красовалась кепка с надписью «Крикетная команда Крэгфорта».

– Приветствую, – сказал он. – Неплохое начало, не правда ли?

– Неплохое.

– Вы чья-то мама?

– Да нет. Просто заглянула ненадолго.

– Довольно приятный способ провести время.

– Да.

Я уже вспотела. Поправила очки, отбросила волосы с лица.

– Пойду, пожалуй, чего-нибудь выпью.

– Конечно-конечно. Думаю, у них там сейчас есть разные предложения типа «Последний день лета».

– Ох, как жаль, что я за рулем.

В здании клуба было темно и прохладно. Ковер цвета мокрой травы и фотографии – целая стена фотографий команды. Мужчина с автопарковки сидел за барной стойкой, держа в руках пинту пива, еще не отпитую.

– Вас не пришлось лишний раз уговаривать.

Я рассмеялась.

– Просто диетическую колу, пожалуйста.

Девушка за прилавком кивнула, а мужчина сказал:

– За счет клуба! – И, обращаясь уже к бариста, добавил: – Все свои сбережения она профукала на парковке.

– Спасибо, – откликнулась я.

– Вы едете издалека? – спросила девушка, ожидая, пока наполнится бокал.

– Из Лондона.

– Неудивительно, что у вас такой несчастный вид, – заметил мужчина.

Я ухмыльнулась и, взяв бокал, вышла обратно на солнце.

Мой новый друг в кепке по-прежнему стоял один, и мне показалось странным не подойти к нему. Неуверенного отбивающего уже вывели из игры, и его отец сейчас серьезно с ним разговаривал.

– Вы почти ничего не пропустили, – произнес мужчина в кепке.

– А вы приезжаете каждую неделю?

– Стараюсь. Мой сын раньше играл за эту команду. Хорошие были времена.

– Ясно.

– Это славное сообщество. Все друг друга выручают. Такое редко где встретишь.

– Ваша правда.

На поле вышел следующий отбивающий. Он без видимых усилий совершил пробежку к краю. Я допила колу и всосала лед. Наблюдать за новой парой игроков было интереснее. Они казались дерзкими, агрессивными и через центральную полосу давали друг другу инструкции, которые до меня не долетали. Мне стало тепло и лень что-либо делать. Я подумала, что могла бы пробыть здесь до вечера и заказывать джин с тоником через каждые несколько «оверов», включавших шесть подач.

– Вы разбираетесь в игре? – спросил меня мой новый знакомый.

– Я одно время встречалась с парнем, которому нравился крикет. Впрочем, все это уже в прошлом.

– Ну, хоть что-то из тех отношений вы почерпнули, – заметил он.

– И то правда, – ответила я.

Через несколько подач действующий отбивающий смазал удар, и мяч, описав дугу, попал в руки принимающего игрока. Мой знакомый моргнул и первый разразился аплодисментами. Отбивающий пожал плечами. В одиночестве начал он неблизкий путь к павильону. Выглаженная форма кремового цвета на фоне травы оттенка зеленый электрик. По пути он снял с себя шлем.

Я сдвинула очки на лоб.

Ной Грейси.

Он оказался на голову выше меня. Такие же, как и у всех нас, белые волосы, выгоревшие на солнце. На питче[41] Ной казался младше, но, когда приблизился к зданию клуба, я поняла, что он выглядит не младше остальных мальчишек, ждущих своей очереди отбивать. В детстве – и это факт – мы все выглядели старше своих лет. У ограды, в тени здания, его поджидали две женщины, сидевшие на складных стульчиках около сумки-холодильника. Они были далеко от меня, и я не слышала, о чем они говорили. Одна из них дала ему банан, и он побежал к своей команде.

Ной Кёрби.

Мальчишки расступились, и он влился в гущу. Кто-то протянул ему бутылку воды. Кто-то взъерошил волосы. Мужчина рядом со мной все еще аплодировал.

– У него был хороший сезон, – сказал он.

Будучи не в состоянии говорить, я просто кивнула и тоже захлопала. Одна из тех женщин, что ждали у ограды, открыла банку пива и достала газету, а другая сложила свой стул и жестом показала в сторону деревни. К тому моменту, как она дошла до парковки, я уже следовала за ней.

* * *

Существование «Лайфхауса» стало коротким и бесславным. Он навсегда закрыл свои двери приблизительно в то же время, когда родился следующий ребенок, и в доме на Мур Вудс-роуд стало неожиданно людно. Малыш спал в колыбельке в углу родительской спальни, плакал, и плач его разносился по этажам. Отцу теперь некому было читать свои проповеди, и потому он читал их нам. Мать успокаивала то одного, то второго; порой мы не понимали вовсе, кому на этот раз адресовано ее «ну, ш-ш-ш… тише-тише».

В «Лайфхаусе» по большей части бывали только мы. Глядя на тщетные попытки Отца обратить жителей Холлоуфилда в истинную веру, я осознала: его обаяние куда-то подевалось. Его прежние верные сторонницы – беспокойные мамаши и скучающие девицы, надеющиеся, что спасение души обернется интересным приключением, – больше не смотрели на него, когда он проходил мимо. Он стал напряженным и беспокойным, на коже отчетливо проступили вены. Угрюмость, которую раньше удавалось прятать, теперь стала пугающей, и мамаши, вежливо улыбаясь, старались убирать своих детей с его дороги. Брюхо, дырявая одежда – он не выглядел как человек, который может кого-то спасти.

Я надеялась, что появление на свет малыша подействует на него умиротворяюще. Как маленькое напоминание о его жизненной силе. Но наш новорожденный братик оказался хилым и проблемным. Он родился на месяц раньше срока, с желтушкой, поэтому его оставили в больнице, под искусственным освещением. Те две недели, что Матери не было дома, Отец пребывал в дурном настроении: ему не нравились то наш почерк, то наше поведение, то наша осанка. Ели мы очень мало, поэтому, когда ребенок наконец оказался дома, я вздохнула с облегчением. Эви подарила Матери открытку, на которой нарисовала Иисуса, безмятежно спящего в своих яслях, и Мать отвернула уголок пеленки, чтобы показать нам личико малыша. Он был красный, тощий и старался вывернуться из ее рук. Эви забрала свою открытку.

– Может, он станет таким, когда подрастет, – сказала она.

Я стала замечать, что Мать старается спрятать ребенка от Отца. Она застегивала на нем комбинезончик и подолгу гуляла с коляской по верещатникам, хотя сама еще не оправилась после родов. Во время наших уроков они сидели в саду, закутанные в покрывала, под бледным зимним солнцем. Дверь в сад была закрыта, и из-за нее доносился приглушенный младенческий плач. Как-то, спустившись посреди ночи на кухню за стаканом воды, я увидела их на улице: сгорбленное существо, выдыхающее пар из двух ртов. Это было в марте, на земле еще лежал снег.

Отец считал, будто с ребенком что-то не так.

– Этот крик, – говорил он, – разве дети так плачут?

Он строил разные странные теории о том, что могло произойти в больнице за те две недели.

– Ты хорошо за ним смотрела? – спрашивал он у Матери. – Точно не спускала с него глаз? Ни на минуту?

И когда плач становился громче:

– Ты уверена, что он – наш?

Первыми исчезли книги, затем предметы «роскоши» – разноцветная одежда, шампунь, все наши подарки на дни рождения. Окна Отец заклеил картоном, желая скрыть от представителей власти происходившее у нас в доме. Не то чтобы нам запрещали выходить на улицу, мы – по крайней мере, сначала – сами не хотели никуда ходить. У меня осталось три футболки, которые я чередовала, они пахли душной гнилью, и спортивные брюки с дырами в промежности. Я представляла себе, как встречаю Кару или Энни на центральной улице. Я рисовала самые разные сцены моего унижения: в этот раз они убегают от меня, отчаянно крича; в следующий – изображают вежливость, и не успеваю я отвернуться, как они уже обмениваются долгим изумленным взглядом. В супермаркет за покупками с Отцом ходил только Гэбриел, и каждый раз он возвращался с мокрым носом или синяками. Он видел вещи, которые ему очень хотелось иметь, но забывал, что не должен их просить.

Всё за пределами нашего дома казалось мне сначала размытым, затем и вовсе подернулось дымкой. Я помнила Мур Вудс-роуд – она шла под уклон, вначале мягко, а к перекрестку все круче, – но совершенно не помнила, как выглядели дома; другие детали Холлоуфилда тоже забылись.

Я мечтала, как выйду на центральную улицу и пойду по магазинам. Магазины шли по порядку: книжный, «Бит по биту», благотворительные магазины секонд-хенд, кооператив, клиника. Дальше – «Лайфхаус», окна которого закрыты ставнями. У меня в руках – полные пакеты еды, я останавливаюсь и болтаю с продавцами. Мечты достаточно обычные для того, чтобы сбыться.

Мы должны были обучать друг друга. Отец не давал нам практически ничего, чего бы я не знала раньше, поэтому на его уроках я наблюдала за остальными. Далила все время трагически вздыхала, а иногда падала без сил лицом вниз, утыкаясь в свой дневник. Гэбриел подносил книги очень близко к глазам и безнадежно вглядывался в слова, умоляя их открыть свои секреты. Эви, серьезная и сосредоточенная, записывала каждое сказанное Отцом слово.

Раз или два в неделю Итан предлагал вытащить меня на несколько часов из отцовских лап. Делал он это неохотно, с наигранным раздражением и только тогда, когда ему нужно было о чем-то со мной поговорить. Итан умудрился сохранить гораздо больше своих вещей, чем мы. Он усаживался на кровать в своей комнате спиной к стене и открывал «Математику для экономистов» или «Кентерберийские рассказы».

– Иди сюда, – обращался он ко мне, не поднимая глаз.

И когда я подходила и садилась рядом с ним, говорил быстрыми, сжатыми предложениями, дожидаясь, пока я не скажу «точка», прежде чем начать следующую фразу. Я ждала вечеров, когда кончались все эти скучные уроки, физические упражнения, отцовские вечерние игры. У нас с Эви осталось всего три книги: атлас, иллюстрированный словарь и «Мифы», спрятанные под матрасом. Когда в доме становилось тихо, Эви шла на цыпочках по полу, усеянному мусором, и поднимала мое одеяло. Я ощущала сначала холод комнаты, затем тепло ее тела рядом с моим.

– Ну, какую сегодня? – спрашивала я. Нам казалось важным чередовать книги, чтобы они нам не наскучили.

– Мне все равно.

– Нет, давай выбирай!

– Мне правда все равно. Мне все нравятся.

Я чувствовала, как она улыбается в темноте, иногда мне даже казалось, будто я слышу ее улыбку. Эви включала светильник. Ее любимым словом в словаре было «Машина», сопровождавшееся фотографией «мустанга» на дороге, идущей вдоль океана. Моим – «Дефенестрация». Нашей любимой страной стала, разумеется, Греция. Водя пальцами по страницам атласа, мы прокладывали маршруты путешествий героев и планировали наше собственное.

В первый теплый день весны мы в саду сидели перед Отцом полукругом. Он казался обаятельным и мягким. Мать с малышом остались в доме, поэтому было тихо. Отец изменил программу, и теперь мы говорили об ученичестве.

– Слушайтесь ваших наставников и подчиняйтесь им, – сказал Отец. – Ибо они неусыпно пекутся о душах ваших. – Он закрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам. – Не сидит Иуда за моим столом, – добавил он.

Мне казалось очевидным, что Иуда – самый интересный библейский персонаж. Мне нравилось, как он попытался вернуть сребреники, полученные за предательство, будто этим можно было что-то исправить. Мы с Итаном обсуждали, почему существуют разные версии его смерти, и сошлись на одном: Библию нельзя считать исторически достоверным источником. Реально живший человек мог умереть только один раз.

После уроков у нас осталось свободное время, и мы носились по саду, играя в салки. Отец стоял у двери в кухню и наблюдал за нами. Я была водящей; налетев на Далилу, я схватила ее за голень, и мы повалились прямо на грядку, где силились взойти овощи Матери. Валяясь на земле, я смотрела на сестер и брата, которые, согнувшись пополам, вовсю улепетывали от меня, задыхаясь от бега и смеха, и понимала: кто бы ни вошел сейчас в нашу калитку, он увидит прекрасную семью – детишек с одинаковыми волосами в странноватой старомодной одежде. Ничего такого, что могло бы насторожить.

Но бывали и другие дни.

Однажды Гэбриел разбил бутылку с отцовским ликером. Необходимости приносить Отцу ликер больше не было – теперь бутылка, как соль или перец, всегда стояла в центре стола. В тот день Отец пил за обедом, и она оказалась с краю. Не то чтобы Гэбриел смахнул ее или случайно задел, проходя мимо, – он просто хотел опереться ладонями о стол, чтобы подняться с места, и поставил руку прямо на бутылку.

Время странно замерло на секунду перед тем, как мы увидели то ли ликер, то ли кровь – нам еще тогда показалось, будто бутылка уцелела, – но в следующее мгновение она грохнулась и разбилась вдребезги. Отец находился где-то в доме. Сверху раздался плач ребенка, приглушенный тряпьем, в которое он был закутан. Мы ждали. На Гэбриела никто не смотрел. По его запястью струилась кровь. Он стоял один, мы – вокруг него. Он заревел.

– Ради Бога, Гэйб, прекрати! – сказал Итан.

Медленно, не торопясь, Отец шел в кухню. Гадать о том, что случилось, ему не пришлось – все было ясно и так. Он провел рукой по залитой поверхности стола и облизнул палец.

– Ох, Гэйб, какой ты все-таки неуклюжий! – произнес Отец, а потом коснулся ладонью щеки Гэбриела, как бы поглаживая его.

– Ну и что же нам теперь с тобой делать? – Его рука уже не поглаживала, а похлопывала, сначала легко – так похлопывают, когда хотят кого-то разбудить, – затем сильнее.

Пощечина.

– Ты знаешь хоть, сколько он стоит? – Рука Отца снова трансформировалась – на этот раз в кулак.

Я встала между Эви и столом, чтобы она не смотрела.

– Нет же. О ценах ты ничего не знаешь!

– Перестань! – произнесла Далила.

Отец засмеялся и передразнил ее:

– Перестань! Перестань! Перестань! – И каждый раз, произнося это слово, он наносил очередной удар.

Далила выступила из нашего круга. Я не смотрела на нее внимательно давным-давно. Она стала такой худой, гораздо худее, чем я помнила. Ввалившиеся глаза, впалые щеки.

Она вцепилась в отцовскую руку мертвой хваткой и закричала:

– Ты что, не понимаешь?! Он же почти ничего не видит!

Она сжала отцовский кулак, как будто это был какой-то дикий зверь, которого нужно усмирить. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Расстояние вытянутых губ.

– Он же почти ничего не видит, – повторила она.

Гэбриел сел обратно на свой стул. Кровь собралась у него в ямке над верхней губой. Плакать он уже перестал.

– Мы все приберем, – сказала Далила.

– Все мои дети видят нормально, – отрезал Отец и вышел из кухни.

Был еще день, когда к нам приезжала Пэгги. В ее книге тот случай не упоминался, и это удивило меня, хотя чему тут было удивляться – такое вряд ли осталось бы для нее безнаказанным. Закончив свою книгу – «Сестра. Взгляд на трагедию», которую я писала под руководством доктора Кэй, я, желая убедиться, что ничего не упустила, вновь перелистала ее с каким-то тошнотворным удовольствием. Содеянное в тот день тоже не сошло бы мне с рук.

День выдался трудным. Малыш начал плакать еще до рассвета. Его жалкий монотонный крик пронизывал все комнаты дома. Я услышала, как Итан застонал и швырнул что-то в стену, разделявшую наши комнаты. Я, как могла, цеплялась за сон, прячась под покрывалом от первого утреннего света. Эви лежала на спине, губы ее двигались – она что-то рассказывала сама себе. Даже когда ребенок замолчал, я все равно продолжала слышать его крик, поселившийся в стенах.

Опять наступила осень – то самое время, когда дневного света почти не бывает. Отец давал нам указания, что мы должны писать в своих дневниках. Я сидела за кухонным столом и смотрела на чистую страницу. Думала, о чем бы я написала, если бы он ничего не проверял. Мои записи казались до смешного тупыми. «Сегодня мы долго обсуждали, отчего Иисус никогда не поднимал тему гомосексуализма. Я согласна с Отцом в том, что это его упущение нельзя рассматривать как одобрение гомосексуальных отношений». Я глянула на страничку Эви. Она рисовала сад – тщательно выводила каждую прожилку на листьях, растушевывала тени.

– Эдем? – спросила я.

– Не знаю. Просто место, которое мне видится.

Я не умела рисовать – слишком крепко приклеилась к реальному миру. «Ночь была трудной, – написала я, – вся семья проснулась очень рано. Мне нравится мой новый братик, но хорошо бы он спал побольше».

В такие дни я задумывалась, а не зашифровать ли мне какое-нибудь послание? Как бы незаметно отразить, насколько тосклива наша жизнь. Как бы зафиксировать каждую отдельную жестокость. Гэбриел сгорбился так, что страница оказалась в нескольких сантиметрах от его глаз. И непрекращающуюся жестокость – тоже. Как передать пустоту голода? Когда кажется, будто стенки твоего желудка кто-то прогрызает?

«Мать с каждым днем становится все крепче», – сделала еще одну жалкую попытку я.

В саду, который нарисовала Эви, виднелись силуэты двух человек; они прогуливались, взявшись за руки и склонив друг к другу головы, как будто увлеченные беседой.

– Это точно не Эдем?

– Точно.

Она прижалась к моему уху губами:

– Это мы с тобой.

Улыбнулась и приложила палец к губам. Я закатила глаза и тоже улыбнулась. И вдруг раздался стук в дверь. От неожиданности я чиркнула ручкой по листу. Далила вскочила.

– Кто это? – спросила Эви.

Я взяла ее за руку под столом.

В дверь снова постучали.

В кухню тихо вошел Отец.

– К нам пришли, – сказал он и сложил руки так, как будто собирался начать службу. – Сейчас давайте все будем сидеть тихо-тихо. И очень спокойно.

Он опустил ладони мне на плечи и сказал:

– Лекс, идем со мной.

В прихожей он опустился передо мной на колени. Я уже давно избегала его взгляда, и сейчас, когда посмотрела наконец в его глаза, то увидела, какие они воспаленные и дикие. Ко лбу прилипли клочки седых волос, углы рта опустились к подбородку. От него исходил запах – не только изо рта, из-под кожи, как будто под ней пряталось что-то умирающее.

– Мне нужно, чтобы ты открыла дверь, Лекс. И не только. Это твой шанс, Лекс, доказать свою преданность нашей семье.

Он взял меня за волосы – уже такие же длинные, как у Матери, – и повернул мою голову так, что мы оказались лицом к лицу.

– Это тетя Пэгги. Ты знаешь, как она любит лезть не в свое дело. Ты знаешь, ей нравится, когда мы страдаем. Все, что ты должна сказать, – все, что ты должна сделать, – это убедить ее, что папы и мамы нет дома. Ты скажешь: все здоровы, и у нас все прекрасно. Внутрь ее не впускай. Справишься, Лекс?

Я беспомощно оглянулась в сторону кухни.

– Ну же, Лекс! Это важно для меня, это очень важно для нас всех!

Всякий раз, когда я вспоминаю тот день, я думаю именно об этом: о безграничной уверенности Отца в моей преданности. В моем повиновении. И всякий раз у меня скручивает внутренности – от стыда.

Отец поднялся, поцеловал меня в лоб. Он смотрел, как я иду к дверям, мимо гостиной, мимо лестницы. Исходившее из его глаз тепло подталкивало меня. На моих губах заиграла улыбка. Я открыла дверь.

Пэгги Грейнджер вздрогнула. Она уже успела отойти от порога на несколько шагов, чтобы взглянуть на окна спальни. Она постарела, стала круглее и еще более белокурой. Позади нее я увидела Тони, он припарковался на Мур Вудс-роуд и смотрел на нас из машины.

– Здравствуйте, – сказала я.

Пэгги внимательно посмотрела на мои лицо и шею, мое платье, лодыжки и ступни. При дневном свете я оказалась грязнее, чем думала. Я скрестила ноги, чтобы хоть немного спрятать грязь.

– Александра? Это ты?

Я засмеялась и ответила:

– Да. Да, тетя Пэгги, конечно, я, кто же еще.

– Как у тебя дела?

– Нормально. Все хорошо. – И, подумав, прибавила: – А у вас как?

– Очень хорошо, спасибо. Скажи, а мама с папой дома? Мы просто были тут поблизости.

– Их сейчас нет.

– А когда они вернутся?

– Я не знаю.

– Ай-ай-ай. Я тут узнала, что у меня появился еще один племянник. Очень хочу с ним познакомиться. Как он?

– Много плачет, – ответила я, и Пэгги удовлетворенно кивнула. Она по-прежнему легко поддавалась злорадству. – А так все хорошо, – поспешила добавить я.

– Ну что ж, ладно, мы тогда поедем. – Она уже подняла руку, чтобы махнуть, но не двинулась с места. Посмотрела на свои туфли, словно они, в отличие от нее, не желали уходить. – Послушай, Александра. Твой вид меня немного встревожил. Ты выглядишь не очень хорошо, если честно. Даже совсем не хорошо.

Я открыла рот и снова его закрыла. Шифры, послания. Смутные идеи, на которые у меня не хватало сил.

– Александра. – Пэгги шагнула обратно к двери. Умоляющий взгляд, как будто она хотела сказать это за меня. – С тобой все нормально, Лекс?

Рядом со мной, закрывая собой промежуток между моим плечом и косяком, возникла маленькая подвижная фигурка.

– Здравствуйте, тетя Пэгги! – воскликнула Далила.

– А это, должно быть, Далила? Вы только посмотрите – прямо модель!

Далила присела в реверансе и сделала лицо, за которое Отец прощал ей любые выходки.

– Девочки! Вы себя в зеркале видели?!

– Извините, тетя Пэгги, – сказала Далила. – Мы просто играли. И из-за Лекс все остановилось.

– Это не считается. – Пэгги засмеялась.

Далила засмеялась вслед за ней. Через несколько секунд засмеялась и я. Далила взяла меня под руку.

– Скажите своим родителям, что я просила их позвонить нам.

– Хорошо, мы скажем.

– Ну тогда до свиданья, девочки, – попрощалась тетя.

– До свидания.

Я закрыла дверь и развернулась, оказавшись в полумраке прихожей. Там нас ждал Отец. Спокойный и улыбающийся, он пошел по направлению к нам, подняв руку, – с явным намерением что-то сделать. Я закрыла глаза. Когда же я их открыла, он гладил Далилу по голове, при этом не отрывая взгляда от меня.

– Молодец, Далила! – Он выглядел довольным, как после долгого сытного обеда. – Молодец!

За его столом Иуды не было.

С того дня началась Эпоха привязывания.

* * *

Я следовала за мамой Ноя через всю деревню и по дороге разглядывала длинные каменные домики. В церкви звонили колокола, но вокруг было пустынно. Я набрела на кафе – внутри стояла очередь, а снаружи вокруг мисок с водой крутились собаки. На доске объявлений висели реклама хора и объявление: «Продаются котята». Подростки сосали леденцы, рассевшись у кенотафа и сложив друг на друга ноги и руки. На холмах виднелись черные точки – то оказались овцы и велосипедисты.

Мать Ноя шла быстрым шагом, держа складной стул в одной руке и размахивая другой. Со спины ее можно было бы принять за ребенка, если бы не ноги, исчерченные венами, – она страдала от варикоза. Мы перешли ручей, пересыхающий от летней жары и полный уток, и свернули на другую дорогу. Здесь дома, более солидные, стояли дальше друг от друга. Она остановилась возле третьего от начала улицы здания и прислонила к стене складной стульчик.

– Миссис Кёрби? – обратилась я к ней.

Она повернулась и открыто посмотрела на меня. На ее футболке я прочла надпись: «Спасатели Бонди».

– Одна из. Моей жены нет дома.

– У вас ведь есть сын по имени Ной? – продолжила я.

– Да. Я только что виделась с ним, – ответила она. – С ним же ничего не…

Она вгляделась в мое лицо внимательнее. Отперев дверь, мать Ноя не спешила открывать ее.

– Нет, – сказала она.

– Но я не…

– Пожалуйста! – Ее губы сжались в тонкую прямую полоску. Она затрясла головой, и ее сожженная солнцем, натянутая кожа на шее обвисла. – Пожалуйста, – повторила она.

– Мне нужно всего несколько минут.

– Скажите мне, кто вы и чего хотите.

– Меня зовут Лекс. Я его сестра. – Я пожала плечами и добавила: – Девочка А.

Она обмякла и прислонилась к стене.

«Наверное, думает, как со мной поступить – умолять меня уйти или же прибить». Я отступила назад, на газон, подняла руки, но, осознав внезапно, насколько глупо, должно быть, выгляжу, уронила их.

– Раньше я ждала этого каждый день, – призналась миссис Кёрби. – Каждый раз, когда открывалась дверь, раздавался телефонный звонок, я думала: «Ну, вот и все!» Прошло время, и мне начало казаться, что, может быть, нас и пронесет, пресса и родственники не станут нас искать. Что с этим покончено. – Она прикрыла глаза. – Сара всегда говорила мне: однажды кто-нибудь придет. Но последние несколько лет я совсем перестала об этом думать.

– Я вовсе не разыскиваю его. И не хочу с ним встречаться. У меня есть к нему вопрос юридического характера.

– Юридического характера, – повторила она и засмеялась.

– Мне нужна только подпись. Речь о недвижимом имуществе нашей Матери.

– Вашей матери, – снова повторила она, открыла наконец дверь и вошла в дом.

– Когда они вернутся, вас здесь быть не должно.

Я увидела наши отражения в зеркале прихожей. Мое лицо – осунувшееся и ошеломленное. Мы с ней как будто относились к абсолютно разным видам людей. Она наступила одной кроссовкой на другой, чтобы разуться. Я потянулась к своим туфлям, но она остановила меня:

– Не разувайтесь. – И пошла босиком, ведя меня по своему дому. Мы пришли в огромную белую комнату, за которой располагался сад. Возле окон стояли деревянный стол, две скамьи и валялись какие-то вещи: ключи, конверты, недовязанная одежда. Она открыла двери, ведущие во внутренний дворик, и в комнату сразу хлынула жара. Мягко переступая лапами, вошла кошка. Я нерешительно присела, готовая к тому, что хозяйка вот-вот прикажет мне встать. Однако она протянула мне стакан воды и устроилась напротив. Окинула цепким взглядом. «Ищет во мне своего сына», – подумала я. Как будто во мне имелись какие-то черты, частички его, которые я похитила.

– Вы, возможно, знаете, что наша мать умерла.

Я выложила документы перед ней на стол и принялась объяснять суть дела, как объясняла бы клиенту. Я говорила профессионально, а голос звучал чуточку громче, чем обычно. Я редко слышала свой голос, как сейчас, – всего несколько раз. Вот – фотокопия завещания. Вот – согласия родственников. Вот здесь нужно подписать.

– Одну минуту, – прервала она, выуживая очки для чтения из-под диванных подушек.

Над камином висели ловец снов и фотография семьи моего брата. Я старалась на нее не смотреть. Пока миссис Кёрби читала, я проверила, где именно сейчас в небе находится Эви; каждый раз, когда я обновляла карту, ее самолет становился все ближе. Кошка вспрыгнула на стол и глянула меня с крайним неодобрением.

– Не обращайте внимания, она на всех так смотрит, – сказала мама Ноя, перетянула потуже хвостик на голове и спросила: – Что стало с остальными детьми?

«Как много у вас времени?» – подумала я, а вслух сказала:

– У всех все хорошо, учитывая наши обстоятельства.

– А они знают, что мы живем здесь?

На дне вазы с фруктами она откопала ручку и щелкнула ею.

– Нет, – ответила я. – Они ничего не знают.

– Поначалу, сразу после того, как мы принесли его домой, Саре все время снились сны. Точнее, кошмары. Или видеокамеры в колыбельке. Или что ваша мать приезжает из Нордвуда посреди ночи. Сара заказала охранную сигнализацию – такую, знаете, с лазерами, как в кино. Стоило барсуку подойти к дому, как она уже выскакивала наружу со строительным ножом. Прошло несколько лет, прежде чем она снова смогла засыпать спокойно. – Она вздохнула, склонившись над документом. – Я говорила ей – не сходи с ума. Мы с ней даже смеялись над этим – днем. – Она пододвинула мне документы, выглядывая поверх моего плеча в окно, на жаркую улицу, освещенную ярким солнцем.

– Ну, вам уже пора.

Я кивнула. Мы одновременно встали встали, и я протянула ей руку. Она пожала ее. Старая привычка – скреплять рукопожатием каждую завершенную сделку.

– Общественный центр, – произнесла миссис Кёрби. – Прекрасная идея. Мне нравится.

– Спасибо. Это все моя сестра. Идея в основном ее. Эви не похожа на нас всех. Она гораздо лучше.

Я пошла обратно к дверям, а мама Ноя следовала за мной. На этот раз я шла медленнее. Поднос с пчелками и засушенная орхидея на книжной полке. Свадебные фотографии вдоль лестницы. Свет из окон спальни падает на пол коридора. Фигурки героев Marvel охраняют камин. Возле входной двери – корзинка со шляпами, перчатками и солнцезащитными очками.

– Там такая жара. Я могу дать вам солнцезащитный крем, если хотите.

– Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста. Я припарковалась совсем недалеко.

– Вы уж меня простите.

«Легко просить прощения теперь, когда документы подписаны и нежеланная гостья уже стоит на крыльце».

– Все нормально, – сказала я вслух. – Больше я здесь не появлюсь.

– Может, я могу что-то сделать для вас? Я имею в виду, может, вы хотели бы узнать что-нибудь?

«Можете не рассказывать, я уже и так все знаю, – подумала я. – Когда я была в университете, он учился кататься на велосипеде. Зимой он играет в видеоигры или гоняет на горном велосипеде. Он не думает о деньгах или о боге. Он свободно ходит по школьным коридорам и, входя в класс, точно знает, с кем будет сидеть; и в его комнате пятиярусный книжный шкаф. Я представляю, как воскресными вечерами вы ужинаете все вместе, и иногда – я вижу это – вы не расходитесь и продолжаете сидеть за столом, хотя все уже съедено, разговариваете о крикет-клубе или предстоящей неделе. Я больше не буду ничего о нем спрашивать. Теперь я знаю все».

– Нет, – сказала я. – Все нормально.

Она уже начала закрывать дверь и одновременно следила за мной – я видела ее голову сначала в широком промежутке между дверью и косяком, а затем уже в узенькой щели между ними же. Я знала такую любовь. Свирепую до мелочей. Миссис Кёрби нужно было убедиться, что я ушла.

– Но все равно спасибо.

* * *

Ночь казалась бесконечной, крик ребенка, разносившийся по коридору, становился все громче и громче. Вдруг дверь открылась, и в нашу комнату нырнула Мать.

– Девочки, – сказала она. – Девочки, мне нужна ваша помощь.

В ее руках – ворох тряпья, а в него завернут ребенок – извивающийся, дрожащий комочек. Она опустилась на колени посреди Территории и выпутала его из тряпок, затем заметалась между нашими кроватями, ослабляя веревки, которыми нас привязали.

– Девочки, – повторила она. – Вы должны заставить его перестать плакать.

Она смотрела то на меня, то на Эви.

– Пожалуйста!

«Младенцы – это здорово», – подумала я.

У нас всегда был какой-нибудь младенец. Мне нравилась их мягкость, нравилось, как чудно они дергались. Они всегда смеялись, во что бы я с ними ни играла. Я подняла ребенка и положила его себе на колени.

– Эй! – позвала я его. – Эй!

Он таращил глазенки, смотрел куда-то мимо меня, через потолок и через крышу. Я подумала: как-то странно видеть его вот так – здесь. Что-то было не так. И я поняла: я не видела его очень давно. Какое-то время назад я перестала осознавать мир за пределами нашей комнаты. Наклонившись, пощекотала носом его нос. От него пахло этим домом: старой, грязной одеждой, немытыми тарелками, дерьмом.

– Почему же он не прекращает?! – воскликнула Мать.

– Ку-ку, – сказала Эви, выглядывая из-за моего плеча.

– Уже несколько дней… – сказала Мать. – Ваш отец…

И она оглянулась на дверь.

– Ты же у нас умная, – обратилась Мать ко мне. – Придумай что-нибудь!

Я прижала ребенка к себе. Его головка лежала у меня на плече. Он все равно плакал.

– Видать, не такая уж и умная, – бросила Мать.

– Я где-то читала, что чем больше ребенок кричит, тем он умнее, – ответила я.

Я пощекотала братику ступни, он изогнулся, и Мать забрала его, снова зарыла в тряпки. Мы перестали для нее существовать. Они остались вдвоем – мать и ребенок. Она бормотала молитву, обращаясь то к Богу, то к ребенку, шепча его имя. Умоляя его не губить себя.

Первые две недели жизни младенец оставался без имени. «Грейси», – было написано на бирке, прикрепленной к его запястью, по которой медсестры и отыскивали его. Когда ребенка принесли наконец домой, Отец объявил, что малыш провел две недели в логове льва и выжил. Он хотел дать ему такое имя, которое контрастировало бы с его не полностью сформировавшимся тельцем, его салфеточной кожицей. Как будто имя могло преобразить его или вернуть жизнь к самому началу. Родители ушли в кухню и долго совещались. Выйдя наконец оттуда, они объявили, что ребенка будут звать Дэниел[42].