Настало время ос. Одна из них кружила в салоне такси, перелетая от одного окна к другому; Девлин перегнулась через меня и прикончила ее, придавив к стеклу мобильным телефоном.

– Делать или нет, – произнесла она, – вот в чем вопрос.

На сиденье между нами лежали два теста для генетического анализа, которые нам вручили на последнем из сегодняшних совещаний.

– Ну, представь: сдала бы я этот тест, сказали бы мне, что у меня слабое сердце. И что? Я бы выбрала другую работу? Стала бы инструктором по йоге или садовницей?

– Вряд ли вы стали бы что-то менять. Но штучка любопытная.

– Штучка? Да у них полно таких штучек.

Презентацию вел Джейк, основатель и главный исполнительный директор «ХромоКлик». Вот предыстория, которую он поведал аудитории. Это случилось шесть лет назад. Тогда он был аспирантом в научной лаборатории. Однажды один из старших научных сотрудников вызвал его к себе. Джейк как раз заканчивал наблюдение за штаммом дрожжей, занявшее целый день; оставалось еще два часа, он поджидал, не начнется ли процесс мутации, и не хотел покидать кабинет. То, что стряслась беда, он понял, когда старший научный сотрудник положил ему руку на плечо и сказал:

– Внимание, парень, я скажу тебе, чем это кончится: мутации не будет. Оставь дрожжи в покое.

Ему сообщили, что его брат свел счеты с жизнью, выстрелив себе в лицо. Джейк, в принципе, ожидал чего-то подобного – его отец кончил так же, а до этого – дед. Джейк стал исключением, той самой мутацией, вероятность которой столь ничтожна.

Он вернулся в лабораторию.

На сегодняшний день компания «ХромоКлик» была самой быстроразвивающейся компанией, предоставляющей услуги, связанные с генетикой, в Европе. Они делали индивидуальные расширенные анализы состояния здоровья, в том числе и на определение наследственных предрасположенностей к тем или иным заболеваниям, и, кроме того, организовали исследовательскую группу, занимавшуюся вопросами, которые Джейк охарактеризовывал как серьезные: как вычистить из наследственных линий существенные изъяны и насколько существенными они должны быть, чтобы их зачистка была оправдана.

– Человечество интересуется своей природой, таков порядок вещей, – говорил Джейк. – Для нас же в порядке вещей интересоваться тем, какую пользу мы можем принести человечеству.

– Красивая у них получилась история, – сказала я.

– И цена тоже красивая.

За мутными окнами проносилась дорога. День был жарким и однообразным – в такие дни все кажется хуже, чем есть на самом деле. Девлин взяла один из наборов, поднесла к свету и вгляделась в упаковку, как будто старалась увидеть там свое отражение.

– Вижу слабоумие, – произнесла она, – и несколько шунтов в коронарных сосудах.

Я подумала о своем списке.

– Мне кажется, что для меня время плевать в пробирку уже миновало, – сделала вывод Девлин. – Если в моей ДНК есть какая-нибудь ерунда, это и так очень скоро себя покажет.

Небо загромождали собою высотные здания и краны.

– Нужно набросать черновик, пока мы едем до Лондона, – сказала я.

Девлин не слушала – сощурив глаза, она продолжала смотреть на тест.

– А вот для тебя – нет. У тебя еще есть время, чтобы сменить профессию и стать садовницей.

Как оказалось, мне звонил Джей Пи. Ночной портье, усы которого при любом телефонном звонке возмущенно подрагивали, позвонил мне в номер и сообщил, что какой-то джентльмен просит со мной соединить.

– Он как-нибудь представился? – Я вертела меню с суши, пытаясь выбрать среди неотличимых друг от друга наборов какой-нибудь на ужин. – Я никого не жду.

– Нормального имени у него нет – одни инициалы, – ответил портье.

– А-а-а, поняла! Соединяйте.

В трубке щелкнуло, Джей Пи откашлялся.

– Лекс? – сказал он, помедлив несколько секунд.

– Привет.

– Ну, привет наконец-то. Вашему портье следует быть полюбезнее.

– Любезность в его деле не главное, выносливость – вот залог успеха.

– Ну да – как-то так и есть. Ладно! В общем, Оливия сказала мне, что ты приехала. Я хотел просто поздороваться. Слышал о твоей Матери.

– Все нормально, – ответила я, хотя он ничего и не спрашивал.

– Это хорошо. Когда обратно?

– Пока не знаю. У меня здесь работа и разные семейные дела. Может быть, задержусь еще на неделю или две.

– Может, посидим где-нибудь, Лекс? Я был бы рад повидаться.

– Даже не знаю. На этих выходных я встречаюсь с братом. Может, в начале следующей недели?

– В понедельник?

– Давай. В понедельник вечером. Я живу в Сохо.

– Договорились. Постараюсь найти что-нибудь приличное.

Мой голос смягчился, совсем как раньше. Мне все еще нравилось его смешить.

– Но ты же понимаешь, что запросы у меня теперь совсем другие? – поинтересовалась я.

– Полагаю, в этом виноват Нью-Йорк, – ответил Джей Пи. – Я постараюсь не подкачать.

– Значит, договорились?

– Договорились.

Итак – сага продолжалась. Свое «фи» я отправила Оливии сообщением. И наконец сделала заказ – выбор пал на сет «Счастье и здоровье».

* * *

Наша семья никогда не была ни богатой, ни даже зажиточной, но и бедными нас тоже нельзя было назвать. Но однажды нищета затянула наше семейство, как плющ затягивает окна: постепенно, незаметно для глаз, раз – и за стеклом уже ничего не видать. Отец придумывал всякие ограничения, весьма странные. Идеи возникали у него лихорадочно. Он бредил ими какое-то время и затем забрасывал. Впрочем, некоторые из них застревали в его голове навсегда. К примеру, однажды Отец решил, что мы даром тратим воду.

– Это необходимая вещь, а не игрушка.

И он составил четкое расписание, по которому мы должны были мыться в душе один раз в неделю; каждый – в свой день. Готовый ужин он лично раскладывал по нашим тарелкам, но не просто так. Если весь день мы вели себя хорошо и не спорили с ним, то всем доставалось поровну; в противном случае провинившийся получал немного меньше остальных. Перечитав «Послание к Коринфянам», он решил: мы должны прославлять Господа телесно, – и целыми вечерами мы только и делали, что поднимались по лестнице и спускались, изо всех сил стараясь не смеяться. Отец скучал. Заседал в гостиной, планируя великое будущее: он сделает веб-сайт и поведает детям всего мира правду о Библии; он сам станет пастором, и Дэвид из «Гейтхауса» подчинится ему; они с Джолли поедут в Америку и будут читать проповеди местной многочисленной пастве.

Отец много времени проводил с Джолли – у нас на кухне; на столе между ними стояла бутылка ликера, на тарелках дымилось мясо. Он ездил в Блэкпул на воскресные службы Джолли, а по вечерам заставлял нас сидеть в гостиной и внимательно слушать, как он учит отрывки из Священного Писания. Мать кивала в такт его интонациям и складывала потрескавшиеся ладони в молитвенном жесте. Далила рядом с ней улыбалась. Во время этих бесконечных вечеров я все пыталась поймать взгляд Итана, но тот смотрел только на Отца, с каждым годом все сильнее сжимая челюсти, и не замечал меня. Начальную школу он окончил. Не было больше никаких диковинок, привезенных из разных стран, или фактов дня. Он ходил в среднюю школу, находившуюся между нашим городом и соседним, где в каждой параллели училось по восемь классов и ученики бегали, хрустя гравием, между пятью бетонным корпусами. С покупкой его школьной формы вышла какая-то загвоздка – из магазина они с Матерью вернулись порознь, не разговаривая друг с другом.

Я наблюдала, как он уходил в школу в первый учебный день; я, Эви и Далила еще сидели за столом и жевали завтрак.

– А почему у Итана на пиджаке нет эмблемы? – спросила Далила, когда он выходил из кухни.

Парадная дверь закрылась за Итаном с оглушительным грохотом.

Он стал терять вещи: учебник по литературе, физкультурные шорты и в конце ноября – пиджак.

– Значит, будешь без пиджака, – отрезал Отец.

Он сидел на диване с клубком проводов и канифолью.

– Ну, выбора как бы нет, – сказал Итан. – Он просто должен быть. Должен быть, чтобы находиться в школе.

– Он потерян. Ты его потерял, и нечего нам тут плакать.

– Может, в секонд-хенде поискать похожий? – предложила Мать.

Тем вечером, перед сном, мне вспомнились подростки из «Дастинс» – как они оба смотрели на нас. Эта картинка потом часто стояла у меня перед глазами, и каждый раз от воспоминаний о ней у меня болел живот. Интересно, а сколько таких взглядов я просто не заметила?

– Ну как в школе? Все нормально? – спросила я Эви, чтобы переключиться.

– Да, – ответила она.

Ее старую кроватку теперь занимал Гэбриел, и его руки и ноги свисали через решетку, а Эви спала со мной. Для зимы, когда в постели я иногда не чувствовала ног от холода, это было просто прекрасное решение.

– Мы проходили животных разных стран.

– Какие животные тебе больше всех нравятся? – спросила я.

Эви уже засыпала, но мне не хотелось возвращаться мыслями в «Дастинс». А хотелось остаться здесь, с ней.

– Моржи. С Северного полюса.

– Почему моржи?

Эви не отвечала. Я пихнула ее локтем под ребра, и она пропыхтела:

– Ну Лекс…

Эви первой назвала меня так. Ей нужно было как-то обращаться ко мне, прежде чем она научилась бы выговаривать мое длинное полное имя.

С тех пор имя Лекс приклеилось ко мне. Учителям было проще писать его в школьном журнале, родителям – легче «зашвыривать» вверх по лестнице. Да и некоторая сентиментальность была не чужда даже нашей семье.

– Давай завтра поговорим про моржей, ладно?

– Завтра? Ну ладно.

У меня снова заболел живот. Я откатилась от Эви, встала и на цыпочках вышла в коридор. Ванная была закрыта, и я слышала прерывистые вздохи, как будто кто-то сдерживал рыдания.

– Итан? – прошептала я и постучала, баюкая свой живот другой рукой. – Итан? Итан, мне нужно в туалет.

Он открыл дверь и вышел, оттолкнув меня и закрыв лицо рукой.

– Отвали, Лекс.

В маленькой холодной ванной я села на унитаз и стала разглядывать полоски плесени вдоль бортиков ванны, куски мыла, криво лежащий коврик, на котором еще с лета остались следы от грязных босых ног. Эти подростки из «Дастинса» были правы – мы грязные и странные. Даже просто смотреть на нас неловко.

Я пыталась хоть немного отмыться. Выходила из дома чуть раньше, чем Далила и Эви. В школе я шла прямиком в туалет для инвалидов, который располагался отдельно от других уборных, сразу за учительской. Я запирала дверь, стаскивала с себя школьный джемпер и рубашку поло. Склонившись над раковиной, плескала водой в подмышки и умывала шею водой, а затем натирала сияющим розовым жидким мылом. Отмотав большой кусок туалетной бумаги, я тщательно вытиралась, следя за тем, чтобы бумажные катышки не остались у меня на коже. Я старалась не смотреть на себя в рябоватое зеркало, висевшее над раковиной. Учительница пятого класса мисс Глэйд видела несколько раз, как я открываю дверь этого туалета. Она всегда выходила из учительской самой последней, в руках у нее были учебники, стаканчик с кофе и сумочка с леопардовым принтом.

– Вы сегодня инвалид, мисс Грейси? – спрашивала она.

Или еще:

– Инвалидное удостоверение с собой?

Я оправдывалась, говоря, что все другие уборные заняты или что я плохо себя почувствовала, и она никому ничего не рассказывала, только улыбалась и махала на меня рукой.

Месячные стали проблемой посерьезнее. Они начались, когда мне исполнилось десять; я ожидала, у меня будет еще год или два, чтобы подготовиться. Из видеоролика, который нам показывали в школе, мы узнали, чего нам ожидать: кровь, спазмы, прокладки. Казалось, все будет чисто и просто. И вот я стояла в ванной полуголая и в полном замешательстве. Никто не рассказывал про неприятный запах, сгустки крови и как быть, если душ дома разрешается принимать только раз в неделю. Я пыталась успокоиться, говоря сама с собой так же решительно, как та актриса из видеоролика. Это, конечно, проблема, но, как и все проблемы, ее можно решить. Я положила в трусики туалетную бумагу и принялась молиться, не будучи, правда, уверенной в том, что компетенции Господа распространяются на эту сферу. Придумать бы что-нибудь получше.

Я никогда не отличалась особой общительностью, но кое-что дать в обмен на дружбу я все же могла. Я довольно быстро бегала, и на физкультуре меня отбирали в числе первых. Я была умненькой, но старалась не выделяться. Не поднимала руку на уроках, не хвалилась оценками. Я уже давно поняла: если я хочу продолжать учиться, то мне не следует повторять ошибок Итана. Я крутилась вокруг группки девочек-отличниц, готовящихся поступать в лучшие школы; они подкалывали меня иногда, а я терпела, как собака, довольствующаяся пинками. Можно много чего вытерпеть, если точно знаешь, что в конце тебя покормят.

– Почему ты никогда не зовешь к себе ночевать? – спрашивали меня Эми, или Джессика, или Каролина. И я отвечала им, что у меня очень строгие родители и что из этого не выйдет ничего веселого.

Или они говорили:

– Моя сестра учится в одном классе с твоим старшим братом – он какой-то странный.

– Да, – отвечала я, – есть такое. – И, чувствуя себя неловко, добавляла: – Но он реально умный.

Или же, в самом худшем случае, когда я чем-то им не угождала, они могли спросить:

– А когда ты в последний раз мыла голову?

После такого пренебрежительного отношения мне легче было решиться претворить в жизнь мой план.

Эми исполнялось десять, и в субботу, после обеда, я пешком через весь город отправилась на ее праздник. Жаркий летний день, да еще вдобавок мухи. Я надела юбку, в которой обычно ходила в церковь, одну из старых блузок Матери, на плечо повесила школьную сумку; из всех своих джинсов и футболок я выросла, и их отдали Далиле. Мы сидели в саду, пили сквош; я смотрела, как девчонки красят друг другу ногти.

– Поскольку желающих нечетное число, тебе придется подождать. – сказала мама Эми.

Я представила себе лицо Отца, когда он увидит мои красные с блестками ногти, и улыбнулась.

– Спасибо. Но у меня аллергия, – ответила я.

Когда мама Эми вынесла праздничный торт и все начали петь «С днем рождения тебя!», я проскользнула в дом, поднялась по лестнице и закрылась в ванной. Я смотрела на белоснежный фарфор, на узоры вокруг ванны. Представила, как забираюсь в нее, наполняю водой так, что она переливается через края, льется на пол, течет вниз по лестнице и весь этот дурацкий дом оказывается затопленным.

Но я пришла сюда не за этим. Я открыла шкафчик с зеркальной дверцей, а затем шкафчик под раковиной. Пластыри, таблетки, чистящие средства. В саду тем временем разрезали торт, я услышала свое имя. В углу стоял плетеный короб, перевязанный ленточками. Я развязала бантик, подняла крышку. Внутри лежал настоящий клад: тампоны, прокладки в картонных коробочках: сиреневые, голубые, ярко-розовые. Я представила, как Эми с матерью выбирают их в супермаркете «Бутс», и обида придала мне смелости. Я взяла инструкцию, около половины тампонов и прокладок из каждой коробочки и запихнула их в свою сумку, затем выскочила из ванной и вернулась на праздник.

* * *

Утром в субботу я спустилась в метро и понеслась далеко на север, прочь от города. На конечной станции я оказалась в вагоне одна – сидела и хлопала глазами на внезапно обрушившийся свет. Ларек с кофе был закрыт. На листке, прилепленном к стеклу, шрифтом Comic Sans напечатали: «До понедельника».

Накануне вечером я разговаривала с Биллом. Он, кажется, всегда звонил именно в тот момент, когда Девлин что-то требовалось от меня, поэтому каждый раз во время нашего разговора в моем голосе не слышалось той благодарности, которую я на самом деле испытывала к нему. Он сказал, что побеседовал с комитетом насчет нашей идеи. Я перестала прокручивать отчет «ХроноКлик» и отвернулась от экранов.

– Понятно. Ну и как?

– Пока не убедил.

– Не убедили?

– Если хотите услышать мое мнение, они вообще хотели бы снести этот дом. Что́ все вспоминают, стоит только упомянуть Холлоуфилд? Вас семерых, как вы стоите в саду. Стоило вашей матери умереть, тут же какие-то типы стали шнырять вокруг и вынюхивать новости, фотографировать дом с разных сторон. К тому же комитет сообщил, что ваш брат что-то написал, прямо на следующий день. Думаю, комитету уже просто все это надоело.

Ах, это… я поняла, о чем речь. Итан присылал мне то эссе, сразу после того, как его опубликовали в T., называлось оно «Мементо Мори. Что смерть заставит вспомнить». Рядом черно-белая фотография: Итан в своем доме в Саммертауне, сидит, взор его падает на сад, Гораций у него на коленях. Эссе я читать не стала, но на его сообщение ответила: «Ваша кухня – просто фантастика».

– Вам нужно лично взяться за них – я так думаю, – сказал Билл. – У вас получится, Лекс. Вы уверены в том, что делаете. Они увидят – это не… не для того, чтобы потешить тщеславие. Они обязательно поймут, чего вы на самом деле хотите.

Я прижалась лбом к оконному стеклу. Улететь бы сейчас от этих зданий со вспыхивающими окнами в Нью-Йорк, и – свободные выходные впереди.

– Кстати. Как продвигаются дела с вашими родственниками?

Я взяла машину напрокат и поехала в сторону Чилтерн-Хиллс. Солнце все лето выжигало поля, и они стали блеклыми и пятнистыми, как дешевые металлические листы.

Клиника располагалась меж двумя торговыми городками, и в конце концов я побывала в обоих, дважды пропустив один хитрый поворот на дороге.

Вернувшись в первый, я остановилась у придорожного кафе – этот день уже утомил меня.

– Вы проехали слишком далеко, – осторожно сказала официантка. Она явно относилась к тем особам, которые взвинчивают цены для каждого второго посетителя и втридорога продают напитки девушкам по вечерам.

К восьми вечера такими темпами я точно сойду с ума, и мне как раз потребуется повторная госпитализация.

– Ориентируйтесь на зеленый указатель, – посоветовала официантка, – тогда точно не промахнетесь.

Подъездная дорожка к клинике вилась в тени лесных деревьев и оканчивалась открытой лужайкой, на противоположном конце которой ждал белый-пребелый дворец – к подобным обычно в конце волшебных сказок приходят герои. В прошлом это была загородная вилла Роберта Уиндема, поэта эпохи романтизма, и вечер пятницы я провела в постели, читая в интернете его опусы о вечерах в саду. Оказывается, здесь гостили послы, королевские особы и Байрон. Раньше у леса стояли статуи, и в сумерках казалось, будто они шевелятся. Какой-то остряк написал, что на территории клиники проводятся языческие оргии с обилием пищи и вина. Сотрудники иронии не оценили, и статуи убрали.

У входа стояли курильщики, тянувшиеся в тенек, как цветы тянутся к солнцу. На объявлении в рамке я прочла, что в прошлом году здесь провели косметический ремонт, и предпочтение отдали цветам, символизирующим благополучие. Благополучие оказалось белым и розовым – именно в таких рубашках встречали посетителей на стойке регистрации.

– Здравствуйте, я приехала навестить своего брата, Гэбриела.

– Фамилию назовите, пожалуйста.

– Гэбриел Грейси.

– Боюсь, он занят.

– Занят?

– У него другой посетитель.

– И кто же?

– Разглашать эту информацию я не имею права. – И администратор приветливо улыбнулась.

– Может, я могу присоединиться к ним? – спросила я. – Я очень долго сюда ехала.

– По правилам разрешается только один посетитель.

– Да неужели? – спросила я, но сотрудница клиники по-прежнему улыбалась.

– Вы можете подождать.

Я ждала. Мимо прошли курильщики, таща за собой запах сигарет. Я листала старый журнал, который, кажется, весь состоял из рекламы домов да клиник пластической хирургии. Старый вентилятор, стоявший позади стойки администратора, медленно поворачивался из стороны в сторону, раздувая волосы сотрудницы. Где-то через полчаса мимо, кажется, спеша по важному делу, стремительно прошагал какой-то человек. В искусственном свете его бледная кожа блестела, как сырое мясо. На воротнике и манжетах остались пятна грязи. Поравнявшись со мной, он улыбнулся, как будто прекрасно знал, кто я такая. Как будто ждал, что я приду. Зубы его оказались безупречными – только они и выглядели здоровыми в этом, как мне показалось, угасающем человеке.

– Спасибо. Как всегда, – сказал он администратору и вышел на улицу, пряча глаза от полуденного солнца.

– Ваша очередь – обратилась ко мне сотрудница. – Он сам к вам выйдет.

Гэбриел шел по коридору неуверенной походкой. Его чистое бледное лицо не выражало никаких эмоций – как будто он побывал у похоронного гримера. Трикотажные брюки, разные носки и длинная-предлинная рубаха, застегнутая наглухо. Он схватился за рукава, как будто те могли от него убежать. Подойдя ко мне, снял очки и улыбнулся, глядя не в мои глаза, а куда-то рядом с ними. Его зрачки блуждали, отыскивая нужную точку.

– Ты нашла меня? – спросил он.

– Не без помощи Далилы. Как ты себя чувствуешь?

– Здесь опасно задавать такие вопросы. Может, выйдем?

– Даже не знаю. А можно?

– Я не прошу тебя помочь мне сбежать, если ты об этом.

Мы стояли рядом, я предложила ему руку. Он, к моему удивлению, принял ее и тяжело оперся на меня. Как одно неуклюжее существо, мы последовали по коридору вперед – к солнцу.

– Не выходите за пределы лужайки, пожалуйста, – предупредила администратор.

Гэбриел фыркнул.

– А отсюда что, правда можно сбежать? – спросила я.

– Кажется, да, – ответил Гэбриел. – Ходят слухи, что лес полон тел, и все беглецы, видишь ли, бедные, заблудшие души; но я думаю, обычно они просто вызывают такси.

– Посидим?

– Нет. Лучше пройдемся.

– Один круг?

– Попробуем один.

Он почти полностью облысел. Участки, где волосы еще могли расти, были выбриты. Из одного кармана он вытащил темные очки, из другого – пластинку жвачки.

– Не смотри на меня, Лекс, – попросил он. – Это всё лекарства. Я весь разваливаюсь к чертям собачьим.

Интересно, когда на нем темные очки, чувствует ли он то же, что и я, – наивную уверенность, будто для всех остальных ты сразу становишься невидимкой? Свои я оставила в машине. Я хотела, чтобы он видел меня. По крайней мере, пока.

– Ты из-за свадьбы Итана приехала? – спросил он.

– Нет. Из-за Матери. До свадьбы еще несколько месяцев.

– Здорово, правда, что он так счастлив?

Гэбриел рассмеялся, но без особой радости. Это был самоуничижительный смех, и потому смеяться вместе с ним мне как-то не хотелось.

– К тебе еще кто-то приходил?

– Друг. Он часто приходит. И Далила тоже.

– Хорошо, что вы общаетесь.

– Мы то общались, то не общались все эти годы. Она делала все, чтобы я не сходил с пути истинного. А в эти несколько недель была так добра ко мне, Лекс. Даже когда я оказывался по уши в дерьме – она оставалась добра ко мне. Когда я попал в больницу, в настоящую больницу – не сюда – никому другому я не позвонил, только ей. Я весь был разобран на кусочки, а она и глазом не моргнула.

– Да. Чтобы удивить Далилу, нужно постараться.

– Ее муж иногда приезжал вместе с ней, но все время сидел в машине. Но это неважно. Ты знаешь, как он ее называет? Таракан. Последний, кто останется на Земле. – Гэбриел рассмеялся. – Она так мне об этом рассказывала, как будто это самый лучший в мире комплимент.

– Таракан, – повторила я.

– А ведь он прав – Далила переживет нас всех.

Мы остановились у первой же скамейки, и он сел на нее так, как это делают старики – проверяя, что сиденье под ним никуда не делось.

Когда я видела Гэбриела в последний раз, он был еще подростком, которого показывали по телевидению на фоне лондонских небоскребов.

Гэбриела ждала ранняя слава. Он был торжественно усыновлен достойными родителями, принят в их скромный дом, и у него появилась новая сестра. Этот «хеппи-энд» до сих пор болтается на YouTube в открытом доступе. А вот его показывают по BBC News – он поступает в среднюю школу; или вот – дает интервью в одном из эпизодов проекта «Я выжил»; а здесь он в студии телепрограммы «Дети в беде» – посредственный футболист поздравляет его с днем рождения и вручает подарок. Криво улыбаясь, Гэбриел входит в студии утренних телепередач. Иногда он герой длинных интервью на тему «прощай, анонимность», иногда – завалявшаяся диковинка, извлеченная на свет для такой передачи, как «Большие дебаты», тема которой – «Жестокое обращение с детьми: поговорим о расовых различиях?»

– Ты мне так и не сказал, как ты себя чувствуешь?

Он вздохнул нарочито глубоко.

– Видишь ли, в этом месте надоедает говорить о себе.

* * *

Новые родителя Гэбриела, мистер и миссис Коулсон-Браун, с самого начала очень ясно дали понять, что он – особенный ребенок, поэтому после почти двух лет индивидуального обучения и как минимум трех появлений в телепередачах школа стала для него разочарованием. Психиатр Гэбриела, Мэнди, предупреждала приемных родителей, что ему, скорее всего, будет трудно включиться в школьную жизнь и, возможно, потребуется особый подход. У Мэнди имелся целый арсенал тщательно отобранных, проверенных отвлекающих маневров, однако у учителей просто не хватит на них времени.

– С ним все будет нормально. Если все это время вы работали как следует, – ответила на это новая мать Гэбриела.

– Самое главное, помни, как нужно общаться. Если чувствуешь, что тебя вот-вот охватит Буйство, выйди из класса. Скажи учительнице или позвони мне, – посоветовала ему Мэнди на самом последнем перед школой сеансе.

Приступы преследовали его еще на Мур Вудс-роуд, правда, «буйствами» они стали называться гораздо позже – так их окрестила Мэнди. Гэбриел мог лежать прикованным к кровати или выполнять упражнения в саду, и из-за какого-нибудь пустяка – муха залетела, Эви нечаянно перебежала ему дорогу – его голова вдруг начинала раскалываться от напряжения. Он не мог ни подавить, ни игнорировать его; напряжение нарастало до тех пор, пока он не давал ему выхода. Он корчился и извивался в наручниках так, что на запястьях оставались кровоточащие следы, или падал ничком и бился головой о землю. Однажды он укусил Отца за руку – не просто, а изо всех сил вгрызаясь в нее зубами. Как бы страшно его ни наказывали потом, он не мог перестать так делать.

Он думал, Буйства прекратятся, когда он покинет Мур Вудс-роуд, но, как оказалось, дело было не в ней. Случались они и в доме Коулсон-Браунов, где, к несчастью, хранилось много хрупких предметов. Миссис Коулсон-Браун собрала и поставила в антикварный сервант (подделка, как потом выяснил Гэбриел, пытавшийся узнать, насколько он ценный) коллекцию хрустальных зверей и китайский сервиз. Однажды Буйство вышло совсем уж непростительным – в гримерке передачи «Доброе утро, Великобритания», когда один из ассистентов попытался забрать у него «сокровища» из дома на Мур Вудс-роуд, чтобы вымыть их перед эфиром. Но они с Мэнди тогда нашли один способ пресекать Буйства. В уголке новой комнаты Гэбриела стоял вигвам. Чувствуя приближение Буйства, брат забирался внутрь. Там стоял ночник и лежал плюшевый мишка в футболке с надписью «Выживший», которого Коулсон-Брауны подарили Гэбриелу, когда он впервые переступил порог их дома. Если же Буйство застигало его вне дома, он, ощутив напряжение, должен был найти какое-нибудь укромное место, залезть туда и представлять, глядя на стену, как по ней медленно плывут киты и дельфины.

– Будет непросто, Гэйб, – предупредила его Мэнди. – Шаг вперед, шаг назад. Но если ты идешь правильным путем, в заминках нет ничего зазорного.

Однако школа оказалась не просто заминкой.

В самый первый день Гэбриела попросили представиться всему классу и рассказать о себе что-нибудь интересное или забавное. Прекрасное начало было у него в кармане – он ведь побывал на телевидении. Гэбриел перечислил те телепередачи, в которых принимал участие, затем рассказал о своей семье – немного, лишь самое главное. Класс слушал затаив дыхание, но учительница его прервала.

– Спасибо, Гэбриел, – сказала она, но по ее лицу он понял: он сморозил что-то не то, – и, смущенный, вернулся на свое место.

Буйства участились. Временами он решал вспоминать не о вигваме и детском ночнике внутри него, а обо всем том, что с ним делал наш Отец; о том, что Мэнди выходит замуж за какого-то шотландца, а значит, сеансов с ней больше не будет; о том, как миссис Коулсон-Браун не захотела читать первую страницу его мемуаров. Когда он приходил в себя, перепуганные лица детей вокруг приводили его в восторг.

Восторг – в этом что-то было. Буйства обеспечили ему авторитет, и потому сверстники – дети из неполных семей, трудные дети, бунтари и льнущие к ним распущенные девчонки – приняли его в свою компанию. Клан – так они себя именовали. Вожаком Клана являлся Джимми Дилэни. Он набил три татуировки, и про него говорили, что в прошлом году, во время одной из экскурсий, он переспал с учительницей-практиканткой (хотя на самом деле никто, и Гэбриел в особенности, не мог знать, правда это или нет). Они собирались в парках по выходным или у кого-нибудь дома, когда родители уходили, курили марихуану или по очереди щупали девчонок. Гэбриел не стал таким полезным и крутым, чтобы оказаться в центре событий, но ему было с кем посидеть в столовой и рассказать свою историю. Напившись, он выкладывал все, что имел за душой, но Джимми всегда старался выжать из него побольше подробностей.

– Почему ты просто его не прикончил? – спрашивал он про Отца. Или: – А твой старик правда был извращенцем?

Компания состояла из детей, каких Коулсон-Брауны ненавидели, и это Гэбриелу тоже нравилось.

Его телевизионная карьера терпела крах. Миссис Коулсон-Браун штурмовала телестудии и издательства, связывалась с местными знаменитостям, спрашивала везде и всюду, не интересно ли кому-нибудь встретиться с ее сыном. Интерес к нему снова возник в годовщину нашего спасения, а потом еще раз – когда слушалось дело Матери. Но, в общем, со временем история исчерпала себя. Вдобавок Гэбриел уже не был тем угловатым мальчиком с Мур Вудс-роуд, который на снимке, попавшем в лонглист конкурса World Press в номинации «Фото года. Раздел срочных новостей», сидит на руках у полицейского. Теперь он превратился в тощего подростка в очках, с сухой, как у Матери, кожей и волосами, темнеющими день ото дня. Он чувствовал, что Коулсон-Брауны теряют к нему интерес. Они не стали хуже с ним обращаться, просто постепенно отдалялись, забывали о нем, как забывают о старых, уже ненужных детских игрушках.

Когда Коулсон-Брауны только усыновили Гэбриела, они с радостью позволяли ему присутствовать на своих вечеринках, которые оказывались вовсе не вечеринками. Во время этих сборищ соседи просто осматривали дома друг друга. Обычно Гэбриела посылали в гостиную с тарелкой сырных канапе и миской чипсов и просили «обработать комнату». Однако с тех пор, как у них на ужине побывали Лоусоны, ему велели оставаться у себя.

Эти Лоусоны жили в единственном на всю улицу доме с пятью спальнями, и у них был автомобиль с двигателем объемом в два с половиной литра. Гэбриел, евший в два раза больше, чем любой из присутствующих, полтора часа ерзал на складном стуле. Взрослые обсуждали дополнительные доходы, креветочные коктейли, наплыв транспорта в новый жилой квартал, мясо по-веллингтонски, детей знакомых. Когда пришел черед карамельного пудинга, разговор наконец-то стал интересным. Лоусоны рассказывали, как их сыну, любителю риска, в Женеве в больнице прикрутили двадцатипятисантиметровую пластину к левой большой берцовой кости.

– А ведь мы ему говорили: «Не сходи с трассы!» – и что теперь?! Рождество в ортопедическом отделении, в чертовой Швейцарии!

– А знали бы вы, сколько там стоят гостиницы! – воскликнула миссис Лоусон. – На такой короткий срок…

– А у меня тоже есть металлическая пластина, – перебил ее Гэбриел. Разговор тут же прекратился. Гэбриел дотронулся до своей челюсти. Повернул голову, чтобы показать им. – Вот здесь.

Он поведал, что в больницу его привезли с сильнейшей аномалией зубной окклюзии, очень довольный тем, что знает такие слова, каких все и не слышали. У него оказался поврежден центр роста в левой челюсти, поэтому одна половина его лица отличалась от другой. Гэбриела и Мэнди позвали к негатоскопу, и они вместе сидели там, пока челюстно-лицевой хирург – ну и рот у него был! – показывал и рассказывал, как устроен череп Гэбриела. Забавно было увидеть свой скелет. Зубы на самом деле намного длиннее, чем он думал. В конце Гэбриел спросил, можно ли ему прийти после операции и посмотреть, как металл выглядит у него в челюсти. «Да у нас тут готовый врач!» – воскликнул хирург, и всю следующую неделю соседи по палате называли его доктором Грейси.

– А каникулы в больнице были прикольными, – сказал он в конце своей истории. – На Пасху там устроили охоту за шоколадными яйцами. Наверное, Рождество они тоже классно отмечают.

Есть все перестали. Лоусоны опустили глаза. Мистер Коулсон-Браун издал сдавленный смешок и поднял ложку.

– Так что там с гостиницами? – спросил он. – Сколько, говоришь, они стоят?

В какой-то момент, отчаявшись, миссис Коулсон-Браун предложила найти Гэбриелу агента, правда, никого конкретно она не знала.

– Гэбриел, тебе уже пора выбирать свой путь. Может, отправишься на телевидение, или напишешь автобиографию, или пойдешь по стопам Матильды.

Матильда была родной дочерью Коулсон-Браунов. Сначала ее готовили в балерины; затем, когда выяснилось, что она крупновата, – к сольной карьере на Вест-Энде. Но петь в требуемом диапазоне Матильда тоже не смогла, поэтому оказалась в подтанцовке. В конце концов она стала хореографом на круизных лайнерах – захотела быть как можно дальше от дома. А всякий раз оказываясь с родителями, смотрела на Гэбриела с тревогой и жалостью и избегала оставаться с ним один на один. Тогда он думал, что Матильда его боится, но сейчас, будучи в том возрасте, в каком она была в то время, он понял: нет. Она стыдилась.

– Как ты думаешь, чем Гэбриелу лучше заняться? – спросила миссис Коулсон-Браун Матильду, когда та приехала на Рождество с Карибских островов и они все вместе сидели за столом.

Матильда посмотрела на Гэбриела, затем опустила глаза, пожала плечами и ответила:

– Я, в общем-то, не знаток.

– Но ты должна что-нибудь ему посоветовать. У тебя такой богатый опыт.

– В таком случае я советую ему жить счастливо.

– А как же его история?! Такая история должна быть рассказана!

– Я знаю одного человека в Лондоне, – произнесла в ответ на это Матильда. – Он агент кое-каких знаменитостей. Правда, не слишком популярных. Да и характер у него – не сахар, насколько я знаю.

– Ну вот видишь! – воскликнула миссис Коулсон-Браун. – Я думаю, он бы нам очень пригодился.

– Тогда я дам его телефон, если тебе это на самом деле нужно, – обратилась Матильда к Гэбриелу.

Она написала номер и имя в блокнотике от CocoCruises, и он повторил его про себя: Оливер Элвин.

– Береги себя, Гэйб. – Матильда на прощанье сжала его плечо.

Когда она уезжала на Санта-Люсию на Новый год, у него на мгновенье мелькнула глупая мысль: а может, попроситься уехать с ней?

Впервые Клан попросил его разыграть Буйство на пробном экзамене в январе.

– Нам нужны смягчающие обстоятельства, – сказал Джимми, пока они стояли у дверей класса, и, ухмыляясь, оглядел дружков. – Нечто травматическое.

– У кого-то есть оружие? – спросил Гэбриел.

Никто не засмеялся. Все посмотрели сначала на него, потом друг на друга, и он понял: Джимми сейчас пошутил, но шутка понятна только Клану.

– Как ты себя чувствуешь, Гэйб? – спросил Джимми. – Случайно не злишься? – Он рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– Не надо этого дерьма. Я и без него смогу, – ответил Гэбриел.

Наконец, двери кабинета распахнулись. Сжимая в руках пластиковые пеналы, ученики вошли в класс. Часы висели на самом видном месте. Гэбриел сел сзади, опустил подбородок на сложенные руки и оглядел ряды голов. Светлых голов, ожидающих дальнейших указаний. Джимми, сидевший впереди, обернулся и подмигнул ему. Листы с заданиями уже лежали на столах. Наблюдатель дал ученикам команду начинать. Как выбрать момент, думал Гэбриел. И сможет ли он вообще вызвать – здесь, нарочно – это странное, скрытое в его душе нечто, которое они с Мэнди столько времени пытались приручить?

Экзамен длился два часа. Миновала четверть отведенного времени, он ответил кое-как на несколько вопросов, на остальные не захотел. С каждым движением стрелок на часах его шансы таяли. Если ждать еще – листки начнут собирать. Когда прошло сорок минут, Гэбриел вскочил настолько стремительно, что его стул опрокинулся. Когда все повернули головы и уставились на него, он приступил к делу. Повалился на парту сзади; ученик, сидевший за ней, взвизгнул и метнулся прочь. Гэбриел высунул язык, рухнул на пол и принялся колотить по нему, будто желая, чтобы он разломился и поглотил его. Он выл и шипел все мерзкие слова, какие только знал. Заметив, что к нему приближаются учителя, начал извиваться и ускользать, как рыба на палубе корабля, тяжело дыша, хватая и кусая все, что попадалось под руку: ножки парт и стульев, разбегавшихся учеников, подвернувшийся пенал Hello Kitty. Последний он запустил в приближающегося охранника: «Волшебные фломастеры» фирмы BIC рассыпались радугой по коридору. Понадобилось четверо взрослых, чтобы отвести его – скрученного, обезумевшего – к директору. Ученики выстроились в ряд – посмотреть, как его будут уводить; в толпе раздалось несколько хлопков.

– Блестяще, – беззвучно произнес Джимми, и Гэбриел улыбнулся в ответ.

После того экзамена он теперь часто разыгрывал Буйства по необходимости. В центре досуга; в кинотеатре; в супермаркете, пока Клан под шумок выносил несколько упаковок пива; у входа в дорогой ресторан, где приемные родители заказывали столик по особым случаям. Иногда в разгар припадков он уже сам не понимал, буйствует ли на самом деле или симулирует; где заканчивается болезнь и начинается выполнение приказа Джимми. Предположение, высказанное администрацией, о том, что Гэбриел мог поддаваться Буйствам нарочно, Коулсон-Брауны отмели с негодованием и пригрозили школе двухактной контрмерой – как это назвал их юрист, – судом и привлечением прессы. Тогда учителя, принимая во внимание то, что Гэбриелу осталось учиться только до конца этого года, согласились потерпеть его еще несколько месяцев.

Когда со школой было покончено, Клан собрался за столиком на открытой террасе одного из самых толерантных пабов города. Гэбриел пил до тех пор, пока размножившиеся лица Джимми не остались единственным, что он видел на другом, более важном конце стола.

Он пообещал Коулсон-Браунам, что будет подыскивать работу, но следующие несколько месяцев просто выходил из дома по утрам и слонялся по улицам целыми днями, ничего не ища. Он заглядывал к членам Клана, большинство из которых поступили в колледжи или другие учебные заведения, но редко приглашали его зайти в гости. Джимми все вызубрил, сдал экзамены и решил, что, наверное, все-таки хочет в колледж. Он изучал серьезные предметы, это отнимало уйму времени, и, когда бы Гэбриел ни позвонил, Джимми не было дома. Гэбриел устроился в супермаркет, самый крупный в городке, работал в ночную смену и теперь целыми днями спал. Это весьма его устраивало, поскольку думать о том, чем заполнить часы, теперь стало некогда. Свое девятнадцатилетие, два года спустя, он отпраздновал за столом в доме Коулсон-Браунов пирогом с лососем и бисквитом королевы Виктории, купленными в магазине.

– Я бы не хотела говорить об этом сейчас, – сказала миссис Коулсон-Браун. – Но нам нужно знать твои планы, Гэбриел. – Она обернулась к мужу, ища поддержки.

Тот ободряюще кивнул.

– Как ты понимаешь, мы были очень щедры к тебе, – сказал мистер Коулсон-Браун.

«В общем, так оно и есть», – подумал Гэбриел.

Впервые он приехал в этот дом полжизни назад – на ознакомительный уикенд. Сидел на пышных упругих диванах и слушал о том, как сильно ему будут здесь рады. Опрятные комнаты в бежевых тонах он ошибочно принял за то место, где он мог бы жить. Гэбриел окинул взглядом деревянные подставки под горячее с деревенским пейзажем на них, хрустальных зверей, пианино, на котором никто так никогда не сыграл. Ни по чему из этого он точно скучать не будет.

Тем вечером он нашел блокнотик, оставленный ему Матильдой, забрался в свой вигвам и оттуда позвонил Оливеру Элвину.

Офис Оливера Элвина оказался совсем не таким, каким представлял его Гэбриел. Он располагался над магазином тканей. В приемной сидела женщина в больших квадратных темных очках и, просовывая под них салфетку, промакивала глаза.

Секретарь, девушка лет семнадцати, с ногтями, выкрашенными канцелярской замазкой, попросила Гэбриела подождать. Почитать ничего не нашлось, и он просто разглядывал помещение.

Оливер и его клиенты смотрели на него с фотографий в рамках. Никого из последних он не узнал. Через сорок минут от назначенного времени секретарь пригласила его войти; Оливер готов его принять. Из кабинета за это время, кажется, так никто и не вышел. Гэбриел поднялся, поправил галстук (который вообще-то был галстуком мистера Коулсон-Брауна и который он добрых полчаса завязывал и развязывал сегодня утром) и взял портфолио, собранное им на прошлой неделе. В самом начале он разместил фотографию, а под ней написал следующие слова: «Привет, я Гэбриел Грейси – тот, кто выжил».

Оливер был невероятно хорош собой, будто актер из мыльной оперы или модель, чьи фотографии можно отыскать на разных фотостоках. В кабинете витал аромат дорогого одеколона.

– Что-то может быть дешевым, – говорил ему Оливер, лежа в постели несколько лет спустя, – но только не костюмы и средство после бритья.

Какие конкретно вещи, по его мнению, могли быть дешевыми, Гэбриел так никогда и не выяснил – у Оливера все оказывалось дорогим. Винтажные «Роллекс», купленные у официального представителя фирмы; обувь и бумажник «Сделано в Милане»; самое выдержанное, насколько возможно, вино. Когда Гэбриел вошел в кабинет, Оливер сидел за столом в костюме сливового цвета и что-то печатал на «Макбуке». Головы он не поднял.

– Полагаю, у нас с вами назначена встреча, – произнес Гэбриел.

Оливер моргнул.

– Я – Гэбриел. Гэбриел Грейси.

– Да, конечно, – сказал Оливер. – Ну что ж, Гэбриел, расскажи о себе.

Он протянул ему свое портфолио, держа его обеими руками. Оливер взял папку, пролистал первые несколько страниц и бросил ее на стол.

– Я же попросил – расскажи о себе.

Что ему было терять? Он начал с Мур Вудс-роуд. Увидев, что Оливер слушает его – где кивая, а где покачивая головой, – Гэбриел приободрился, подсел ближе к столу и продолжил. Припомнив все те подробности, которые так жаждал услышать Джимми, – самый смак его истории, – Гэбриел выложил и их тоже. Закончив, он ощутил сперва воодушевление, а затем – неуверенность. Уставившись на свои колени, он ждал вердикта Оливера.

– Что же, ты определенно интересней, чем та девчонка Коулсон-Браунов, – подытожил Оливер. – Надо отдать тебе должное. И твой случай как раз в моей компетенции. Я уже занимался жертвами терроризма, теми, кто чудом избежал каких-то трагических событий, и теми, кто не избежал, – и все получалось.

Оливер нахмурился, подсчитывая что-то на пальцах.

– Скажу тебе честно – было бы лучше, если бы это ты всех спас. Если бы ты сбежал. Но здесь уж ничего не поделаешь. Хотя я вижу пару вариантов, которые можно обдумать. Давай посмотрим, что тут получится сделать.

И они посмотрели.

Он, Гэбриел Грейси, девятнадцати лет от роду, в столице, беседует со своим агентом. Они обсуждают мероприятия, которые он хотел или не хотел бы посетить («Как насчет слайм-вечеринок?» – спрашивает Оливер), есть ли какая-то возможность выйти на девочку А (никаких шансов) и размер причитающегося Оливеру вознаграждения (даже тогда он показался Гэбриелу чертовым грабежом).

Это дело они с Коулсон-Браунами отпраздновали лотарингским пирогом и французским шампанским.

Работа Гэбриела по большей части состояла в том, чтобы посещать различные конференции по борьбе с преступностью. В первый год «вращения» на этой орбите Гэбриела звали выступать на сценах, но со временем он уже просто садился за столиком в вестибюле какой-нибудь трехзвездочной гостиницы, перед ним ставили табличку с его именем, и он оставлял автограф на всяких вещицах. Его потрясло и встревожило то, насколько некоторые участники конференций осведомлены о его семье. Однажды вечером какая-то женщина выложила перед ним маленькую грязную футболку, которая, как она утверждала, принадлежала Эви. Он отшатнулся от нее, но быстро пришел в себя. Оливеру не понравилась бы его брезгливость, да и узнать, настоящая ли эта вещь, все равно было невозможно. Он вспомнил о коробке своих собственных вещей из дома на Мур Вудс-роуд, которая, запечатанная, хранилась на чердаке Коулсон-Браунов, и на мгновение задумался о том, сколько она может стоить.

Осенью, когда приближался Хэллоуин, спрос на Гэбриела возрастал, но эти мероприятия давались ему труднее. На конференциях по борьбе с преступностью он знал, что люди ждали его выступлений: когда он начинал говорить, в зале все замолкали. На хэллоуинских концертах шуму было куда больше, и его почти никто не знал. Он появлялся в университетах или в ночных клубах небольших и мрачных городишек. Смотрел на наряженную в причудливые костюмы толпу и осознавал, что большинство слушателей – его ровесники.

Им всем, как и ему, было по девять, когда полиция ворвалась в дом на Мур Вудс-роуд, и они тоже вряд ли много чего помнили из всей той истории. Он должен был говорить минут пять, а затем объявлять следующую группу, но на пять минут его редко хватало.

– Побольше жути, – просил его студент-организатор, – и чуть поменьше нытья.

Он ожидал, что шика в его жизни станет больше. Но номера в гостиницах чаще всего оказывались паршивыми, пиво – теплым, и все время лил дождь. В Лондоне или даже за границей он хотел общаться с журналистами, выступать перед полными залами. Он верил: его история может что-то изменить. В конечном счете он все-таки добрался до Лондона, но не ради того, чтобы вдохновлять толпу. Он перебрался в столицу, потому что влюбился в Оливера.

Это случилось в декабре, когда вся работа Гэбриела сошла на нет. Пустое письмо от Оливера в электронной почте с темой «НУЖНО ПОГОВОРИТЬ».

Они встретились за ужином, в Лондоне, в ресторане, которым управлял знаменитый шеф-повар, о которой Гэбриел, впрочем, никогда не слышал. Оливер выглядел скверно. Волосы на висках были влажными, а за ароматом одеколона чувствовался другой запах – чего-то тухлого, Гэбриел так и не понял, чего именно. Прямо в начале ужина, едва принесли напитки, Оливер перешел к делу.

– Тебе нужно заняться чем-то еще, – сказал он.

– В смысле? – не понял Гэбриел.

– В смысле приладить к твоему луку еще одну тетиву, – ответил Оливер и, видя, что Гэбриел по-прежнему глядит на него с непониманием и тревогой, опустил свой бокал и вздохнул. – Ладно, скажем по-другому. Сейчас декабрь – кто захочет пригласить человека, с которым в детстве жестоко обращались, на рождественскую вечеринку?

Оливер предложил ему заняться так называемой стандартной работой. Он говорил, что многим его клиентам приходится быть гибкими, чтобы выживать. За небольшую дополнительную плату он все устроит.

– А я думал, что могу стать ну… как бы – вдохновителем, – сказал Гэбриел.

Оливер только фыркнул.

– Ты, конечно, знаменитый ребенок, Гэйб, но ты никого ни на что не вдохновишь.

Блюд было много, их подавали одно за другим, в строгой последовательности.

Когда Оливер и Гэбриел вышли из ресторана, Гэбриел сказал, что ему нужно ехать, – последний поезд до дома отходит через полчаса, а он толком не знает, как ему добраться до вокзала Юстон. На ужине он старался не заплакать и всё дожидался момента – унизительного, личного момента, который уже почти настал, – когда можно будет, наконец, дать волю слезам.

– Тебе не нужно уезжать, – произнес в ответ Оливер.

Очень осторожно, как бы спрашивая разрешения, он обхватил его указательный палец, затем средний и большой и в итоге всю кисть; их пальцы переплелись. Он выпрямился, покачиваясь – в нем было на две бутылки больше, – и, склонившись, приблизил свое лицо к лицу Гэбриела.

Раньше Гэбриел целовался только дома у друзей, с девчонками из школы, которым было все равно. Сила Оливера изумила его. Упорство и решимость во всем – в ладонях, обхвативших его щеки; в языке, приоткрывавшем его губы; и позже, в спальне Оливера с видом на Тауэрский мост – в такой, какой и представлял ее себе Гэбриел, вплоть до черных простыней и сенсорного освещения, – в том, с какой страстью он ласкал его плоть.

Когда Оливер заснул, Гэбриел подошел к окну – не разобравшись с механизмом жалюзи, он просто поднял их, желая выглянуть наружу – и, глядя на город, подумал с жалостью о Джимми Дилэни, спящем сейчас в своем университете в обнимку с эссе, которое нужно дописать.

Лишь однажды после этого Гэбриел вернулся в дом Коулсон-Браунов. Он забрал свою коробку с вещами из дома на Мур Вудс-роуд и все ценное из своей комнаты. Вигвам он оставил. Коулсон-Брауны оплатили ему несколько месяцев аренды квартиры в Кэмдене в обмен, как он подозревал, на то, что он никогда не вернется к ним жить.

– Ну вот. Кажется, на самом деле все, Гэбриел, – сказал мистер Коулсон-Браун.

«Да, – торжествующе подумал Гэбриел, – действительно – все!»

* * *

Он устал, обмяк на скамье, не в силах самостоятельно вернуться в клинику. Я сбегала к стойке администрации, взяла у них инвалидное кресло и помогла ему забраться в него. Тени от леса, падавшие на лужайку, стали гуще.

Гэбриел заговорил снова, лишь когда мы вернулись в палату. Он вылез из кресла, и я выкатила его в коридор, чтобы вечером оно не мозолило ему глаза.

– Ты еще придешь? – спросил он.

– Я пока поживу здесь поблизости. Могу прийти завтра.

Я не знала, как заговорить с ним о доме на Мур Вудс-роуд. Было немыслимо что-либо у него просить, когда он вот так сидел на кровати и пытался стянуть с себя носки.

– Далила ничего не говорила тебе о наследстве?

– Упоминала. Говорила, там дом и немного денег. – Он вытянулся на кровати и стал нащупывать одеяло. – Она рассказала о твоей идее, – продолжил он. – Об общественном центре.

– И что ты думаешь?

– Мне нужно время, – ответил он. – Время, чтобы прикинуть, какие у меня могут быть варианты.

Я замерла на полпути к двери. Гэбриел всегда был таким сговорчивым!

– Посетитель – тот, который приходил передо мной, – это как-то связано с ним?

Вернувшись к кровати, я взяла его за руку.

«Мне нужно успокоить его, – решила я, – или не дать заснуть».

– Это был Оливер? – спросила я и тут же продолжила: – Гэйб, что он с тобой сделал?

Он лежал на спине, сжимая одеяло. Спал, а может, просто не хотел отвечать.

Я села на лужайке и стала заново планировать выходные. В округе были домашние гостиницы с какими-то растительными названиями, и все они оказались заняты. Свободная комната нашлась в одной деревушке, в которой только и были что церковь да паб; я ехала туда в послеобеденный зной. Мама с Папой собирались в Лондон в воскресенье – придется им подождать.

«Все сложнее, чем я предполагала», – отправила я им сообщение.

Еще один день в сумасшедшем доме.

Хозяйка проводила меня в комнату, которая находилась в пристройке дома, вручила тарелку печенья и листок бумаги с паролем для Wi-Fi, написанным от руки. Интернетом желательно было не злоупотреблять.

– Спасибо, просто отлично, – ответила я и вспомнила «Ромилли Таунхаус»: его чистые, комфортные, просторные комнаты, выученный швейцар у входа.

– Я буду гулять с детьми в саду, – сказала хозяйка. – Мы будем рады, если вы присоединитесь.

Мы обе вежливо улыбнулись, уверенные в том, что я не присоединюсь.

Я открыла ноутбук. Окно, у которого стоял письменный стол, выходило прямо на яркий, сверкающий сад. Солнечный свет пронизывал ветви дубов, порхал в траве.

Я ела печенье, работала и смотрела, как хозяйка играет со своими детьми. Она как актриса – сначала превратилась для них в динозавра, потом в принцессу, а сейчас изображала мост, под которым они ползали. По всему саду валялись использованные в играх предметы. В одном Далила точно была правa: я была очень серьезным ребенком. Даже игры, в которые я играла, предполагали абсолютную ответственность. Я попыталась представить, как вышла бы сейчас к этим детям, бегающим вокруг цветочных клумб, играла бы роли, которые мне предложат. Немыслимо. Я не пройду их «кастинг». Нет, и все-таки: все, что ни делается, – к лучшему. Я понаблюдала еще немного, затем закрыла ноутбук и отправилась в паб.

Этой ночью в тепле незнакомой комнаты мне, разморенной после выпитого накануне вина, снился праздник в стиле Роберта Уиндема[31]. Длинные белые столы были красиво расставлены на лужайке. Там присутствовали Далила, Гэбриел, Эви, Итан и Ана. Все были счастливы. Я сидела рядышком с Джей Пи: он рассказывал какой-то потрясающий анекдот, а я прижималась к нему. Вечеринка проходила бурно, и мне приходилось прислушиваться, чтобы не потерять нить повествования. Звякнули бокалы, за столом позади нас раздался взрыв хохота. Я шикнула, потому что хотела дослушать историю, но сосредоточиться оказалось невозможным, и вскоре я оставила попытки. Эви, сидевшая напротив меня, скучала и улыбалась. Она выскользнула из-за стола и пошла через сад туда, где кончалась лужайка и начинался лес. Я тоже поднялась. Когда я выбралась из-за стола, она уже свернула к деревьям. Я окликнула ее, но она не услышала и вскоре скрылась в роще.

* * *

В Холлоуфилд, на Мур Вудс-роуд мы переехали, когда мне исполнилось десять и я училась в классе той самой мисс Глэйд. Гэбриелу требовалась кровать; Итан начал обрабатывать родителей насчет отдельной комнаты; Отцу надоел «Гейтхаус»; он создал сайт, чтобы привлечь собственную паству. Назвал его «Лайфхаус». Говоря о нем, он «сооружал» церковную кафедру из своих кулаков, пальцами прорезая боковой проход. Против переезда выступали только Далила и я.

– У меня здесь друзья! – говорила Далила. – Пожалуйста, папочка, я не хочу уезжать от друзей!

– А до лета нельзя подождать? – спрашивала я. – До конца учебного года?

Из всех учителей школы на Джаспер-стрит больше всего я любила мисс Глэйд. Она не заставляла меня читать в классе и никогда не хвалила при всех. Как-то в начале года, в октябре, она пригласила меня зайти в учительскую во время обеда и сказала, что мои еженедельные отчеты о прочитанных книгах очень впечатлили ее. Не хочу ли я – необязательно, неофициально и все такое, – когда и если мне вдруг станет скучно, почитать что-нибудь дополнительно? С тех пор каждую пятницу, в обеденный перерыв, мы сидели с ней и обсуждали книги, которые она мне советовала. Мисс Глэйд обычно брала с собой какую-нибудь еду – тарелку фруктов, например, или поднос с овсяным печеньем, которое пекла сама, – и всегда угощала. Еды каждый раз было много, и меня неизменно удивляло, как она собиралась съесть все это одна.

Все началось после того, как мисс Глэйд поговорила с Матерью. Мать пришла за Эви и Далилой. Она стояла в своем желтушно-белом платье около детской площадки с Гэбриелом и ранцами, когда мисс Глэйд подошла к ней и спросила, не может ли та зайти на минутку. Вместе с Матерью в класс зашли все остальные. Гэбриел бродил между стульями и столами, вытаскивая из карандашниц восковые мелки, или хватал, хихикая, книги с полок. Узенькая шкодливая мордашка, беззубая улыбка. Он вытаскивал товары из чужих тележек в супермаркете, и ему все прощали – ведь он был таким забавным.

– Ну какой милый мальчик! – восхитилась мисс Глэйд.

Мать кивнула и переступила с ноги на ногу.

– Мы действительно только на минутку. Нам пора домой, – сказала она.

– Новости хорошие, так что я быстро, – ответила мисс Глэйд. – Я просто хотела сказать, что Александра в этом году очень хорошо занимается. Действительно блестящие успехи по всем предметам. Английский, математика, естествознание, пробы пера по некоторым другим предметам. Отличный год – ничего не скажешь.

Далила вытаращила глаза. Эви улыбнулась мне. Мать кивала в ответ на похвалы, ожидая какого-то грандиозного подвоха.

– В общем, я рекомендую вам с мистером Грейси рассмотреть возможность получения стипендии на обучение в одной из самых престижных средних школ. Я знаю, что до этого еще полтора года, но задуматься не помешает. При распределении стипендий, как правило, учитывается финансовое положение семьи. Тут я ничего не могу комментировать, но могу составить для вас список перспективных школ и проговорить основные варианты, которые могут сработать.

– Ясно, – ответила Мать. Она смотрела на меня так, как будто я знала что-то и скрывала это от нее. – Речь ведь об Александре, я правильно поняла? – спросила она у мисс Глэйд.

– Все правильно, – ответила мисс Глэйд.

– Понятно. Ладно, спасибо.

– Может быть, мы прямо сейчас договоримся о встрече? В удобное для вас время.

– Вряд ли это получится, – ответила Мать. – Мы через несколько месяцев переезжаем в Холлоуфилд.

– Вот как, – сказала мисс Глэйд и тоже посмотрела на меня. – А я и не знала. Если это поможет, я могла бы…

Гэбриел крутанул глобус, стоявший на рабочем столе мисс Глэйд, – и Земля рухнула на пол. Он застыл, словно мультяшный злодей, затем, когда взрослые приблизились к нему, съежился.

– Ничего страшного, не переживайте! – поспешила успокоить Мать мисс Глэйд.

Но та уже подошла к Гэбриелу, шлепнула его и взяла на руки.

– Вот видите, сейчас действительно неподходящее время, – сказала она мисс Глэйд.

И мы пошли домой. Декабрь только начался, но некоторые дома уже украсили к Рождеству. Эви и Далила бежали впереди, показывая пальцами на те новогодние елки, которые им понравились. Пар от моего дыхания переплетался в морозном воздухе с паром Матери.

– Как ты знаешь, я так и не пошла в среднюю школу, – сказала она. – Но в конце концов обошлась и без нее.

Я смотрела на коричневую окантовку коляски, на волосы Матери в свете уличных фонарей – ломкие, белоснежные, вьющиеся у лица. Подрастерявшие уже какую-то часть всего света вселенной.

– На твоем месте я бы не стала рассказывать об этом отцу. У него свои планы, Александра. Грандиозные.

– Но это же бесплатно, – возразила я. – Почему бы не попробовать?

Эви и Далила остановились у самого большого на улице дома. За стеклом стоял затейливый кукольный домик, в нем праздновали Рождество. Миниатюрные детишки бежали к подаркам, сложенным под елкой. Отец семейства развалился в кресле. Я поискала глазами фигурку матери в спальнях и на кухне, но ее нигде не было.

– Как красиво! – сказала Эви.

– Идем, – ответила Мать. Она стояла позади нас, постукивая кулаком по ручке коляски.

Прежде чем она тронулась с места, я подошла и встала с ней вровень, так что ей волей-неволей пришлось посмотреть на меня.

– Позволь мне хотя бы попробовать, – попросила я.

Она отвела глаза, как будто ей стало неловко за меня. Чуть улыбнулась, и я заподозрила, что Отец тут был ни при чем.

– Я же сказала – нет.

Мисс Глэйд не сдалась, хотя на Мать надеяться перестала. Наши дискуссии по пятницам стали горячее.

– Тебе, кроме прочего, нужно еще думать, как это воспримут другие читатели, – говорила она. – Мало просто сказать, что книга тебе нравится, нужно еще уметь объяснить почему.

Теперь она предлагала мне самые разные книги – по истории, религии, о Древнем Риме и Древней Греции. За час мы успевали размотать клубок ниток в Лабиринте Минотавра, скользнуть сквозь гиппокамп, извлечь из куска коралла самца морского конька с мешочком, полным икринок, которые туда отложила самка.

– Сколько нам еще осталось? – спрашивала мисс Глэйд всякий раз, когда мы возвращались обратно в комнатушку.

Я озвучивала время на часах, которые висели над ней, но ее, кажется, не особенно интересовал мой ответ. Я думаю, на самом деле мисс Глэйд спрашивала вовсе не об этом.

– Александра, – позвал меня Отец. – К тебе пришли.

Он стоял внизу, у лестницы. Я только что шмыгнула через лестничную площадку с «Изумительным мистером Лисом» в руках, чтобы почистить зубы. У меня был ритуал – засунуть щетку в рот и прочитать три страницы какой-нибудь книги.

– Ко мне? – изумилась я. – А кто?

– А спустись-ка – и увидишь. – И он сделал широкий жест в сторону гостиной, как конферансье, объявляющий новый экзотический номер.

Я положила книгу на бортик раковины и зашлепала по лестнице, к огням большой люстры и запаху только что съеденного рагу. Мисс Глэйд, стоявшая в центре комнаты в шапочке с помпончиком и в полупальто, выглядела немыслимо чистой. Я тогда впервые осознала, что она может существовать вне школы, заниматься другими делами по вечерам, ложиться в кровать с какими-то мыслями. Сейчас мисс Глэйд казалась ниже, чем в классе, но это из-за Отца: было у него такое свойство – люди рядом с ним как будто съеживались, уменьшались. Я скрестила руки на груди поверх пижамной кофты, изношенной настолько, что сквозь ткань просвечивали соски.

– Лекс совсем не обязательно присутствовать, я пришла поговорить с вами.

– Ну что вы, мы очень открытая семья, – ответил Отец.

Она очень старалась смотреть то на меня, то на Отца, но всякий раз ее взгляд невольно скользил по углам комнаты, в которых стояли мешки с мусором, по россыпям старых тряпок, башмаков, среди которых валялось несколько рваных мягких игрушек. На диване, сваленные грудой, лежали простыни Матери, жесткие от грязи.

– Привет, Лекс, – сказала она.

– Здравствуйте, – ответила я и, не доверяя этой новой вечерней мисс Глэйд, которая не желала со мной разговаривать, добавила: – А что вы здесь делаете?

Он взглянула на Отца, который уже ухмылялся, и ответила:

– Помнишь, я говорила о стипендии?

– Помню.

– Так вот, я хотела обсудить это с твоим папой. Стипендию и еще кое-какие вопросы. Ничего такого важного. И точно ничего такого, о чем тебе стоило бы переживать.

Отец расселся на диване и жестом предложил гостье сесть на свободную половину. Мисс Глэйд присела на самый краешек, как будто не хотела, чтобы наш дом хоть как-то касался ее. Она сжимала свои все еще красные от холода руки.

– Если вы не хотите, чтобы она слушала, нет проблем, – сказал Отец.

Мисс Глэйд посмотрела на меня печально и смиренно. Она словно хотела, чтобы я о чем-то догадалась по ее лицу, но я не понимала.

– Прости, Лекс, но мне нужно побеседовать с твоим папой наедине.

– Я поняла.

– Вот и хорошо. Тогда до завтра.

Эви давно спала, я лежала в кровати на одеяле, с включенным светом, настороже, отгоняя сон изо всех сил.

Я считала свою учительницу самым умным человеком из всех, кого знала, но вместе с тем она оказалась самым глупым. Мисс Глэйд смотрела так, будто боялась за меня, в то время как, оставаясь в гостиной один на один с Отцом, ей следовало бояться за себя.

О чем они тогда разговаривали, я так и не узнала, но уже через неделю мы переехали в Холлоуфилд. Я вернулась из школы и обнаружила, что вся семья собралась на кухне. Отец стоял, уперевшись ладонями в стол, Мать – рядом с ним.

– У нас теперь есть дом. Наш собственный.

На лице Далилы произошло мини-землетрясение – задрожали губы, задергались уголки глаз.

– Ненавижу тебя, – сказала она, сморщившись.

– Уже? – спросила я.

– Обстоятельства вынуждают, – ответил Отец. – Собираемся – свистать всех наверх!

Собирая вещи, мы словно бы делали вскрытие дому и нашему детству, проведенному здесь. Тут, под родительской кроватью, лежали простыни – на них мать рожала Итана; там – книга о Диком Западе, которую так и не вернули в библиотеку. Немытые бутылки из-под ликера – в них поселились семейства черных мушек. Сдвинув мебель с привычных мест, мы обнаружили самые отвратительные болячки дома. Коврик под моей кроватью оказался мягким и матовым – плесневые опухоли вздымались до самого матраса. Под колыбелькой валялись сгнившие пижамы, переношенные всеми нами по очереди и ни разу не стиранные. Стены в родительской спальне были продырявлены, и, подставив к отверстиям пальцы, я ощутила холодный воздух, проникающий внутрь.

В глубинах материнского шкафа я обнаружила блокнот, сморщенный, выгоревший, почти расклеившийся. Открыла его примерно на середине. Нескладный почерк – явно детский, но я не сразу поняла, чей именно.

Заметка 17

В субботу днем я ходила домой к миссис Бромптон. Она находилась в саду и была не прочь поговорить….

Я улыбнулась. Заметки Деборы. Контакты журналистов записаны на самой последней странице.

«Сейчас все эти люди уже, наверное, на пенсии, – подумала я, – а кто-то вообще умер. Интересно, она хоть кому-нибудь позвонила?»

Вряд ли. Блокнот был явно забыт, а не спрятан. Я кинула его в кучу мусора.

В свой последний день в школе на Джаспер-стрит я обняла на прощание Эми, Джессику и Кэролайн.

– Мы будем тосковать по тебе, – сказали они и утерли сухие глаза. (Я снабдила их отличной историей для будущих сеансов психотерапии – историю о чувстве вины, наивности и кошмарах; спустя годы всякий раз, когда кто-то неизвестный, но якобы близко знавший нашу семью вдруг оказывался в центре внимания, я гадала, не был ли это кто-то из моих бывших школьных подруг.) Мисс Глэйд испекла торт для всего класса, сверху украсила его раскрытой книгой и написала: «Удачи, Лекс!», – когда я его разре́зала, то обнаружила, что каждый корж разного цвета. Я представила аккуратный теплый домик, мисс Глэйд на кухне, в пижаме и кухонных рукавицах; я позволила себе побыть там чуть-чуть, вдохнуть аромат свежей выпечки, погрузиться в атмосферу пятничных обедов. Я еще не простила ей неожиданный визит в наш дом, но после торта решила все-таки постараться это сделать. После уроков она помогла мне собрать в пакет все, что лежало у меня на столе. Я взяла столько тетрадей, сколько влезало в школьную сумку, и перекинула ее через плечо.

– Постой-ка, Лекс, есть еще кое-что, – окликнула она меня уже у двери и вручила подарок, обернутый газетой.

– Это можно сейчас развернуть? – спросила я.

Она рассмеялась:

– Можешь развернуть, когда захочешь, Лекс.

Я потянула за скотч и разорвала обертку. Внутри оказались «Мифы Древней Греции» в твердом переплете, с иллюстрациями.

– Твои любимые, если я не ошибаюсь.

Я не знала, что сказать. Кивнула и раскрыла книгу посередине. На картинке были изображены подземное царство и Харон, который переправлял через Стикс Персефону, глядевшую на читателя из глубин акварели.

– Спасибо! – ответила я и, освободив в сумке побольше места, положила туда книгу.

Мисс Глэйд кивнула, затем подошла и обняла меня, коротко и сильно, а когда отпустила, мне показалось, будто она сама от себя такого не ожидала.

– Ты там береги себя, ладно? – сказала она.

– Ладно, – ответила я.

– Ну, ступай – а то мама будет ждать.

И я пошла по школьному коридору мимо ярких плакатов и школьных фотографий, мимо написанных от руки рассказов о школьной практике и сочинений на темы «Моя семья» и «Как я провел лето». В самом конце коридора, перед выходом на площадку, я обернулась. Мисс Глэйд, обняв себя за плечи, все еще стояла у двери и смотрела мне вслед. Я помахала ей рукой на прощанье, и она махнула в ответ.

Холлоуфилд стоял у подножия трех холмов, и его, по правде говоря, даже городком-то назвать было нельзя. Вересковая пустошь. Если верить стеле на въезде, у Холлоуфилда имелся побратим – город Лиенц в Австрии; я думала о нем всякий раз, когда мы проезжали мимо этой стелы. Как они стали побратимами? Приезжал ли сюда хоть кто-то из Лиенца, чтобы оценить, какой именно город они принимают в семью?

Мы переезжали в субботу; кто-то из знакомых Джолли одолжил Отцу фургончик. Матери нездоровилось; Отец, Итан и я таскали вещи в машину.

– А ну-ка проверьте все еще раз, – сказал Отец, прежде чем пустить нас в фургончик.

Мы с Итаном ходили по пустым комнатам, изредка перебрасываясь словом-другим.

После себя мы оставили лишь мусор да грязь. Хозяин окупил уборку через пять лет, когда продал снимки комнат дома, сделанные сразу после того, как мы из него выехали. Унылые, грязные, пустые помещения. Из-за низкого разрешения изображений казалось, будто внутри происходит что-то ужасное.

В Холлоуфилд мы ехали в сумерках. Облака грудились вокруг холмов. Мы проезжали мимо старых фабрик с их тонкими длинными трубами и окнами, выбитыми через одно. На главной улице города обнаружились букинистический магазин и кафе, которое как раз закрывалось. У дверей паба, подняв воротники пальто, стояли какие-то люди в сером.

– Далеко еще до нашего дома? – спросила Далила.

– Минут пять, – ответил Отец. – Может, десять.

Он показал нам место, где собирался строить свою церковь. Это оказался полуразрушенный магазин одежды – в витрине все еще лежали сваленные манекены. Но проходимость здесь обещала быть хорошей, а манекены всегда можно разодеть как библейских персонажей. Город кончился, и, проехав вдоль реки мимо сгнившей мельницы и гаража, мы вырулили на Мур Вудс-роуд. В самом начале улицы располагались близко друг к другу аккуратные и ухоженные коттеджи, однако дальше дома́ были разными и стояли все дальше и дальше друг от друга. Темный сарай, бунгало и рядом с ним, как страж, какая-то проржавевшая техника.

Эви открыла окно и стала отсчитывать номера домов.

– Следующий – наш! – закричала она.

Дом номер одиннадцать – чуть в стороне от дороги. Грязно-бежевый фасад, гараж и сад на заднем дворе. В общем, как скажут позже, самый обычный дом.

Этот дом Отец купил у одной пожилой прихожанки Джолли. Ей стало не под силу работать в саду и подниматься по лестнице. Джолли с ней договорился.

«Здесь поселится семья», – сказал он, и старушка очень порадовалась за нас.

Когда мы приехали, внутри еще стояла ее мебель. Под чехлами стулья, столы и кровати приобрели странные очертания и стали похожи на каких-то чудищ. Мы ходили за Отцом по пятам, из комнаты в комнату, пытаясь угадать предмет, прежде чем он его обнажит. Лодка, тело, кит. Перед нашим самым первым в доме на Мур Вудс-роуд ужином Отец нацепил один из чехлов себе на голову и так вошел в кухню, шатаясь и завывая. Он читал молитву, широко улыбаясь и держа руку на бедре Матери, чехол так и висел у него на плечах.

После ужина мы с Эви распаковывали вещи. В коробках все перепуталось. Несколько комплектов унылой одежды, которая ужасно не нравилась нам обеим, и мы по очереди примеряли их, менялись футболками с Гэбриелом и Далилой, швыряя их через коридор. «Мифы Древней Греции» я завернула в джемпер, чтобы уберечь их частично от Отца – ведь это были истории о языческих богах – и частично от Далилы, которая непременно нашла бы способ или присвоить книгу, или уничтожить ее. Когда все стихло, я потихоньку пронесла сверток в комнату Итана.

В этом доме ему выделили отдельную комнату, но вещей, чтобы ее заполнить, ему не хватало. Он зачем-то выставил напоказ некоторые старые предметы. На подоконнике разместилась кучка пластмассовых апостолов. На стене очутился плакат со скелетом, который брат изучал еще в шестом классе. Угол комнаты Отец забил своими проповедями.

– Он, наверное, думает, что я буду все это читать, – сказал Итан и ногой отшвырнул их прочь.

– Хочешь, я покажу тебе кое-что и вправду крутое? – спросила я и развернула джемпер. – Мисс Глэйд подарила мне, но мы можем читать ее вместе.

Итан коснулся обложки, но не открыл книги.

– Детская, – бросил он. – Зачем мне ее читать?

Я глядела на него во все глаза и ждала, что на его лице вот-вот появится улыбка. Но он посмотрел на меня без всякого выражения.

– Но они же тебе нравились, – проговорила я. – Я узнала о них только благодаря тебе.

– И что хорошего они мне дали? На твоем месте, Лекс, я бы их выбросил.

На Эви «Мифы» произвели куда большее впечатление. Вторую кровать надо было ждать еще месяц, поэтому в ту ночь, первую в нашей общей комнате, мы легли вместе, положив книгу между собой. Звуки нового дома тревожили меня: вода, шумевшая в трубах; деревья, скрипевшие в саду позади дома; половицы, стонавшие под чьим-то весом.

– В начале, – прочла я, – не было ничего.

Я ждала, что в Холлоуфилде все пойдет по-другому. Я думала, мы сможем стать теми, кем захотим, ведь здесь нас никто не знал. Джолли часто бывал у нас, приходил без предупреждения, что-нибудь мастерил или ел вместе с Отцом за кухонным столом. Их разговоры были секретными; когда мы входили к ним, они обменивались особенными взглядами. Но по вечерам их голоса долетали до наших спален. Довольно часто звучали слова «возможность» и «начало». Мать разыгрывала из себя хозяйку – подносила им деликатесы, наполняла бокалы, выковыривая тесто из-под ногтей. Иногда по ночам я слышала третий голос, присоединявшийся к ним, – более мягкий и менее решительный. Итан теперь приветствовал Джолли крепким рукопожатием и называл его «сэр». Кроме того, он взял моду шутить над Гэбриелом, как это постоянно делали Отец и Джолли: они подбивали его выполнять разные задания, которые сами же и выдумывали, или помогать им в разных секретных миссиях – и то и другое неизменно оканчивалось для брата позорно.

– Стой здесь и держи этот гвоздь, – велел Гэбриелу однажды Джолли, поднявшись по лестнице до ее середины. – Смотри только, не урони – на нем весь дом держится.

Спустя час Гэбриел все так же стоял, зажав в кулачке гвоздь, решительно и упрямо.

Зимой Итан послал его в сад искать сокровище, которое якобы закопал там прежний хозяин. Они с Джолли и Отцом слетелись в кухню, как на шабаш, и наблюдали за ним из окна.

– Смотри, Лекс, – поманил меня Итан, но я проигнорировала его.

Гэбриел вернулся в сумерках, весь бледный и удрученный, линии на ладошках все забиты грязью. Все загоготали – он тоже засмеялся. Он всегда смеялся, как будто был с ними заодно.

Я старалась избегать Отца и Джолли. В школу уходила, как и прежде, очень рано, чтобы успеть там помыться. После уроков собиралась не спеша. Я забирала Далилу, Эви и Гэбриела, и мы шли домой неторопливым шагом – мимо букинистического магазина, мимо мельницы, мимо двух шелудивых лошаденок, которые паслись в начале Мур Вудс-роуд – они глядели на нас с подозрением. Мать в эту школу не приходила. Они с Отцом поговаривали о новом ребенке, и Мать копила силы.

Школьные будни здесь были не так уж плохи. У меня появилась подруга – самая настоящая, – и это оказалось самым удивительным последствием нашего переезда. Кара с семьей перебралась в Холлоуфилд несколькими месяцами раньше; она носила брекеты, у нее был южный выговор, и она оказалась еще более неуклюжей, чем я.

Кара любила читать и разговаривать о книгах, играла на скрипке. На концертах, стоя перед всеми, она стеснялась и нервничала до тех пор, пока в ее руках не оказывался инструмент. Кара играла, раскачиваясь всем телом, и ребята из-за этого посмеивались над ней. Когда она заканчивала, возникало ощущение, будто она только что пробудилась ото сна. Слушая меня, Кара никогда не хихикала и ни с кем не переглядывалась. Ей не было дела до того, что я сидела тихо на уроках и отвечала, только если учителя меня спрашивали. Я тщательно обдумывала, о чем можно рассказывать, а о чем нет.

– Мои родители работают, – говорила я.

Наш дом на Мур Вудс-роуд я описывала всегда очень пространно.

– Я, кажется, знаю. Это тот, который в самом низу, там еще лошади.

Я неопределенно кивнула.

Кара вздохнула:

– А я до смерти боюсь лошадей.

Я улыбнулась.

У Далилы дела шли хуже, чем у меня, – она никак не могла понять, почему она больше не самая популярная девочка в классе, – но все же лучше, чем у Гэбриела. Из младшей школы до меня долетало, что Гэбриел глупый и что его легко одурачить. В младших классах учили читать, собирая слова в группы – от простых к сложным. В его классе почти все уже дошли до шестой группы, в которую входили такие слова, как ДЕЛЬФИН и ПИНГВИН. Гэбриел же все еще топтался на словах типа БАК, КОТ – в унылой группе номер два. Когда наставал его черед читать, он подносил листок к самым глазам, и это открывало его одноклассникам самые широкие возможности. Можно было ткнуть его, как быка на арене, и он не определил бы, кто это сделал. Можно было написать что-нибудь про него прямо на листке с заданиями – он все равно не прочитал бы, хоть размахивай этим листком перед самым его носом.

– Не понимаю, – сказала Кара, наблюдая за ним через площадку: он крутился вокруг дежурной воспитательницы, как будто предчувствовал угрозу нападения. – Ты же одна из самых блестящих учениц в школе.

«И именно по этой причине мне нельзя вмешиваться» – думала я.

Я сумела подняться по социальной лестнице на довольно шаткую ступень Холлоуфилда; наличие подруги укрепляло мое положение так же, как зависть и уважение одноклассников. По вечерам я читала Эви или слушала Итана, по выходным мы собирались в «Лайфхаусе» – шлифовали скамьи песком, красили стены или молились за успех. Я потратила достаточно времени, чтобы выглядеть нормальной. Эта мысль подбадривала меня, когда я видела, как Гэбриел в одиночестве обедает в школьной столовой или сидит у нас в кухне и читает все ту же вторую группу слов, водя пальчиком по буквам. Но она совсем не грела меня по ночам, когда я оставалась в незнакомой комнате, наедине с собой.

Это случилось в конце весеннего триместра; как-то раз мы с Эви ждали Далилу и Гэбриела после уроков, валяясь на траве. Время, в которое мы возвращались домой, давно миновало; даже самые припозднившиеся родители уже расходились, держа школьный ранец в одной руке и маленькую ладошку в другой.

– Может, они уже ушли, – сказала я.

– Как это? – спросила Эви. – Они всегда нас ждут.

– Значит, нужно пойти и поискать их.

Она растянулась на траве, щурясь на солнце.

– Тебе ближе.

– А ты младше.

Она кинула в меня пучком травы:

– А ты вреднее.

Эви глянула в сторону, затем посмотрела куда-то за меня, и лицо у нее вытянулось.

– Лекси, – только и вымолвила она.

Через площадку к нам направлялась директриса. Она подошла к самой траве, присела на корточки и поманила нас к себе.

– У нас произошел серьезный инцидент, – сказала она.

Инцидент заключался в следующем: накануне вечером Далила взяла отцовскую Библию короля Якова в твердом переплете и положила в свой ранец. После уроков, когда наступило игровое время, она пошла в раздевалку, сняла с крючка ранец, извлекла оттуда фолиант и, держа его в руках, направилась к самому жестокому из обидчиков Гэбриела.

– На, почитай! – И с этими словами врезала книгой ему прямо по лицу.

Уголок книги повредил мальчику глазное яблоко. Зубы были выбиты. Наш Отец уже ехал в школу. Мы ждали его под дверью директорского кабинета, сидя на стульях, на которых обычно сидели хулиганы. Сопливый Гэбриел молился, сложив руки. Далила расправила плечи и вздернула подбородок – так, как это нравилось Отцу.

– Что ты натворила? – спросила я, как только за директрисой закрылась дверь, и Далила резко повернулась ко мне.

– «Прогони кощунника, и удалится раздор, и прекратятся ссора и брань!»[32] – воскликнула она.

Интересно, директрисе она ответила так же?

Прежде чем увидеть Отца, мы услышали его шаги. Каждый следующий – тяжелый и неспешный – приближал его гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать по предыдущему.

Когда он появился на пороге, Далила встретила его стоя, готовая принять любое наказание, которое он мог придумать, пока ехал. Но с этим Отец не торопился. Обойдя ее, он вручил мне ключи и постучал в дверь директорского кабинета.

– Вон! – бросил он нам.

Мы молча проследовали к фургончику и расселись в нем по местам. Через несколько минут двери школы распахнулись. Отец шел к нам через детскую площадку, мимо детского городка и скамеек. Он захлопнул за собой дверь фургончика, взялся за руль, но мотор не завел.

– В следующий раз оставь месть Господу Богу! – сказал он и взорвался хохотом.

Отец стучал по рулю так, что сотрясался весь фургончик. Далила заулыбалась, сначала напряженно, потом во весь рот. Ее отстранили от занятий на неделю и заставили писать официальное письмо с извинениями, но дома она шествовала всюду, как торжествующий ангел правосудия. Архангел Рагуил[33] в миниатюре. Поскольку в школу она не ходила, Отец позволил ей покрывать лаком крест для «Лайфхауса», а сам в это время стоял над ней и пересказывал Джолли всю историю.

* * *

Дети, ворвавшиеся в сад, разбудили меня, поэтому в клинику я приехала рано. Гэбриел завтракал, посетителей в столовую не пускали, поэтому я села на стул возле окна и стала ждать. Окно его палаты выходило на парковку, интерьер был предельно прост – ничего лишнего. Еще более унылым его делали закругленные углы и привинченная к полу мебель – для безопасности. Коротенькая вереница детей прошла под окошком в сопровождении медсестер. Одна из девчушек держала в руке плюшевого мишку, свободной же толкала игрушечную тележку.

– Здесь есть и детское отделение, – сказал Гэбриел.

Он оставил дверь открытой и сейчас устраивался на кровати.

– Нас всех следовало отправить в подобное место. С самого начала. Тогда, может, у нас и появился бы шанс.

– Но мы же не были сумасшедшими, – возразила я.

– Да брось, Лекс, неужели?

– Оливер придет сегодня?

– Не знаю, а что?

– Он бывает у тебя каждый день?

– Я ему очень нужен. Ты просто не понимаешь, Лекс.

– Ну, допустим, не понимаю. Объяснишь?

* * *

Так начались самые счастливые годы в жизни Гэбриела. Даже сейчас – даже зная, чем все это закончилось, – он благодарил судьбу за них. Оливер представил его своим друзьям – разношерстной компании изгоев, живущих в подозрительных квартирах и рабочих общежитиях. У Блэйка была фотостудия в Сохо. Крис оказалась той самой девушкой, которая плакала в приемной Оливера, когда Гэбриел впервые приехал в Лондон.

– О господи, это был просто кошмарный день, – поделилась она, когда их повторно представили друг другу.

Пиппа участвовала в «Большом брате».

– В шестом сезоне, – уточнила она, что, впрочем, ни о чем не говорило Гэбриелу.

Многие, как он отметил, работали с Оливером в прошлом, но никто из них не работал с ним сейчас.

Они собирались по вечерам, каждый из которых, как правило, заканчивался какой-то историей.

Как-то раз, под утро, они забрели в студию Блэйка и выпендривались перед камерой в кожаных вещах, приготовленных для съемки каталога – она должна была состояться позже, этим же днем.

Временами, когда их вышвыривали из клубов, их прибивало к Далиле – трезвая как стеклышко, она раздавала им бутылки с водой, – подумать только! Он смутно помнил – все воспоминания тех дней казались смутными, – как пытался объяснить ей, что же с ними приключилось, но она каждый раз прикладывала палец к губам и говорила:

– Ш-ш-ш, не будем об этом сейчас. – И снова оставляла в его мобильнике свой номер.

Как-то раз, в воскресенье – время было около полудня, а они не спали со вчерашнего дня, – они сели в «Ауди» Оливера и, добравшись по М40 до места, где проживал Итан, совершили налет на его дом. Сосед, увидевший Гэбриела с белыми, как у всех Грейси, волосами и телевизором в руках, махнул ему, и Гэбриел ответил кивком. По дороге домой они пересказывали друг другу этот эпизод, как видел его каждый со своей колокольни, и громко хохотали.

(– А если ты обокрал психопата, это все равно считается кражей? – спросил меня Гэбриел.

– Да, – ответила я.)

Смену деятельности Гэбриел представлял совсем по-другому. Оливер объяснил, что и как, когда в первый раз пришел к нему в квартиру. В то время там не было ничего, кроме матраса, кресла и телевизора, и они занимались любовью в прихожей, прямо на полу – так ему не терпелось.

– Я уже все подготовил. Это будет не очень-то легко, – сказал Оливер.

Одной рукой он перебирал волосы Гэбриела, другая путешествовала по изгибам его тела – от бедер к паху и обратно.

– И кое-что может показаться аморальным.

– Ценность морали сильно преувеличена, – улыбнулся желавший ему угодить Гэбриел.

– Все это ненадолго, – обещал Оливер. – Потом твоя карьера снова взлетит.

Нет. Работа определенно оказалась совсем не такой. По большей части она заключалась в том, чтобы ждать.

Гэбриел подвозил девушек, миниатюрных и молчаливых, к отелю и ждал, когда они выйдут оттуда. Сидел в пустых, без мебели, домах и ждал курьера с какой-то посылкой. Однажды он притащил рюкзак в жуткую квартиру в Кройдоне; человек, которому этот рюкзак предназначался, был похож на бритого кота; он пригласил его войти, затем запер дверь на замок и сказал:

– А ну-ка станцуй для меня!

– Извините? – не понял Гэбриел.

– Один танец, и ты свободен.

Откуда-то появился еще один мужчина, он улыбался первому. По этой улыбке Гэбриел понял, что они хорошо друг друга знают. Во втором проглядывало нечто такое, отчего Гэбриел испугался его сильнее, чем первого, – властность в походке; в том, как он передвигался по комнате. Он проверил рюкзак, вытащил из холодильника банку пива и улегся на диван.

– Это и есть посыльный Оливера? – спросил он.

– Да. Он сейчас для нас станцует.

Второй засмеялся.

– Друг наш Оливер, – протянул он. – Ты передай ему, что мы очень ждем встречи.

Гэбриел вылетел из комнаты, защелкал замком. Вслед ему раздался гогот.

Он вывалился в темный подъезд, затем на улицу – в вечер, а когда звонил Оливеру, руки у него все еще тряслись. Оливер извинился; сказал, что те парни порой доставляют хлопоты. Нет, больше ему не придется их видеть. Он говорил как-то невнятно, голос скрипел, будто Оливер только проснулся.

Гэбриел вдруг почувствовал: в нем тоже вот-вот проснется то, что вовсе не исчезло, как ему казалось, а просто крепко спало.

Дальше так продолжаться не могло.

До Гэбриела дошли слухи о финансовых затруднениях Оливера. Тот часто интересовался, нельзя ли перехватить тысчонку-другую у Коулсон-Браунов.

– Заставь их почувствовать, что они чертовски виноваты перед тобой, – говорил он, но Гэбриел точно знал: это дохлый номер.

Однажды, жалуясь Пиппе и Крис на свое жилище в Кэмдене – в каркасе кровати плесень, за окнами машины шумят, вода в душе идет такой тонкой струйкой, что только руки можно помыть, – он позавидовал вслух тому, что у Оливера такая квартира, и рядом с Темзой. Женщины вдруг переглянулись, и брови у обеих удивленно приподнялись.

– Насколько я знаю, – сказала Пиппа, – Оливер полный банкрот.

– Ты поаккуратней со своими заработками. Я серьезно, Гэйб.

И все же Гэбриел удивился, когда однажды в семь утра Оливер, улыбаясь во весь рот, появился на пороге его квартиры с двумя чемоданами на колесах.

– Не будет ли это слишком, ворваться к тебе ненадолго? – спросил он.

– Конечно, нет! – ответил Гэбриел и прыгнул в его объятия.

– Это все чертовы хозяева, – оправдывался Оливер, прижимая его к себе неожиданно крепко.

Они забрались в постель.

Прошел месяц – костюмы Оливера висели в шкафу, туалетные принадлежности были разложены на подоконнике, и Гэбриел с радостью осознал, что тот вовсе не планирует ничего менять. Для бизнеса Оливера настали тяжелые времена.

– Это все социальные сети, – сетовал Оливер. – Каждый теперь думает, что может делать все сам.

Он отказался от офиса в Олдгейте и работал, не выходя из квартиры и сидя в углу с ноутбуком. Всякий раз, когда Гэбриел проходил мимо, у него оказывались открыты или YouPorn, или MrPorter, что вполне, как прикинул Гэбриел, могло быть необходимо ему и по работе. Кроме того, благодаря всем этим проблемам роль Гэбриела в их отношениях стала более весомой. Он перестал быть балластом, зависящим от связей Оливера и его обаяния. Теперь он сам поддерживал Оливера, как Оливер когда-то поддерживал его. Гэбриэл тогда осознал, что Оливер очень нуждался в поддержке – как выяснилось, он зависел от алкоголя и употреблял кокаин. Гэбриел же стал зависим от Оливера в первую очередь и уже во вторую разделял его зависимости – сначала просто из желания угодить, а затем потому что уже не мог остановиться.

Дни тянулись так долго. Гэбриел просыпался около одиннадцати утра, чувствуя себя отвратительно, и, прежде чем он открывал глаза, на него накатывал страх, что до восьми вечера ему нечем будет себя занять. В плохие дни стоило ему сесть в постели, как из носа вытекала струйка крови и падала ему на колени. Они с Оливером обыкновенно начинали день с нескольких бокалов «Отвертки».

– В Нью-Йорке так делают все, – утверждал Оливер.

Затем они проходились по пабам вдоль канала или шли в «Риджентс-парк», выпивая по дороге несколько бутылок вина. Кокаин Оливер покупал у одного старого знакомого из Барнсбери. Когда припекало, они прибегали к этому веществу как к последнему средству, помогающему им встряхнуться. Они шли по берегу, следуя за изгибами реки, – на север, к жилым массивам, прикрываясь руками от блеска башен из стекла и металла и сияния окон вокзала «Кингс-Кросс». Очнувшись, они иногда оказывались снова в квартире, а иногда – на излюбленном садовом пятачке, и уже наступал вечер. Гэбриел не возражал против этого летом, но вот зимой его пугали темнота и провалы в памяти. Он уже не раз терял из-за них работу и знал, что клиенты больше не захотят иметь никаких дел ни с ним, ни с Оливером.

В стенах квартиры всегда стоял какой-то шум. В любое время раздавались крики с улицы, вой сирен, стук каблуков по тротуару, тарахтели автобусы, идущие в Сити. Когда они проезжали под окном, можно было разглядеть пассажиров, сидящих на втором этаже, их лица, размытые дымом или искаженные граффити. Маясь от похмелья, Гэбриел всегда сидел на подлокотнике кресла, разглядывал их и считал, сколько часов еще осталось в проходящем дне.

Но хуже всего было то, что вернулись Буйства. В первый раз это случилось, когда они еще спали. Вдруг раздался звонок в дверь, на пороге Гэбриела приветствовал курьер.

– Мистер Элвин? – спросил он.

Он принес кучу посылок – Гэбриелу пришлось дважды возвращаться на лестничную клетку, чтобы занести их все; они с Оливером открывали их вместе. В них оказалась одежда, много красивой одежды – шарфы с принтом, мягкие белые рубашки, подборка шелковых галстуков и кожаная куртка. Когда Оливер разворачивал упаковку с курткой, его разобрал смех.

– Я, кажется, даже помню, когда успел все это заказать. Когда был в полной заднице. – Он всё хохотал и хохотал.

У Гэбриела перехватило дыхание.

– Я подумал: чем бы себя, трезвого, порадовать, и понял – подарками, конечно! Чем же еще?

Буйство охватило Гэбриела столь внезапно, что он не успел вспомнить, как им управлять. В памяти осталось лишь, как он, лежа на полу, бьется головой о ковер, над ним лицо Оливера. Его веселье сменилось паникой, и Гэбриел почувствовал: кроме ярости им овладело странное удовлетворение, которое осталось и после приступа. Посылки отослали назад.

Гэбриел больше не мог платить за квартиру, и их с Оливером образ жизни тоже стал ему не по карману – он разорился. Пришло время, и Оливер продал свои часы, костюмы, бутылки с коньяком, наполовину пустые. Они продали даже постельное белье и полотенца, хотя те им и не принадлежали. Из ценного остались только вещи из дома на Мур Вудс-роуд. Гэбриелу нравилось думать, что он сопротивляется Оливеру, отказываясь продавать их несколько недель, но это вряд ли – алкоголь делал его очень мягкотелым, а все это время он не просыхал.

Оливер успел завести аккаунт на сайте, который специализировался на торговле вещами с мест преступлений. Чтобы выставить вещи Гэбриела на торги, им пришлось выходить в интернет с компьютера в местной библиотеке – ноутбук Оливера к тому времени тоже уже продали; над текстом они работали вместе.

Уникальное предложение из настоящего Дома Кошмаров

Вы можете стать обладателем памятных вещей из Дома Кошмаров Грейси.

Продаются:

Простыня Гэбриела Грейси (можно посмотреть на нее на этой фотографии Исаака Брахмана, номинированного на несколько крупных премий);

Дневник Гэбриела Грейси (записи сделаны в возрасте 7–8 лет) – приблизительно 20 страниц;

Письмо Далилы Грейси «В плену», адресованное Гэбриелу Грейси, 2 страницы;

Не публиковавшиеся ранее фотографии семьи Грейси, 5 штук;

Семейная Библия Чарльза и Деборы Грейси.

Подтверждение подлинности обеспечим по запросу. При покупке комплекта целиком возможны скидки.

Они спали вместе, переплетая ноги; утром, когда Оливер наконец смог передвигаться, они пошли в библиотеку – посмотреть, оставил ли кто-нибудь заявку на покупку.

– Господи Иисусе, – проговорил Оливер и обнял Гэбриела за плечи.

За некоторые вещи хотели заплатить весьма неплохую сумму: за дневник, например, несколько сотен фунтов; кроме того, некий анонимный покупатель предложил две с половиной тысячи фунтов за все сразу.

– «Я с большим интересом следил за вашим делом, – прочитал Оливер, – и часто вас вспоминаю».

Оливер торжествующе фыркнул:

– Кажется, у тебя еще остались фанаты.

Торги были закрыты через шесть дней. Тот самый покупатель приобрел весь комплект за три с лишним тысячи фунтов.

В тот день прямо из библиотеки Оливер отправился к своему дилеру, Гэбриел же вернулся в квартиру с пачкой конвертов и отпер ящик тумбочки. Именно там, рядом с местом, где он спал и подальше от глаз Оливера, он прятал свою небольшую коллекцию. Отныне его вещи будут храниться в каком-то другом доме, и он даже представления не имел в каком. Гэбриел перечитал собственную хронику дома на Мур Вудс-роуд – буквы скатываются со строчек и, громоздясь одна на другую, собираются внизу листа. «Несчастливый день», – писал он. Или: «Далила очень красивая». Или: «Сегодня много бегали». Он не обладал красноречием ни тогда, ни сейчас; его никто никогда не учил, в отличие от остальных братьев и сестер – они учили друг друга. Он понял, что плачет, и положил дневник в конверт. Если бумага намокнет, это может стоить им нескольких сотен фунтов.

Пришло время праздновать.

Этим вечером он, как обычно, напился. По дороге в паб к Оливеру он купил пол-литра водки и на место прибыл уже навеселе. Но ни за одним из столов Оливера не было, поэтому Гэбриел вышел в сад. В какой-то момент – он как раз спустился по ступенькам и оказался вне зоны угасающего солнечного света – вся ночь предстала перед его взором. И он увидел Оливера, обнимающего незнакомую женщину. Увидел его взгляд – безумный. Его улыбку… Гэбриел был готов проглотить все, что бы сейчас ему ни подвернулось, лишь бы прекратить думать о конвертах, оставленных на кровати, и обо всем остальном.

Очнулся он много часов спустя в незнакомой спальне. Нащупал очки, а надев их, обнаружил, что мир в правой линзе раскололся натрое. На кровати лежало меховое покрывало, слипшееся от пота, на пороге сидела кошка.

– Привет, – сказал он ей, но кошка повернулась и бесшумно вышла.

Его одежда валялась на полу – уже неплохо. Был день – еще лучше. Вслед за кошкой Гэбриел вышел в пустой коридор. Там он обнаружил три закрытые двери и приоткрытую четвертую – за ней оказалась маленькая грязная кухня. На столе стоял торт с надписью «С днем рождения!», наполовину съеденный; по подоконнику ползали подыхающие мухи. Гэбриел набрал воды в ладони, выпил и попытался вспомнить вчерашний вечер. Обычно обрывки воспоминаний, мелькавшие у него в голове, складывались в картинку через несколько дней, а иногда и недель. Например, как в порыве внезапной откровенности он рассказывает незнакомцу, что с ним делал Отец. И как щедрый Оливер пытается заплатить в баре за всех, но на его карте ни фунта, и Гэбриел, жалея его, платит сам. Однако в тот день он не смог вспомнить ничего.

За одной из закрытых дверей послышалось шарканье, и его охватил внезапный тошнотворный ужас. Он бросился к двери с защелкой, вывалился на темную лестничную площадку, затем на улицу.

Его тень, падающая на землю, была длинной. Полдень, скорее всего, давно миновал. Вокруг стояли викторианские дома – тюлевые занавески, облупившиеся белые фасады, – и ни одной живой души. На уличном указателе – SW2. Ни телефона, ни бумажника у него при себе не оказалось, только ключи по-прежнему прицеплены к карману. Зажав их в руке, как талисман, он пустился в долгий путь – домой.

Около трех часов Гэбриел шел, сдерживая слезы, во рту пересохло, а язык так распух, что казалось, будто застрял в глотке. Добравшись наконец в жарких летних сумерках до своей квартиры, он заплакал навзрыд. Скорчился возле двери, отворачиваясь от гуляк, прохаживающихся по Камдену, и придумывал для Оливера оправдания. Неизвестно, в каком тот пребывал настроении. В ярости, потому что Гэбриел опозорил его и испортил вечер? Раздражен, потому что он еще в пижаме и вынужден открывать дверь? Или – Гэбриел рисовал себе эту картину, когда шел по Ламбетскому мосту и всю дорогу через Вестминстер, – сходит с ума от беспокойства? Может, он крепко сожмет его в объятьях, они утешат друг друга и еще не скоро выйдут из дома?

В квартире стояла тишина.

Спальня, ванная, кухня-гостиная с двумя ржавыми конфорками – отсутствие Оливера сразу бросилось в глаза. Ушел, забрав вещи, висевшие на вешалке в спальне; туалетные принадлежности – в последнее время они пользовались ими вместе; последние продукты из кухонных шкафчиков; конверты, по которым Гэбриел днем ранее разложил вещи с Мур Вудс-роуд. Страх подкрадывался, но он попытался справиться с ним. Не может быть – конверты где-то здесь. Он поискал под кроватью, открыл духовку, отдернул шторку для душа и стоял, беспомощно глядя на грязную ванну. Он уговаривал сам себя – тихонько, как мама уговаривает больное дитя поправиться. На обратной стороне чека «Тэско Экспресс», который лежал на диване, Гэбриел прочитал: «Прости. Люблю тебя».

Когда его охватило Буйство, он не думал ни о Мэнди, ни о морских млекопитающих, ни о чертовом вигваме. Он встретил приступ как старого друга – последнего, который у него остался. Он крушил все, что подворачивалось ему под руку. Разорвал ковер, пробил кулаками сухую штукатурку. Перевернул кровать, на которой они вместе спали. Разбил единственное выходившее на улицу окно. Когда с квартирой было покончено, он взял в кухне то, что не прихватил с собой Оливер, – ножницы и нож для чистки овощей; возможно, это была последняя попытка унизить его, – и напал уже на себя самого.

* * *

– Ну а сейчас он к тебе вернулся, – сказала я.

– Он пришел, чтобы извиниться, Лекс. Ему было очень плохо тогда.

– Вот ведь странное какое совпадение! Он снова появился именно сейчас – спустя столько времени с тех пор, как тебя госпитализировали, – и как раз после того, как узнал о нашей Матери.

Гэбриел отвернулся, отгородился от меня подушкой.

– Ты не знаешь его. Ты ничего не знаешь наверняка.

– Новость о ее смерти публиковали во всех газетах, – ответила я, – в Сети. Он мог узнать об этом откуда угодно.

– У нас с ним все могло сложиться лучше. Он мне это сказал. Он готов попробовать снова. И эти деньги… Эти деньги очень помогли бы нам, Лекс. Мы могли бы обзавестись каким-нибудь жильем. Где-то в спокойном месте. Он предложил деревню. Только мы с ним – и больше никого.

– Именно это, Гэйб, я думаю, ты и должен сделать, только сам, один.

Я вытащила документы из сумки и положила на тумбочку, рядом с его кроватью – так, чтобы он увидел их сразу, как проснется.

– Я оставляю их здесь, – сказала я. Потом подождала и добавила: – Подумай об этом.

Оливер стоял, прислонившись к машине. Одет так же, как и вчера. Улыбка победителя. Он прошел мимо меня, направляясь к дверям, и я подумала, что обратно домой поеду на поезде; и о том, что я ничего не сделаю… но тут в памяти всплыла Далила, дубасящая Библией обидчика Гэбриела на детской площадке.

– Эй, – окликнула я его, – эй…

Оливер направился ко мне. Вблизи он оказался костлявым, одежда висела на нем мешком. Лоб и кончики волос взмокли от пота. Он был похож на ночную тварь, что способна выносить дневной свет лишь до поры до времени.

– Я – Лекс, сестра Гэбриела.

– А я знаю, кто вы. – Он театрально вздохнул. – У вас у всех такой вид, как будто где-то глубоко внутри вы до сих пор голодаете.

– Как вы смеете?

– Смею что? Навещать больного друга?

Он сделал несколько шагов по направлению к клинике.

– Вы его использовали, – проговорила я. – Я могу выразиться точнее: вы обманом отняли у него все. И делаете это снова.

– Знаете ли: не я, так другой. Гэбриел – он всегда кого-нибудь найдет. – Он усмехнулся, припомнив, видимо, как именно его дурачил. – Гэбриел – особенный. Единственный в своем роде.

– Он действительно особенный. Он сумел это пережить, сумел спастись от себя самого. – У меня дрогнул голос. Ярость была готова выплеснуться слезами. Только не здесь. Может быть, в поезде, в шатающейся уборной, где никто ничего не увидит. – Тюрьма не будет такой уж особенной. Как думаете, вы-то сумеете стать единственным в своем роде, когда придет ваше время?

Я крепко схватила его за запястье и подумала: «Вот так – до жути неприятно. И ты – со своими чистенькими ручками, прекрасными зубами, склонностью к самодовольству, – ты этого не переживешь».

– В судопроизводстве есть одна интересная вещь, – произнесла я вслух. – Даже самые незначительные иски остаются в открытом доступе. Даже те, которые не были удовлетворены. Это отличный способ разыскать человека.

Он гордо ухмыльнулся.

– Теперь я понимаю, почему именно ты сумела выбраться оттуда. – Он кивнул самому себе. – Ты и я – вместе мы могли бы заработать неплохие деньги.

Он порылся во внутреннем кармане и извлек оттуда карточку, теплую, обтрепанную по углам. Я разобрала его имя и должность, напечатанные крупным шрифтом: «Агент». Оставив меня позади, он пошел в клинику. Я стояла на асфальте, глядя, как он исчезает из виду; подняв глаза к окну Гэбриела, увидела за стеклом его лицо – он тоже следовал за ним взглядом…

* * *

По дороге к вокзалу я думала о том, что стало с Гэбриелом, затем – об этом я вообще часто думала, – как бы все вышло, если бы доктор Кэй лечила его или кого-то из братьев или сестер, а не меня. У нее был совсем иной, чем у других докторов, подход, и она с самого начала заявила об этом. Через несколько лет после нашего освобождения она стала очень известной в своих кругах, участвовала в делах верховного суда, ее выступление на конференции TED набрало около двух миллионов просмотров. Она упоминала и меня, разумеется, но только как девочку А. Лекция называлась: «Правда. Как ее сказать».

Она прекратила мое лечение шесть лет назад. Стоял июль. Я неделю как окончила университет – с отличием. Меня уже дожидалось место в компании Девлин. Весь месяц был залит солнечным светом и прощаниями, и передо мной теперь простирался остаток лета. Я хотела вернуться домой, чтобы побыть с Мамой и Папой, читать, лежа у них саду и валяясь на батуте. Уезжая в Лондон поздним вечером, я жадно предвкушала грядущие жару и безделье. Встреча с доктором Кэй казалась последним препятствием, отделявшим меня от свободы. Назначили ее на самое позднее время.

Приемная доктора Кэй располагалась внизу, около широкой лестницы с ковровой дорожкой, за каждым пациентом она спускалась лично сама. По-прежнему носила шикарные туфли и делала эффектным каждый свой выход. В тот раз она спускалась, раскрыв объятия, с бутылкой шампанского в одной руке и бокалами в другой. Я ждала ее внизу.

– Поздравляю! – Она обняла меня. – Поздравляю, Лекс!

Мы не поднялись в ее кабинет, как обычно; вместо этого прошли через пожарный выход и спустились на вымощенный задний дворик в тени здания. Мы уселись на выброшенные ящики из-под молочной тары, и доктор Кэй откупорила бутылку.

– Мне нравится думать, что именно здесь Карл работал над картинами, – сказала она.

– Нейтральная территория. Это что-то новенькое, – воскликнула я.

Она расспрашивала о торжественной церемонии, посвященной нашему выпуску, об Оливии и Кристофере, о планах на лето. Затем, отвернувшись от меня и глядя на жмущиеся друг к другу таунхаусы и небо между ними, она улыбнулась и сказала:

– Я думаю, Лекс, что нам с тобой нет больше необходимости видеться.

– Что?

– С первого дня нашей встречи в больнице прошло больше девяти лет. Помнишь? Прости. Помнишь, конечно. Ты, может быть, не знаешь, но я тоже переживала. Я была молода и переживала за каждое сказанное слово. Ты поймешь меня, когда сама начнешь работать. Поначалу ведь из-за каждой мелочи переживаешь. И вот – посмотри на результат. Я думаю, уже можно говорить: все было не зря. И для тебя, и для меня.

– А по вам не было заметно, что вы нервничали.

– Это хорошо.

– А вы уверены, что не зря?

– Да, – ответила она. – Уверена. Ты справилась, Лекс. Ты, я и Джеймсоны. Я знаю, бывали тяжкие дни, кое о чем невыносимо было даже слушать. Тем не менее – все получилось. И теперь у тебя вся жизнь впереди.

В тот день доктор Кэй выпила еще до моего прихода. Она безудержно радовалась, я никогда прежде не видела ее такой разгоряченной. Той осенью, когда я поступила в аспирантуру на юридический факультет, я прочла, что ее пригласили читать лекции в Гарварде. Может, это случилось как раз в тот день? В таком случае все это время не только она помогала мне, но и я ей.

– Разумеется, мы можем встречаться, если ты захочешь. Я лишь хочу сказать, что такой необходимости больше нет.

– Мне кажется, время пришло, – ответила я.

Мы разговаривали до темноты, даже после того как шампанское было выпито. Я рассказала, что Папа собрался на пенсию.

– И кому же я теперь буду звонить, когда моя вера в человечество снова иссякнет?

Еще я рассказала, как он не сдержал слез на церемонии, как шел за Мамой по полянке, украдкой вытирая глаза.

– А вот это меня вовсе не удивляет.

Я вдруг захотела показать ей хеппи-энд со всех сторон и поэтому рассказала о мужчине, которого встретила двумя неделями раньше, на одном из университетских балов. Это случилось около четырех утра; завтрак и доклады тогда организовали прямо в саду. Мы с Оливией стояли в очереди за сэндвичами с беконом, а он стоял позади нас. По мере того, как продвигалась очередь, становилось ясно, что сэндвичи заканчиваются. Я хотела подсчитать, достанется ли мне, но не смогла – много выпила и слишком устала.

– Ну почти закончились, – вдруг сказал он.

Мне подали последний сэндвич, а ему предложили вегетарианский пирожок.

– Вряд ли вы захотите поделиться, – произнес он.

На его носу виднелись следы давнего перелома, и он ел так, будто долго голодал. Он уже снял смокинг, ворот рубашки расстегнул – под тонкой тканью проступали мускулистые плечи.

– Ваша правда, – ответила я и откусила от сэндвича.

– Безобразное обслуживание. И чего ради я ехал сюда из Лондона?

– Ну как же – чтобы порадовать нас своим присутствием, – сказала я и тут же пожалела. Все-таки есть разница между подшучиванием и хамством, но я осознала это только после того, как у меня вырвались эти слова.

Он, так же улыбаясь, прожевал свой пирожок и пожал плечами.

– Вообще-то, по вам и не скажешь, что вы из Лондона, – продолжила я, чтобы как-то загладить вину.

– Я живу там не так давно. Но имейте в виду: как только вы выпуститесь отсюда, вам придется стать серьезней. В общем, я бы не советовал.

– Его зовут Жан-Поль[34], – сказала я доктору Кэй. – И при этом он не француз. Вам это не кажется странным?

– Я думаю, странные тут скорее его родители, – ответила она.

– Да уж.

Кое о чем я тогда умолчала. На следующий день – спали мы отдельно – я повела его в город, в кафе, где завтрак подавали целый день. Сэндвич с беконом – это был первый только наш с ним прикол. Той же ночью, в моей комнате, он спросил:

– Значит, ты ничем не делишься?

– Я делюсь постелью, – ответила я. – Так что будь осторожней.

– Дай-ка угадаю, ты – единственный ребенок в семье?

Этого вопроса я никак не ожидала.

– Да, – ответила я и напомнила себе, что он старше меня и уже действующий юрист. Больше мы, возможно, не увидимся, и мне не придется ни поддерживать эту ложь, ни говорить ему правду.

Он рассмеялся и сказал:

– Я тоже. И этим я бы ни за что не поделился.

Доктор Кэй восприняла мои признания как призыв к откровенности; она решила тоже кое-что поведать мне – в ответ. Она придвинулась ко мне очень близко – я увидела на ее лице под тональным кремом поры и морщинки и даже почувствовала слабый запах шампанского изо рта. Я и не думала, что когда-нибудь она так разоткровенничается со мной. Тогда это случилось в первый и последний раз.

– Я тоже хочу тебе кое-что рассказать, – сказала она. – О той ночи, когда ты сбежала. Знаешь, когда появляются подобные дела, в полиции составляют список практикующих специалистов, лучших из тех психологов, с которыми им довелось работать. Попасть в него хотят все, но берут лишь некоторых. И я, конечно, понимала: меня включили одной из последних. Старший следователь, с которым мне приходилось работать раньше, сказал: «Ты – темная лошадка». Но вышло так, что, когда полиция обзванивала нас – а это происходило в час ночи, – я оказалась единственной, кто ответил. Наверное, я работала, сейчас уже точно и не вспомню. Да и неважно. В общем, когда мне позвонили, я потребовала, и довольно решительно, чтобы меня прикрепили именно к тебе.

– Ко мне? Почему?

– Девочка А, – ответила она. – Девочка, которая сумела сбежать. Если кому и было по силам все преодолеть, то только тебе.

* * *

До прибытия поезда оставалось еще двадцать минут. Деревенский вокзал в воскресный вечер – самое одинокое в мире место. Не желая стоять в одиночестве на платформе, я ждала в машине. Мне вдруг стало важно поговорить хоть с кем-нибудь, прежде чем уехать отсюда.

Эви, как всегда, ответила сразу:

– Лекс? У тебя голос грустный.

– Да нет, – ответила я. – Правда, нет.

– Минуточку, – сказала она, и шум вокруг нее стал глуше.

– Прости, я просто…

– Не глупи, Лекс, тебе совершенно не за что извиняться. Как у тебя дела?

– Я нашла Гэбриела. Но, Эви, он так плох! Я не уверена, что он подпишет документы.

– Неужели не подпишет?

– Не знаю. Он совсем запутался.

– Не сдавайся, Лекс! Итан, Далила – они точно знали, что им нужно. Гэйбу тоже наверняка что-нибудь нужно.

– Дело не только в этом. На него жалко смотреть. И еще я вспомнила – уже после того, как ушла от него, – каким он был в детстве. Таким славным ребенком. Он же всегда на все соглашался.

– Ну-ну, перестань, Лекс, все хорошо.

– Не знаю. Видеть его – это ведь… знаешь – как-то сразу вспоминается все то, о чем обычно не думаешь.

– Я приеду, – сказала Эви. – И тогда мы вместе со всем разберемся. И вместе съездим в дом. Я могу приехать в этом месяце в любой день, когда угодно, как только ты закончишь со своей сделкой.

– Нет, Эви.

– Ну, Лекс, пожалуйста, позволь мне – уже столько времени прошло!

– Не нужно, Эви. Со мной все хорошо.

– Перестань, Лекс. Я поеду с тобой. Домой.

Когда она отключилась, я взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Представила, как она ехала бы сейчас со мной на пассажирском сиденье. Она сказала, что побудет в Холлоуфилде. Такое путешествие мы не планировали.

Я смотрела, как подъезжает поезд, постояла и ушла. Никто в него так и не сел. Без подписи Гэбриела все, что уже сделано, теряет смысл. Дом продадут, снесут, или его поглотят верещатники.

Я завела двигатель и развернула машину.

* * *

Летом, перед тем как пойти в среднюю школу, в «Лайфхаусе» с ремонтом наконец покончили. Отец две недели ошивался на центральной улице – рассказывал всем, кто соглашался его слушать, о любви Господа и раздавал листовки, обещавшие грандиозное открытие. Расклеивал объявления в жилых районах по ночам. Оставлял стопки листовок в других церквях, прямо на скамейках, в надежде, что прихожане подумают, будто это сам Господь ведет их в новую церковь. Накануне открытия он велел нам надеть те самые красные футболки, которые были куплены для каникул в Блэкпуле. Моя оказалась неприлично тесна в груди, а футболка Итана, когда он ее надел, лопнула по швам на плечах.

Когда мы появились на кухне, Отец оглядел нас с неприязнью.

– Да что с вами такое?! – воскликнул он и разрешил нам вместо футболок надеть что-нибудь белое и скромное.

Из Блэкпула приехал Джолли. Эви мастерила гирлянды из бумажных ангелов, чтобы развесить их на окнах. Мать вышла из своей спальни и до глубокой ночи возилась у плиты, готовя выпечку. Она не беременела уже довольно давно, и Отец, будто какой-то врач, прописал ей отдых. Она была бледной и сморщенной, как невыглаженная простынь. Когда настало время ложиться спать, я пришла на кухню и предложила свою помощь. Вокруг нее были разложены бисквиты; она взбивала сливки, не сводя глаз с ложки.

– А я думала, ты чересчур умна для такой работы, – произнесла Мать, но от помощи не отказалась.

Лампочки на потолке светили ярко, люстры мы все еще не повесили. Я увидела шершавые пятна у нее на локтях и шее – псориаз. Как только я взяла у нее миску, она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в рукава, как бы отгораживаясь от меня.

– А после этого еще что-нибудь нужно будет делать? – спросила я.

– Остальные нужно покрыть сахарной глазурью.

– Пусть это лучше сделает Эви. Я могу испортить.

Наши отражения парили в кухонном окне, тусклые и отстраненные.

– Как в новой школе?

– Нормально. Многое я уже проходила – в школе на Джаспер-стрит. И Итан мне объяснял.

– Ты по-прежнему одна из лучших?

Я подняла глаза – отвернувшись от меня, она отковыривала бумагу для выпечки.

– Не знаю, – сказала я. – Может, и да.

– Старайся, чтобы стало «да» без всякого «может».

Я намазывала сливками кусочки бисквита, а Мать пристраивала сверху вторые половинки. Затем подняла свои неуверенные дрожащие руки и прикрыла ими глаза.

– Господи, пожалуйста, пусть у нас все получится! – произнесла она.

Никогда раньше я не слышала, чтобы Мать молилась вот так – как будто Господь Бог был здесь, у нас на кухне.

* * *

На следующее утро, в восемь часов, мы уже были в «Лайфхаусе» и принесли с собой украшения и выпечку. Я приходила туда в прошлые выходные, неделю назад, чтобы закончить покраску, – внутри приятно пахло свежей древесиной. Я привязывала к кафедре надувные шарики и думала, что из останков магазина Отец умудрился создать нечто простое и необыкновенно прекрасное. Свет падал вниз сквозь стекла старых окон и гулял по приделу. В другом конце комнаты соорудили аккуратный деревянный прилавок – Мать разложила на нем пирожные.

Служба начиналась в одиннадцать («Для начала, – говорил Отец, – сделаем удобное для всех время»). Оставалось пять минут, но пока еще никто не подошел. Сами мы из тактических соображений расселись на двух первых рядах. Итан каждые несколько секунд оборачивался и смотрел на дверь; после того как пробило одиннадцать, он встал, одернул рубашку и вышел наружу, к Отцу. Я слышала их разговоры с прохожими – с кем-то он говорил ласково, с кем-то – насмешливо. Внутрь скользнули две девочки подросткового возраста, они взяли по пригоршне овсяных печений Матери и сели на задний ряд. Поближе к выходу. Вскоре к ним присоединились пенсионер и пьянчужка из паба через дорогу. Вышло так, что эта скудная публика – свидетели отцовского позора – оказалась хуже, чем ничего.

В четверть двенадцатого Отец поднялся на сооружение, временно заменявшее кафедру, и откашлялся. Микрофон ему никогда не требовался. Я слышала, как Итан подошел и сел на скамью рядом со мной, но не посмотрела на него – на нас смотрел Отец, и я хорошо понимала: для него очень важно знать, что абсолютно все наше внимание в этот миг принадлежит ему.

– Итак, – начал он, – добро пожаловать в «Лайфхаус»!

Мне не спалось той ночью, и я услышала, что в кухне кто-то есть. Выпутавшись из одеяла, я вышла в коридор и очень тихо, стараясь не ступать на те половицы, которые, как я знала, точно заскрипят, подошла к лестнице и спустилась. Я надеялась, там Итан, и хотела обсудить с ним сегодняшний день.

Спустившись, я обнаружила, что в кухне за столом сидит Отец. В одной руке он держал бокал с ликером, другой жестикулировал; губы его шевелились, но при этом он не произносил ни звука. Это была последняя на сегодня печальная служба. Я долго стояла в темноте и сомневалась – стоит ли мне подойти к нему или нет. Я и сейчас иногда об этом думаю. Я даже мысленно подобрала тексты из Библии, которые могли бы его успокоить. В ту ночь я развернулась и поднялась обратно в комнату. Мне было всего одиннадцать, я совсем запуталась и не нашла, что сказать.

* * *

На фоне вечернего неба дворец казался оранжево-розовым. На этот раз я не стала парковаться по линиям разметки, разговаривать с администратором и ожидать вызова. Я ворвалась в палату Гэбриела, тяжело дыша, – по пятам за мной гналась медсестра.

– В нашем центре кое-что будет, – выдохнула я. – Для алкоголиков и наркозависимых. И это станет обязательным условием его создания.

Гэбриел в больничной пижаме сидел на стуле у окна.

– Я так и знал, что ты еще вернешься, – произнес он мне и поспешил успокоить медсестру: – Все нормально, я ее знаю.

– Там можно будет проводить собрания анонимных алкоголиков, устраивать сеансы без предварительной записи – все, что, по твоему мнению, сможет им помочь.

– Это было бы здорово, – сказал он и пальцами изобразил в воздухе табличку: – «Спонсируется Гэбриелом Грейси».

– Именно так.

– А я смогу принимать в них участие, как ты думаешь? Я мог бы выступать там, если это кому-то поможет.

– А почему нет? Когда тебе станет получше и тебя выпишут, ты сможешь заниматься чем пожелаешь.

– Ты думаешь?

– Уверена.

– Не знаю, что ты сделала, но это сработало, – сказал Гэбриел.

– Ты о чем?

– Он больше не пришел – после того как ты ушла тогда. Передал мне записку через медсестру – просто чтобы попрощаться. Он и вправду любил меня, Лекс. По-своему.

«По-своему – это может быть», – подумала я.

Гэбриел поднялся, прошелся по палате, касаясь мебели, – так, словно вокруг было темно. Он взял с тумбочки документы, передал их мне, и я увидела, что они уже подписаны.

– Когда я смотрел на тебя из окна в тот раз, ты напомнила мне Далилу.

– О нет, Гэйб. В ярости мне с ней не сравниться.

– Что ты ему сказала? – спросил он.

– Так, ничего особенного. Просто рассказала о некоторых законах, – ответила я.

– Далила использует книги по-своему, – сказал Гэбриел. – А ты, полагаю, по-своему.