Старшему инспектору Грегу Джеймсону шестьдесят пять, он толстый, давно в отставке – как старый и уже никуда не годный цирковой пес. Каждое утро его жена Элис наливает ему чай, намазывает маслом тосты, кладет газету и приносит все это на старом больничном подносе, который унесла с работы. В качестве компенсации за бесконечно длинные ночные дежурства, как она сказала. Десять часов, шторы в спальне колышутся, утопая в утреннем солнце, и в эти минуты кажется, что ночные смены окончательно позабыты.

Его дни насыщенны. Он любит сад и слушать крикет по радио. Ему нравится плавать в открытом бассейне «Пелз» раз в неделю, но только летом. Стоя на траве и снимая с себя одежду, он каждый раз изумляется огромному белому животу и седым волосам на груди. Еще его удивляет, что он не тонет. Зимой он впадает в спячку, поедая печенье и читая спортивные биографии. Он выступает в школах и общественных центрах в Лондоне, рассказывает о своих дежурствах; о том, как был следователем; говорит детям, что и они могли бы этим заниматься. Иногда те задают ему интересные вопросы, и тогда он понимает, что они действительно слушали – значит, день прошел не зря. А в следующий раз вдруг спросят: «А вы носили шляпу?»

Временами. И тогда он начнет вспоминать.

Бывали дни, когда Джейсмон возвращался домой под утро, в его душе разгоралась ненависть ко всей человеческой расе, и он задумывался, а не собрать ли ему рюкзак и не переехать ли в какое-нибудь местечко, самое что ни на есть уединенное – Бен Армин[18], может быть, или Сноудонию[19], – и вести там жизнь отшельника. («А лучше, – пораскинул он умом, – прикинуться местным чудаком»; тогда ему будут давать горячую еду в придачу и пускать в пабы.)

Случались дни, когда он не мог разговаривать с Элис, потому что она была немыслимо далека от его смен и от дежурств, – верила, что люди в целом добры. Она пела на кухне, но расстраивалась и переживала, когда получала по почте благотворительные листовки о жестоком обращении с животными. Что тут скажешь?

Да. Временами он носил шляпу.

Он раскрыл много дел и выбросил их из головы.

Но были и другие – открытые, как дверь зимой, и Джейсмон до сих пор чувствовал, как от них тянет стужей.

Вот например: двадцатилетний парень, Фредди Клюжек, пришел к другу на вечеринку, которая проходила в пабе, в зале для мероприятий. Второй этаж. Камера скрытого наблюдения, установленная на лестнице, ведущей к этой комнате, зафиксировала Фредди с двумя приятелями и подарком в руках.

Когда вечеринка окончилась и зажегся свет, друзья стали искать его, но напрасно. Ничего особенного – ушел пораньше, потому что слишком устал или много выпил. Спустя два дня его девушка забила тревогу. Оказалось, после праздника его никто не видел. Записи видеонаблюдения легли на рабочий стол Джейсона, как долгожданное приглашение. Все сотрудники собрались вокруг и, вытянув шеи, жадно вглядывались в экран – выявляли детали. Семьдесят два часа провел Джеймсон, отслеживая каждого, кто поднимался по этой лестнице в тот день, и все они спустились обратно, кроме Фредди Клюжека. Особенно Джеймсона волновал подарок. Он тоже бесследно исчез. Следователь чувствовал себя очень нелепо, объясняя отцу Фредди, что его сын, по всей вероятности, выбрался из помещения через окно с коробкой в руках, но другого объяснения не нашлось – к тому времени каждую стену заведения разве что не разобрали на части, а хозяина паба уже тошнило от полиции и детективов.

Или другое дело: пятилетний ребенок вскарабкался на подоконник на третьем этаже и выпрыгнул. Джордж Каспер не умел читать и писать, к тому же был практически немым. Не мог, по словам его учителя, даже переворачивать страницы в книге, лишь смотрел на них, как на что-то мертвое и плоское. Любил птиц, как сообщила его мать. И дала случившемуся такое объяснение: Джордж придвинул стул к окну, чтобы рассмотреть их ближе. Сорвался с подоконника – перепачканный Икар, полуголый, неспособный даже закричать.

– Какой именно стул? – спрашивал Джеймсон, но мать не смогла вспомнить; она якобы отодвинула его, чтобы выглянуть из окна и посмотреть на распластанное на земле тело. Джеймсон попробовал на вес все три стула в этой квартире – ну не мог этот щуплый ребенок сдвинуть с места ни один из них. В комнатах обнаружилась настоящая какофония ДНК: мальчик побывал везде и всюду. Во всех постелях были следы всех проживающих в квартире; эксперты даже анализ собачьего дерьма сделали по ошибке.

Джеймсон не знал точно, как так получилось, что ребенок упал на бетон, но, глядя на его родителей, заподозрил: они не просто недоглядели – они проявили жестокость.

Действия, которые он предпринял дальше, нельзя назвать профессиональными. Те месяцы стали самыми гнусными за всю его карьеру. В джинсах и рубашке Джеймсон прохаживался под дверью их квартиры по вечерам, после работы – слушал, что у них там происходит. Однажды последовал за отчимом мальчика в паб и выпил там шесть порций виски – шесть! – надеясь услышать что-нибудь, прежде чем всех посетителей попросят сделать последний заказ.

– Где ты был? – пробормотала Элис, когда он вернулся: запах табака, одежда, которую он стаскивал с себя в темноте, шуршала не так, как шуршала обычно его рабочая форма.

Однажды Джеймсон наткнулся на мать мальчика во дворе перед домом. Она несла сумки с покупками, а живот ее выглядел набухшим. Свернуть с дороги он бы не успел, поэтому просто улыбнулся ей – она сперва отвела взгляд, затем оглянулась.

– Вы же полицейский? – Она искала глазами форму или хотя бы значок.

– Да-да, просто патрулирую в штатском. Как поживаете?

Он взял у нее пакеты и поднялся с ней по лестнице. Она сказала, что будет очень рада снова стать матерью. Они такие милые, когда рождаются, – как щеночки.

– У вас есть дети? – спросила она, и он ответил, мол, нет, но он надеется, что когда-нибудь будут. Пожелал ей удачи.

В ту ночь он лег в постель не раздеваясь. Элис проснулась от того, что он плакал. От его рыданий сотрясался матрас. К тому моменту они уже пять лет как пытались завести ребенка. Он схватил жену в охапку – или это она схватила его, – осушил лицо, уткнувшись ей в волосы. Что толку сетовать на несправедливость жизни – и они давно решили этого не делать, но иногда…

Они могли найти себе сотню других занятий, да и у младшего брата Элис было три дочери, так что Джеймсоны часто присматривали за девочками. У старшей из них день рождения совпадал с днем рождения Грега; когда ей исполнялось десять, он потратил целый день, чтобы к семейному празднику установить садовый батут и привязать воздушные шарики к ножкам стульев. Это оказалось так утомительно, что, закончив, Джеймсон повалился на коврик. Элис стояла в дверях кухни с чашкой чая в руках и смеялась.

– Проще или сложнее, – спросила она, – чем собирать мебель по инструкции?

Она оставила чашку на пороге и, минуя его, вскарабкалась на батут. Запрыгала, рискуя упасть, с одной ноги на другую.

– Не смеши людей, – сказал он.

– Да ну, брось!

Они держались друг за друга, визжали и выдохлись в считаные секунды.

Всем очень понравился батут – для ребятишек, приходивших к ним в гости, он какое-то время неизменно становился центром внимания.

Когда девочки подросли, компания взрослых стала им не нужна, батут заржавел и каждую осень покрывался новым слоем опавших листьев.

Дело Грейси попало к Джеймсону, когда ему исполнилось пятьдесят. Был январь. Шляпу он давно уже не носил. Они с Элис только что вернулись с работы и снимали новогодние украшения. Этот процесс почему-то напрягал его, хотя наряжать дом в декабре ему нравилось. Разбирать елку, аккуратно укладывать игрушки обратно в коробки – для кого это все?

Они сели ужинать. Элис рассказывала о больничных делах, о новом парне их племянницы, о самом ужасном вызове за сегодня – и вдруг раздался телефонный звонок. Его просили срочно вернуться на работу – на совещание по новому делу.

Криминалисты прислали фотоснимки внутренних помещений дома, и главный инспектор «провел» их по всем комнатам.

Вот – тело отца. Здесь, в кроватке – мальчик Г; девочка Б и мальчик Б обнаружены в первой комнате наверху – прикованными. Криминалисты проведут раскопки в саду и исследуют фундамент дома, но это займет много времени. Дети, исходя из характера их травм, распределены по разным больницам; все они истощены, и все, за исключением двух мальчиков, находятся в критическом состоянии.

Семеро детей.

Джеймсон разглядывал снимки – комнаты разные, но везде одно и то же. Грязные ковры, мокрые матрасы, мешки с гнильем.

Он представил Элис – как она в своих очках для телевизора съежилась на диване.

– Звучит ужасно, – проговорила она перед тем, как он ушел. – Я тебя дождусь.

– Не нужно, Элис.

– Я все равно дождусь.

Главный инспектор сказал: у них две главные задачи. Первая – это сохранить улики; вторая – собрать показания свидетелей. Как это произошло; когда детей видели в последний раз; кто их друзья; где их родственники. Медицинские отчеты будут готовы завтра. Мать задержана. Нашлась их тетя, и она, кажется, хочет поговорить.

– Беседовать с детьми пока нельзя, – добавил он, и Джеймсон понял, что этот пункт вызывал разногласия и мнение их начальника было иным.

Джеймсону поручили побеседовать с Пэгги Грэйнджер.

– Через некоторое время вы сможете заняться девочкой А. Детский психолог уже изучает ее дело. Доктор Кэй. Не знаете ее? Молодая, но впечатляет. Мне уже приходилось с ней работать. Некоторые считают, что у нее новаторский подход.

– Девочка А, – повторил Джеймсон. – Та самая, которая сбежала?

Домой он вернулся за полночь.

Элис лежала на диване, горела лампа, а рядом, на ковре, стояли две чашки чая.

– Говорили мне: «Не выходи за полицейского», – пробормотала она. – И ведь были правы.

Джеймсон знал, что она думала об этом весь вечер, подыскивала слова, которые заставили бы его улыбнуться. Он приподнял ее ноги, сел на диван и положил их себе на колени.

– Мне как будто сто лет, – произнес он.

– А выглядишь на все двести семь… Ну как?

– Ужасно.

Элис потянулась, взяла кружку и подала ему.

– И негодяй уже мертв.

– Мне жаль, – сказала она.

– Помнишь, я плакал иногда по ночам? – спросил он. – Я всегда думал, что виной всему те ужасы, которых я насмотрелся. Все худшее, на что только способен человек…

– Ш-ш-ш. Не нужно, не…

– Так вот, – продолжил он. – На самом деле причина не в этом. Я плакал от облегчения, от благодарности. Понимаешь? За нас, за то, как мы живем.

В последующие месяцы он хорошо узнал доктора Кэй. Они вместе провели много часов в больнице, слушая истории худенькой, израненной девочки.

Бывали дни, когда ему становилось трудно даже смотреть на эту девочку и вместо этого он разглядывал свои записи или значки на экранах медицинских приборов – незнакомый, непонятный ему цифровой язык. Но девочка становилась все крепче, и, когда он начинал сомневаться в методах доктора Кэй, в ее выборе того, что озвучить, а о чем умолчать, психолог всегда напоминала ему об этом.

– Девочке А с каждым днем становится лучше, – говорила доктор Кэй. – Она мысленно уходит от того дома все дальше и дальше, и гораздо быстрее остальных. Вы разве не видите?

– Вижу, конечно.

– Тогда позвольте мне продолжать свою работу.

Когда все улики собрали и допросы завершили, его перекинули на другие дела, но он часто спрашивал о детях Грейси и не переставал следить за ходом их дела.

Однажды поздним вечером, когда он уже заканчивал работу, к нему пришла доктор Кэй. Была весна, бледный вечерний свет проскальзывал сквозь жалюзи. Он собирал сумку и уже представлял свою кровать: как она пахнет, постельное белье на ней, немного протертое, как он любил.

Тут же в памяти всплыли кровати на Мур Вудс-роуд. Доктор Кэй ждала его, сидя на дешевом пластиковом стуле, каждый штрих ее образа выпадал из окружающей обстановки: мягкость свитера, очки – «кошачьи глаза», сложенные на коленях руки с гламурным маникюром.

– Привет, Грег. – Она поднялась, чтобы обнять его.

– Кофе? – предложил он, и доктор Кэй кивнула, хотя они оба знали, что этот кофе она так и не выпьет.

Он провел ее в одну из комнат для допросов. Стоящие у стола стулья стояли в хаотичном порядке, как будто комнату покидали в спешке.

– Будь как дома, – сказал Джеймсон.

Стоя у кофемашины, он понял, что боится. Он готовился увидеть Кэй снова только в зале суда, на слушании дела Деборы Грейси. Джеймсон вытащил напиток, прежде чем аппарат закончил работать, и горячая вода обожгла ему руку.

– Как там они все? – спросил он, вернувшись. – Нормально?

Он поставил кофе на стол, доктор Кэй взяла один из теплых стаканчиков и ответила:

– Нормально. Ты, конечно, читал газеты: «О нынешнем местонахождении детей ничего не известно».

– Значит, их уже усыновили, – сказал Джеймсон. – А больше людям ничего и не нужно знать.

Он поднял свой стаканчик и произнес:

– Надеюсь, теперь они будут жить долго и счастливо – все без исключения!

– Одно исключение все же есть, – заметила доктор Кэй.

Она выдохнула и прикрыла глаза руками. Он придвинулся.

– Я решилась к тебе обратиться только из-за тех слов, которые ты говорил мне прежде. О том, что некоторые принимают как данность. О том, чего вы с женой, возможно, хотели бы.

Она прикрыла глаза, чтобы не смотреть на него. Лицо ее под ладонями выражало глубокую усталость, но в то же время решительность. Она точно знала, что делает.

Сейчас ему шестьдесят пять, и телефон снова звонит.

Джеймсон в саду, изучает воскресную газету. Элис лежит на траве и просматривает рубрику о путешествиях.

– Тебе ближе идти, – говорит она.

Он, ворча, поднимается, собирает телеса, вытряхивается из шезлонга. Считает звонки и сознает, что стал еще медлительнее. С каждым годом он добирается до трубки все дольше и дольше.

– Алло? Алло, Папа? – говорю я.

– Лекс! Мы волновались.

* * *

Далила всю неделю игнорировала мои сообщения, и приветствие в ее голосовой почте сначала звучало таинственно, а затем и вовсе язвительно. Таким образом, вторая половина воскресного дня в Лондоне у меня освободилась, а выбор, чем заняться, оказался невелик. На улицах еще было тихо, хотя любители выпить с утра пораньше уже собирались за столиками, залитыми солнцем. За затемненными витринами я видела, как официанты вытирают столы, моют полы – выходить наружу они желанием не горели. Недопитое пиво и остатки еды уже тухли. Канализационные люки испускали горячий, влажный пар; на такой жаре город не мог скрыть подноготную. Я купила кофе, села в сквере Сохо и позвонила домой.

Папа хотел, чтобы я приехала хоть ненадолго.

– Не знаю, как на тебе скажется общение с семьей, – сказал он.

Старый спор, который начинался вновь и вновь, и поводом могло послужить все что угодно. Весь прошлый год Папа убеждал меня, что не нужно ехать на свадьбу Итана.

Когда родители меня удочерили, они переехали как можно дальше от Холлоуфилда. И хотя Мама уверяла, будто ей всегда хотелось жить поближе к морю, я подозревала, что они просто планировали увезти меня из тех мест. Мое прошлое представлялось им заразой, от которой мои братья и сестры еще не вылечились, – общаясь с ними, я могла подхватить ее снова.

– Я приеду.

В Сассексе у них было много свободного времени и неустойчивый интернет, и сейчас они хотели знать все: про Нью-Йорк, как прошли выходные с Итаном, чем конкретно будет заниматься компания, специализирующаяся на геномике.

– Приеду, – повторила я, – только не сейчас.

Я рассказала Папе о тюрьме и о разговоре с капелланшей.

– Нужно было отправить ее к тебе. Ты ведь мой соучастник. Помнишь, как мы сжигали письма?

– Конечно, помню. А еще я помню, что это была твоя идея. Знаешь… Зря, наверное, я не поехал с тобой в тюрьму.

– Все нормально. Я справилась.

– Как представлю, что ты была там совсем одна…

– Говорю же – нормально все прошло. Мне нужно еще уладить дела с остальными.

– И что, есть от них какая-то польза?

– Кажется, не особенно.

– Ты разговаривала с Эви, Лекс?

Вот опять – все то же стремление оградить меня от остальных.

– Допустим. И что?

Я знала, что он не ответит.

Разговор подходил к концу, а прощаться всегда следует только на хорошей ноте.

– Послушай, если ты не можешь сейчас приехать домой, поговори хотя бы с доктором Кэй.

– Не думаю, что в этом есть необходимость.

– Может, нет, а может, идея не так уж плоха.

Я вспомнила, что говорила Девлин, когда ей предлагали сделать что-то, чего она сама не хотела: «Спасибо за ваш вклад». Вежливое безразличие действовало эффективнее, чем отказ или возражение. Я представила отпечатки Папиных пальцев на телефонной трубке, ужас, который терзал его, пока он гадал, почему же я ему не звоню.

– Я подумаю, – сказала я. – Обещаю.

Вернувшись в номер в «Ромилли Таунхаус», я позвонила Оливии.

– Я на работе, – сказала она. – И в ужасном настроении.

– Что так?

– У нас отключили кондиционеры на выходные. И кто только додумался до этого?!

– Приходи ко мне в гостиницу, – предложила я. – Здесь есть ванна.

– И кондиционер?

– И он тоже.

* * *

Я познакомилась с Оливией в тот же день, когда приехала в университет. У нас была одна ванная на двоих.

Она относилась к тому типу людей, которых замечаешь сразу же, даже если они сидят в противоположном углу бара и с кем-то болтают.

Я заселилась в общежитие раньше нее. Папа помогал мне затаскивать вещи в комнату. Он выглядел старше других отцов.

– Давай я буду вынимать вещи из машины, – предложила я, – а ты заноси их в вестибюль.

Я потратила полдня, выбирая себе покрывало в общежитие; мамины варианты отклонила, называя их то подростковыми, то старомодными, то цветастыми, то «тетушкиными», то просто страшненькими. В итоге остановилась на темно-синем, с вышитыми созвездиями и месяцем. Сейчас оно тоже казалось мне убогим. Я разгладила его трясущимися руками: кровать стояла в углу – каждое утро я буду просыпаться, лежа головой к окну.

– А можно передвинуть кровать к другой стене? – попросила я.

Мы сделали перестановку. Папа сел на стул, держась за спину, и вытащил из кармана список.

– Мама велела, – проговорил он и покачал головой. – Давай-ка проверим. Бандаж на колено?

– Есть.

– Продукты?

– Есть.

– Маскарадный костюм?

Нас предупредили о праздниках, которые планируются в первые недели семестра, и сказали, какая одежда понадобится.

– Я упаковывала, – ответила я.

– И ты пойдешь на праздник?

– Посмотрю, как все пойдет, пап. Ты можешь уже ехать.

– Ну ладно. – Он обнял меня, поцеловал в лоб. – Обещай, что сходишь на приветственный фуршет, Лекс.

– Обещаю.

На приветственном фуршете подавали чай и сквош[20] – не особо «приветственные» напитки. Старшекурсник, задачей которого было помочь нам освоиться, задал мне пару вежливых вопросов: откуда я, что буду изучать, как провела лето. Девчонка в джинсовке за его спиной что-то сказала, и все разразились хохотом. Я извинилась и ушла к себе – принять душ и подготовиться к первой неделе лекций.

Прошло пять дней. В тишине новой, странной комнаты, нарушаемой доносящимися через парк звуками из административного корпуса, они показались мне очень долгими.

Я сидела за столом, читала о старых нормах права, как вдруг раздался легкий стук в дверь. Я подкралась на цыпочках и глянула в замочную скважину – там, прислонившись к стене и скрестив на груди руки, стояла та самая девчонка в джинсовке. Она постучала раз, потом другой и, озадаченная, повернулась, чтобы уйти.

Я открыла.

– Привет! – сказала она. – Может, это и не лучшее начало знакомства, но у нас с тобой общая ванная. – И она протянула мне худенькую руку.

У нее были вампирские клыки, неровные ямочки на щеках, но они не портили ее красоту, и это всякий раз, как я смотрела на нее, удивляло.

– Этот приветственный фуршет, – сказала она, – был не очень.

Оливия изучала экономику. Весь прошлый год она проработала няней в семье директора австралийской нефтяной компании; там она поняла, что счастья за деньги не купишь – и на самом деле это чистая правда. Одна из девочек в самый первый день напугала ее, сказав, что дольше недели она не продержится.

– И что? Через год она ревела – не хотела, чтобы я уезжала. Победа, можно сказать!

В общежитии она уже познакомилась с парнем, который жил прямо под нами; его звали Кристофер, он изучал архитектуру. Мама прислала ему брауни для всех соседей по этажу, и он пришел в ужас. Когда Оливия заходила к нему в комнату, он как раз лихорадочно запихивал их под кровать.

Оливия взглянула на мои вещи, сложенные в кучу посреди комнаты, как будто держать их вот так было надежней.

– Ух ты! – воскликнула она. – Какое классное покрывало!

* * *

Оливия встретила меня в шампань-баре гостиницы и крепко обняла. Очки-авиаторы, костюм и тонкий шелковый шарфик с вышитыми муравьями.

Мы поговорили об Италии, о свадьбе, о torta al testo, которые подавали в полночь.

– По правде говоря, – сказала Оливия, – эта чертова тоненькая лепешка – самое вкусное, что я когда-либо пробовала.

Еще мы поговорили о генеалогии и геномике – в самых общих чертах. Дело Девлин было сугубо конфиденциальным, а Оливия работала в компании, занимающейся новаторскими инвестициями.

– Мой отец сдавал такой текст. Кризис среднего возраста и все такое. Кажется, он выяснил, что мы все из Уэльса – оттуда, где живут наши бабушки и дедушки.

Потом мы обсудили погоду и где лучше шопинг – в Лондоне или Нью-Йорке.

– А их лесть тебя не раздражает? – спросила Оливия.

Наконец, после того как нам налили в четвертый раз, Оливия не выдержала:

– Твоя мать… Ох, Лекс, не буду притворяться – я не знаю, что тут можно сказать. Но… все-таки это она произвела тебя на свет. – Оливия подняла свой бокал. – Так давай же выпьем за это!

* * *

Поначалу я все время порывалась рассказать Оливии и Кристоферу о себе.

Багровыми октябрьскими вечерами мы сидели в университетском баре или в парке, и слова так и подкатывались к горлу, отдавая желчью. Они знали, что у меня приемные родители и что я старше, чем полагается.

Мне интересно, почему тогда они не расспрашивали меня обо всех моих странностях: о нашей с Эви фотографии на тумбочке у кровати, о моем настойчивом желании принимать душ в самый неподходящий момент, о моих отлучках в Лондон раз в две недели – я гуляла по Фицровии[21] с ее строгими таунхаусами и радужными конюшнями и встречалась там с доктором Кэй.

Интересно, обсуждали ли они между собой, стоит ли меня расспрашивать? А может, даже – с какого вопроса лучше начать, чтобы получить самый полный ответ?

В любом случае даже если они обсуждали мои странности, то в итоге решили, что со мной этот вопрос поднимать не стоит. Семестр шел, и моя история стала чем-то вроде имени незнакомца – наступает момент в общении, после которого уже неудобно спрашивать «Как тебя зовут».

Впервые я упомянула о Матери и об Отце, когда мы уже учились на последнем курсе, – и то лишь потому, что меня вынудили к тому обстоятельства.

Наступил конец октября – Хэллоуин: праздничные ужины, вечеринки. С Фенских болот каждый вечер просачивался туман – грандиозная забава осени. Мы с Оливией надели старые костюмы мертвых сестер-близняшек из «Сияния», которые в том году прошли на ура: бледно-голубые платья, гольфы, которые мы нашли на распродаже под названием «Назад в школу». В бар колледжа мы вошли с серьезными лицами, и к нам обернулся Кристофер. Из черепа у него торчал пластиковый нож.

Там уже все собрались, из музыкального автомата звучал Thriller. Новый парень Оливии крутился вокруг нас. Он пришел с приятелем, которого я знала по университетскому беговому клубу и который мне нравился.

Стемнело, как нам показалось, рано, вечер пролетел слишком быстро. Совсем скоро, в весеннем семестре, нам нужно будет готовиться к экзаменам, и времени на такие вот праздники совсем не останется.

Мы вышли из бара позже и пьянее, чем планировали быть, и через внутренний двор направились к воротам колледжа. Над травой расползался туман; свет, падавший во двор сквозь него, причудливо искажался, и казалось, будто из окон кто-то выглядывает.

На полпути к воротам прямо перед нами я услышала шаги. Из тумана вышла компания в причудливых костюмах. Йен Брэйди, прическа, костюм – все как полагается; и заторможенная Майра[22] рядом с ним. О. Джей Симпсон[23] – худенький, маска вместо лица, черная перчатка – совсем неподходящая – свисает с руки. Шипман[24] – с поддельной бородой и в настоящем больничном халате. И позади всех мои Мать и Отец. Ее белые-белые волосы – парик, косо сидящий на голове паренька, – и нелепое серое платье, которое было на ней, когда ее арестовали. На снимке из полицейского досье платье соскользнуло с плеча, и тень от ключицы падала на него косой чертой – эту деталь парень упустил.

Отец – не похож еще больше. Им нарядился самый высокий мальчик в компании, но роста ему все равно не хватало. Стрижка слишком аккуратная, а глаза слишком добрые. Винить его в этом, конечно, не стоит.

– Вкус у ребятишек что надо! – сказала Оливия, когда они прошли мимо нас.

Пластиковый стаканчик выпал у меня из руки. Туман густел, и я уже не различала ни Оливии, ни Кристофера, ни даже своих собственных рук.

– Лив, – позвала я, все еще считая, что потихонечку справлюсь сама и никто ничего не заметит, хотя уже стояла на коленях, а трава под пальцами была мягкой и мокрой. «Тед Банди»[25], которого я знала по юридическому обществу, помог Оливии дотащить меня до комнаты. Своего парня она отправила прочь, принесла два стакана воды и улеглась рядом со мной, на звездном небе.

– Развеселый, однако, получился ужин, – сказала она. – Дебилы и Убийцы. Хотя чертовски жутко, конечно.

Она повернулась ко мне лицом, но я так и лежала на спине, вглядываясь в трещины на потолке, пытаясь проследовать за ними взглядом от одной стены комнаты до другой.

– Итак, – продолжила она, – что это было?

– Не знаю, наверное, перебрала.

Оливия фыркнула:

– Да ну, брось, Лекс! В самом начале вечера? Послушай, я никогда не спрашивала – много такого, о чем я и не хотела спрашивать. Я думала, придет время и ты расскажешь сама. А может, и не расскажешь, не знаю. Мне, в общем, все равно. Но для тебя будет лучше, если расскажешь.

Я почувствовала, как слова подкатывают к горлу, совсем как в первые дни нашей дружбы.

– Если я расскажу… Ты можешь пообещать мне, что, какие бы вопросы у тебя ни возникли и что бы ты ни подумала, мы никогда не будем к этому возвращаться?

– Ох, Лекс! – ответила Оливия. – Ну конечно же, я обещаю.

– Может быть, ты помнишь о Доме Кошмаров? Тебе тогда было около тринадцати …

* * *

С той минуты, как мы покинули «Ромилли Таунхаус», вечер набрал обороты. Оливия состояла в обществе любителей виски, собирающегося в баре неподалеку, Кристофер пришел прямо туда. Его парень пробовал себя в стендапе, и он не мог на это смотреть – наша встреча как раз стала отличным поводом пропустить вечернее шоу.

– Не то чтобы он был так уж плох, – объяснял он нам. – Это просто я на грани. Я все время жду, что кто-нибудь из зала начнет ему хамить. Если это случится, мне ведь придется повалить его в буквальном смысле – прямо на чертов пол.

– А может, тебе стоит поупражняться в остроумии и затыкать словами? Это куда безопаснее.

– Над этим я тоже работаю, – ответил Кристофер и вздохнул. – И все-таки мне больше нравилось, когда он был бухгалтером, самым остроумным на свете.

– Не такой уж он и остряк, – заметила Оливия.

– Она не в настроении, – пояснила я. – Спроси ее о кондиционерах.

– Мое настроение уже улучшилось. Я просто не могу представить его на сцене.

– Вы обе бокалов на сорок впереди меня, – сказал Кристофер и заказал нам всем еще выпить. – Не знал, что ты любишь виски, Лив.

– Да я, в общем-то, не фанатка виски. Мне просто нравится, что есть место, где можно кого-нибудь подцепить. Всегда должно быть такое место, где можно кого-нибудь подцепить.

– Да-да. Именно в таком месте, как это, особая атмосфера.

Только один посетитель был в баре кроме нас – пожилой мужчина в твидовом костюме, про которого Оливия, как только мы пришли, спросила: «Он там живой вообще?»

– Ну ладно-ладно, всегда должно быть место, где для тебя точно найдется стул. Расскажи нам про Нью-Йорк, Лекс.

– Я переехала в дом, – сказала я. – В тот самый, в стиле лофт. Он огромный и у воды, в Бруклине. Но живу с соседями.

– Я бы не смогла делить с кем-то жилье.

– Там только я да старушка, хозяйка лофта. Пространство разгорожено ширмой, правда, она иногда падает. Хоп – и вот она, старушка, лежит в постели или смотрит документальный фильм. Ее зовут Эдна.

– Эдна явно тебя обирает, – заметил Кристофер.

– Точно. Потрать еще немного денег и найди другое жилье, Лекс.

– Да мне, в принципе, это неважно, – ответила я. – Она довольно спокойная, а меня все равно часто не бывает дома.

– Бросай эту Эдну и возвращайся в Лондон.

– А я и так здесь.

– Ты должна остаться на мой день рождения! – сказала Оливия. – Это будет нечто. Все-таки двадцать восемь. Хочу с размахом отпраздновать день, через два года после которого я превращусь в старую и больную женщину.

– Я выжата как лимон, – ответила я.

– Нью-Йорк сам по себе – отличное оправдание, а усталость – нет, – покачала головой Оливия.

Бармен собрал бокалы.

– Какой сорт вам понравился?

Нам давали дегустационные аннотации, но мы их так и не прочли.

– Мне понравились все, – заявила Оливия. – Но вот этот больше всех.

– Как там Джей Пи? – спросил Кристофер.

– А что с Джей Пи?

Кристофер взглянул на Оливию. Опасная тема.

– Собираешься с ним встречаться?

– Навряд ли у меня будет время, – ответила я. – Я работаю на психопатку.

– Он спрашивает о тебе всякий раз, когда мы с ним где-нибудь видимся, – сказала Оливия. – Это так мило. Я говорю ему, что у тебя все просто прекрасно. Рассказываю, какая ты красивая и состоятельная.

– Спасибо, Лив. Честно говоря, я о нем почти не думаю. Так, вспомнила – и сразу же забыла. В общем, все нормально.

– Если хочешь что-нибудь узнать, я могу помочь.

– Я очень хочу больше об этом не разговаривать.

Мы еще попытались попасть в джаз-клуб «Ронни Скотт» на ночное шоу. Но по воскресеньям их, как оказалось, не устраивали, и клуб уже закрывался.

– Идите домой, ребята, – предложил нам швейцар.

Кристоферу нужно было к своему парню – стендап прошел не очень хорошо. Я умоляла Оливию поехать ко мне, чтобы еще посидеть.

– Ноль пятнадцать. – Она подпрыгнула, взглянув на свои часы. – Мне пора, Лекс. Уже давным-давно пора.

Когда пришло такси, она забралась в салон, улеглась на заднее сиденье и посмотрела на меня снизу вверх через открытое окно.

– Какой-то жаркий денек, – сказала она и добавила смеясь: – Неужели сегодня воскресенье?

– Как будто вечер четверга[26].

– До встречи, подруга, до встречи!

Таксист, которому надоело нас слушать, начал выруливать.

Оливия села и взмахнула рукой:

– Лондон! Ну разве он не прекрасен?! – воскликнула она.

Я кивнула. Да, хорошо вновь оказаться в этом городе.

Такси влилось в ночной поток машин. Еще некоторое время я стояла на обочине, вспоминая мужчину, который был у меня после Джей Пи и с которым мы познакомились онлайн. Обычно мы встречались с ним в Мэрилебоне, совсем недалеко отсюда. Я часто вспоминала его в Нью-Йорке, когда впадала в апатию. Нет, это плохая идея. Исходя из того, что я знала, он, скорее всего, уже женат. Мимо темных окон и дверей закрывшихся ресторанов я направилась в свой отель.

Посреди моего номера стояла ванна, до которой я так и не добралась за всю прошедшую неделю. Я села прямо на кафельный пол, смотрела, как она наполняется. Погрузившись в воду, я взяла телефон. Сообщение от Итана: «Школа Уэсли выиграла в крикет». И он, как всегда, был рад меня повидать. Написано, как будто он из совсем другого времени. Я прищурилась, глядя на экран, и написала в ответ: «Отличные новости!» И, поскольку была пьяной и расслабленной, добавила: «Гондурас?»

И последнее задание на сегодня. Я нашла нужный номер, и вновь – задыхающийся голос из автоответчика, как будто она в слезах или только что проснулась.

– Далила, черт тебя подери! Почему ты не перезваниваешь?!

* * *

Врач осмотрел Мать спустя более чем неделю после рождения Итана. Первые несколько дней, воодушевленная, она воспринимала боли как должное. Лихорадка, начавшаяся на седьмой день, напугала ее. Не сводя глаз с Отца, она читала молитвы, умоляла его сделать что-нибудь. Он сдался на десятый день, когда ее трясло уже так, что она не могла держать Итана на руках, – должно быть, мало молилась.

Когда инфекцию вылечили и разрывы зашили, врач проинформировал родителей о том, что если они захотят еще детей, то вероятность осложнений будет очень велика и Матери следует рожать только в больнице. С этим врачом наш Отец считался: сильный, уверенный в себе человек, с которым особо не поспоришь.

Я не помню рождения Далилы, потому что была тогда слишком маленькой, но зато я хорошо помню, как мы приехали в больницу, когда родилась Эви, – вечером, в канун Нового года. Отец оставил нас у сестры Матери, той самой Пэгги – она уже вышла замуж за парня из своей школы и на свадьбе была беременна. Ей повязали на талии шифоновый бант, и до тех пор пока молодожены не вернулись из свадебного путешествия, все делали вид, что ничего не заметно.

Когда родилась Эви, у Пэгги уже росло двое шумных, хулиганистых мальчишек – один возраста Итана и второй постарше; она проводила дни, прибирая дом, который купил ее муж. Тони Грэйнджер работал в Манчестере агентом по продаже недвижимости, и дома бывал очень мало. Итан звал его «человеком без лица», потому что всё, что мы видели, – это как его темно-синий костюм и начищенные туфли, мелькнув, исчезают в одной из комнат их огромного белого дома.

Итан обожал изводить кузенов, как некоторым детям нравится изводить домашних питомцев. Он рассказывал им всякие байки: если они смогут задержать дыхание под водой на одну минуту, их примут в некое тайное общество, в котором он состоит сам; в их городе серийный маньяк охотится на спящих мальчиков, и единственный проверенный способ избежать нападения – не смыкать глаз три ночи подряд. Он мог взять сокровища Бенджамина из его комнаты, подложить их под кровать Майклу и преспокойно ждать неизбежного скандала. Или, пока никого из взрослых нет поблизости, нарочно спихнуть со стола стакан одного из мальчишек, а потом, жуя, сказать: «Ты такой неуклюжий, Бенджамин!» И худенькому Итану, который был к тому же младше и которого неизменно поддерживала я, всегда верили.

Когда Отец пришел из больницы, чтобы забрать нас, мы как раз укладывались спать. Мы с Итаном передрались из-за того, кто будет читать историю на ночь, и Пэгги решила, что все будут читать по очереди, начиная с самого старшего: Майкл, Бенджамин, Итан и я. Трехлетняя Далила, жутко надоедливая, бегала из комнаты в комнату, довольная тем, что ее не укладывают спать.

Мы читали потрясающую книжку о пиратах – гораздо более захватывающую, чем все отцовские истории, даже если ее читать так, как Майкл – монотонно и высокопарно. Итан при этом выпучивал глаза: «Александра – и та читает лучше!»

Я волновалась оттого, что мне предстояло читать перед всеми, и по мере того, как Итан приближался к концу своего отрывка, сердце у меня билось все чаще. Я и вправду читала лучше Бенджамина, а может быть, даже лучше Майкла, и у меня, наконец, появился реальный шанс это доказать. Я откашлялась, вырвала книгу из рук Итана, и тут Отец постучал в дверь.

– Снова девочка, – сообщил он Пэгги и позвал нас.

– Чарльз, сейчас восемь, – сказала Пэгги. – Они уже в пижамах. Пусть переночуют здесь.

Итан и Далила уже стояли возле Отца, я же продолжала сидеть на диване с книгой в руках.

– Сейчас моя очередь. Моя очередь читать!

– Александра, идем!

– Все равно посетителей уже не пускают, – сказала Пэгги. – Ничего страшного, если они познакомятся с сестренкой завтра.

– Мне решать, когда они познакомятся с сестрой. Александра, ну-ка пойдем!

– Всего две страницы осталось!

Итан взглянул на Отца и тоже сказал:

– Идем, Александра.

– Но сейчас же моя очередь!

Отец выпустил руку Итана, отодвинул Пэгги в сторону, вошел в гостиную прямо в ботинках и схватил меня. Я все еще держала книгу, он легко вырвал ее у меня из рук, а потом швырнул в стену. Поверх его плеча я увидела неглубокие грязные следы, оставшиеся на кремовом ковре, и Пэгги, стоявшую с детьми в ярко освещенном холле, который в ночное время казался меньше, чем был на самом деле.

В машине, пока мы ехали, Отец объяснил, что Мать вскрыли. Ребенок занял неправильное положение. Врачам пришлось сделать разрез, чтобы достать его.

Я смотрела на Итана, надеясь, что он все разъяснит мне, но он и сам мало что понимал. Далила расплакалась.

Когда мы подъехали к больнице, я не хотела выходить из машины. Мне представлялось, как Мать лежит на холодном серебристом столе, ее живот распорот и видно, как функционирует каждый ее орган, словно механизмы в циферблате дорогих наручных часов. Из внутренностей выползает младенец, весь скользкий от крови.

На парковке я нащупала руку Итана, ожидая, что он будет смеяться надо мной – в восемь лет он считал себя взрослым для таких жестов. Однако он взял мою руку и сжал ее в ответ.

Конечно же, все оказалось не так, как я представляла. Мы шли по пустынным, ярко освещенным коридорам, читая названия отделений на ходу. Медсестра в родильном проводила нас к Матери. Она разговаривала с нами осторожно, как с ранеными, злобными зверушками.

Мать спала на кровати, целая и невредимая. Рядом стояла пластиковая колыбелька, в которой лежал младенец.

Отец не стал глядеть на ребенка. Он коснулся волос и лица Матери, желая ее разбудить; увидев его, она улыбнулась. Итан, Далила и я окружили колыбельку.

– Мне она не нужна, – сказала Далила.

– Ты еще не доросла! – воскликнула я. – Даже до того, чтобы ее увидеть.

Девочка спала. Я приподняла пальцем одну из ее маленьких безупречных ручек.

– Она так похожа на Александру, – произнесла Мать, и в моей груди разлилась странная, беспричинная гордость. Эта девочка стоила моей очереди читать.

Моя сестра, которая так на меня похожа. Настанет день, когда я буду читать для нее.

– Эту мы назовем Эва, – сказал Отец.

Далила так и не изменила своего отношения к Эви. Почти четыре года она была самым младшим ребенком в семье и теперь воспринимала Эву как захватчика, как злобного придворного, пробравшегося в ее королевство в теле младенца.

Эви должна была спать в комнате Далилы, но ничего хорошего из этого не вышло. Далила забирала себе ее пеленки, устраивала в кроватке ловушки. Так, однажды она подложила туда вилку, затем мои школьные цветные карандаши, щипчики с туалетного столика Матери.

– Это подарочки для малышки, – оправдывалась она.

А потом в доме произошло переселение: отныне я спала в детской, рядом с Эви, а Далила переехала в комнату к Итану.

Далила всегда выходила сухой из воды, но не потому, что она была хитра, как Итан. Ей оттого все сходило с рук, что она была красивой, как Мать. Неоспоримый факт, подобный тем, какие обсуждал с учениками мистер Грегс; со временем я с ним смирилась.

В школе мы обязательно фотографировались каждый год. Кроме классных нам делали и семейные снимки. Когда Далила в первый раз пришла с нами, фотограф сделал вид, будто роняет камеру.

– Что это за маленькая красавица к нам пришла! – восхитился он. – Ну-ка проходи, сюда-сюда. – И он вручил ей толстого плюшевого мишку, с помощью которого обычно успокаивал капризных учеников. – Сначала несколько кадров только с тобой.

Поснимав Далилу с разных сторон, подальше и поближе, он пригласил в кадр нас с Итаном. Мишку Далила отбросила; я подобрала игрушку с пыльного пола актового зала, но фотограф покачал головой.

– Нет-нет, – сказал он, – это только для самых красивых малышек. Да и ты все равно уже слишком большая.

Эту групповую фотосессию заказали наши родители. Беззаботный Итан, торжествующая Далила и раскрасневшаяся я – гляжу в потолок и очень стараюсь не разреветься. Мать купила дешевую рамку в супермаркете, вставила фотографию и повесила в гостиной так, что она все время бросалась в глаза. Далила, вдохновившись ею, попросила посмотреть другие ее детские фотографии.

– Да мы одинаковые! – воскликнула она и добавила, глядя на меня поверх альбома: – А вот Лекс совсем другая.

– У меня такие же волосы, – возразила я.

– Волосы – да. А лицо – другое, глаза – другие, и руки, и ноги – другие!

В детстве я считала Далилу глупой. Оценки в школе у нее были безобразными.

«Далиле нужно заниматься», – писала ее учительница. Или: «У Далилы нет способностей к этому предмету, ей нужно больше стараться».

Я слышала, как два педагога говорят о ней.

«Это точно не Итан», – сказала одна.

А вторая кивнула: «И не Александра».

Когда Далилу усаживали за уроки, она клала голову на руки и тянулась через весь стол к Отцу:

– Ну почему вместо этого мне нельзя послушать одну из твоих историй!

Сейчас, вспоминая, с каким вниманием она слушала россказни Отца, с каким восхищением разглядывала детские фотографии Матери, сделанные задолго до начала ее Парада, я думаю, Далила была умнее нас с Итаном. Гораздо умнее нас всех.

Какое-то время я ныла, что мне теперь приходится спать в одной комнате с Эви. Меня раздражала Далила и то, что я больше не могу болтать с Итаном по ночам – после того как он поделился с семьей своими знаниями о Диком Западе, школьные дела мы обсуждали только ночью. Наша с Эви детская была завалена вещами, оставшимися от отцовских начинаний в бизнесе: на тумбочке валялся компьютер, блестящими внутренностями наружу; под кроваткой свернулись клубком провода. Но Эви оказалась сдержанным, спокойным ребенком, и скоро я полюбила ее. Как и говорила Мать, она очень походила на меня. Сразу стало ясно, чья именно она сестра. Мне как раз не помешал бы союзник. Вместо того чтобы рассказывать Итану, как прошел мой день, я теперь шепотом разговаривала с Эви через комнату. В коробах Отца нашлась лампа, и, когда учитель разрешал нам брать книги домой, я читала ей вслух, дождавшись, пока дом погрузиться в ночь.

– Она тебя даже не понимает, – говорила Далила.

Но я читала не столько для Эви, сколько для себя. Я брала ее на руки, когда она начинала хныкать, – как раз вовремя, чтобы не дать ей совсем расплакаться, – и скоро поняла, что могу сама ее успокоить. Именно я то и дело прибегала на ее плач. Мать с Отцом все чаще занимались чем-то другим.

* * *

Мой телефон зазвонил среди ночи, с воскресенья на понедельник. Всякий раз, когда я просыпалась вот так – толком не понимая, где я, – мне казалось, что я снова на Мур Вудс-роуд. Много лет назад доктор Кэй разработала для меня план на случай таких внезапных пробуждений. В нем было три пункта: сесть в постели и потянуться вверх; подождать, пока глаза не начнут ясно различать комнату; припомнить как можно подробнее, до мелочей, минувший день. Электрический оранжевый свет фонарей Сохо пробивался в комнату через занавески; ванна и письменный стол выступали из темноты. Вчерашнее платье лежало прямо на туфлях, как будто его хозяйка внезапно испарилась.

Я вспомнила Оливию: как она выпустила свой шарфик в окно, когда такси тронулось с места, – и, улыбаясь, взяла телефон. Всего четыре часа. Я ждала, чтобы звонящий заговорил первым.

– Лекс, столько времени прошло.

– Далила, – сказала я. – Ну, конечно.

– Я в Лондоне, мы можем встретиться. Где ты остановилась?

– Ромилли-стрит, – ответила я. – В «Ромилли Таунхаус». Когда тебе будет удобно?

– Времени у меня немного. Я приеду через час. А может, и раньше.

– Что?

– Я приеду, чтобы встретиться.

– Среди ночи, что ли?!

– Все, давай – до скорого.

Я хотела включить маленький свет, но по ошибке попала по верхнему выключателю. Пинком сбросила одеяло и осталась лежать на матрасе в полнейшем ступоре. Чертова Далила, чертов свет в номере, чертовы ударные, репетирующие сейчас в моей голове, чертово общество любителей виски, чертов наклон земной оси, чертов жаркий Лондон, чертов путь от постели до душа!

Стоя под струями чистой, прохладной воды, я засунула два пальца в рот, затем уперлась лбом в кафельную стену.

Далила.

Перестав дрожать, я открыла окно, села за письменный стол и написала краткое и ясное письмо о том, что она дает согласие на открытие в доме на Мур Вудс-роуд общественного центра, который мы с Эви представляли себе, и на использование денег на это открытие. Графу, где указывалось имя подписанта, я оставила пустой. Я ведь даже не знала, как теперь звали Далилу.

Я заказала два кофе и выпила их.

Она всегда заставляла себя ждать.

Далила появилась спустя два часа после нашего разговора. Позвонила еще раз, чтобы спросить номер комнаты, и минутой позже ее шаги стихли перед моей дверью. Она медлила. Находясь по эту сторону двери, я представляла, как она стоит в пустом коридоре и надевает на лицо подходящую маску.

* * *

Библию Отец держал на прикроватной тумбочке. Он посылал нас за ней всякий раз, когда не мог рассказывать нам истории на ночь. Как и в случае с рассказами о жизни наших родителей, мы боролись и за то, чтобы услышать истории из нашей любимой книги. Мне нравилась «Книга пророка Ионы» – из-за кита. Итан любил «Книгу Самуила» и не любил «Книгу Царств» – в ней упоминался его тезка, но лишь с целью подчеркнуть, что Соломон был намного мудрее него[27]. Далила с готовностью слушала все, что бы ни выбрал Отец, а он обычно выбирал историю поназидательнее. Думаю, она просто скрывала, будто не помнит, какая книга о чем.

По воскресеньям мы надевали неудобные наряды, тесные в поясе, с высокими белыми воротничками, и шагали через весь город вслед за Отцом. Мы шли мимо церквей, наполнявшихся в этот час прихожанами, в том числе и мимо суровой каменной церкви, стоявшей неподалеку от центра, в которой нас всех когда-то крестили, – туда, где начинались промышленные районы, к небольшому квадратному зданию бежевого цвета, похожему на коробок. Над входом висел белый козырек, и на нем кто-то от руки написал: «Добро пожаловать!».

Приход церкви «Гейтхаус» был невелик. Одетые в одинаковые балахоны люди, что-то бренчавшие на гитарах. Мамаши, толпящиеся возле печенья и сквоша, – увидев Отца, они приветственно махали. Малыши, разгуливающие по проходу и то и дело спотыкающиеся. Несколько вдов, слушающих музыку на задних рядах. Одна из них, миссис Херст, была слепой. Ее глаза всегда вглядывались в какое-то далекое прошлое, которое располагалось на высоте метра шестидесяти сантиметров прямо над моим правым плечом. Мы спорили, кому из нас вести ее в туалет в конце службы. Мы говорили, что боимся ее, как дети говорят иногда, будто им страшно, оправдывая этим свою жестокость.

Родители здесь, в «Гейтхаусе», считались уважаемыми людьми. Наше семейство занимало целую скамью, и старухи гладили нас по головам, когда мы проходили мимо.

Какая-то молоденькая мамаша как-то спросила у Итана, не альбиносы ли мы, но он не удостоил ее ответом. Иногда по воскресеньям Отец читал гостевые проповеди, и они пользовались не меньшим успехом, чем проповеди пастора Дэвида. Однажды, когда пастор приболел, Отец взял на себя молитвенную группу, которая собиралась по вторникам, – в итоге она так за ним и осталась.

«СиДжи Консалтинг» он закрыл вскоре после рождения Эви. Причина оказалась проста – ни у кого в нашем городе не было компьютеров; в то время они и во всей стране-то мало у кого имелись. «Первопроходцев убивают, поэтому гонку выигрывают поселенцы» – говорил Отец. Он всегда был религиозным человеком, но кроме этого он был и бизнесменом, и учителем, и привлекательным мужчиной – всегда нравился женщинам. Жизнь Отца представлялась мне в виде круговой диаграммы, которую мы однажды проходили в школе. Со временем прочие составляющие занимали все меньше места – их постепенно вытеснял религиозный сектор.

Все это напоминало театр. Когда в первый раз кто-то рухнул на колени – сраженный, по всей видимости, святым духом, – Итан поймал мой взгляд и сразу отвел глаза. Я почувствовала, как у него затряслись плечи. Во второй раз было уже не так смешно, в третий – еще меньше; а уж когда наш Отец опустился на колени и протянул руки к распятию, как бы ожидая ответных объятий, – нам стало совсем не до смеха. Одна Далила знала, что нужно делать. Она кружилась, танцуя, запрокинув лицо к дощатому потолку и стиснув маленькие кулачки. Священные слезы то и дело скатывались у нее по щекам и падали в волосы.

Именно в «Гейтхаусе» мы впервые встретились с Томасом Джолли. В одно из воскресений, когда мы все по очереди входили внутрь, Мать, схватив Отца под руку, кивнула в сторону незнакомого лысого человека, сидевшего на задней скамье. Я наблюдала за ним во время службы. Он пел не так усердно, как наш Отец или те люди с гитарами, но знал каждое слово, и, когда пастор Дэвид заговорил, он закрыл глаза, весь подался вперед и улыбнулся, обнажив мелкие неровные зубы. В конце проповеди он моргнул и поймал мой взгляд. Я отвела глаза и почувствовала, что его улыбка стала шире.

После службы Отец заторопил нас, чтобы мы быстрее вышли в проход.

– Джолли! – воскликнул он, приветствуя незнакомца как старого, доброго друга. Он что-то шепнул ему на ухо, и тот загоготал.

Мать выстроила нас позади себя торжественной ровной линией.

– Вот это семья! – произнес Джолли, обращаясь к Отцу. – Вот это дети! Я столько о них слышал. – Он пожал мне руку и положил на голову свою ладонь.

Он был худым, но руки его были обвиты мышцами, словно веревками, и все его тело пронизывала едва сдерживаемая бешеная энергия.

– Еще кого-то ждете, да? – спросил он, приложив руки к животу Матери.

Она взглянула на Отца – гордится ли он? – и тоже улыбнулась.

По дороге домой Отец был очень воодушевлен.

– Джолли делает потрясающие вещи, – говорил он. – По всему северо-западу. Он специально приехал, чтобы встретиться с нами. – Отец засмеялся и посадил Далилу себе на плечи. Накрапывал дождик, зонтика у нас не было, и холод пробрался мне под одежду.

На болота наползала осень. Я ускорила шаг, Итан бегом догнал меня. Далила по-прежнему ехала у Отца на плечах. Он взял руку Матери, оторвал от коляски и подмял ее под свою.

– Мои чудесные дети! – воскликнул он. – Моя семья!

Джолли оказался пастором в церкви в Блэкпуле, располагавшейся неподалеку от центральной дороги и гостиницы, где работал Отец. Он помогал ему устанавливать новое оборудование – три современных проекционных экрана, для того чтобы демонстрировать видеоролики и фотографии, и новейшие громкоговорители, которые принес из своего отеля.

– Нигде больше не найдете такой атмосферы, как там, – рассказывал он. – Наэлектризованной. Если хотите увидеть, какой станет церковь в будущем, – вам туда.

Каникулы планировались на конец февраля, как раз перед тем, как новый ребенок появится на свет. Ожидались длинные выходные, и у Джолли было назначено много служб и мероприятий. Отец взялся помогать ему морально и технически. Итан, Далила и я пропустили школу в понедельник.

– Вот где ваша настоящая школа! – сказал Отец.

Он обещал нам два номера в гостинице – два самых лучших номера, с видом на океан. Никогда прежде мы не ездили куда-нибудь на каникулы. Приняв решение о поездке, Отец даже помолодел, словно одной только мысли о ней ему было для этого достаточно. Каждый вечер он просил свой ликер и затем очень подробно описывал нам город. «Там есть парк аттракционов, – говорил он, – и огромное чертово колесо». Мы и в самом деле увидели все это – только по дороге домой. Мать слушала его, улыбалась и, закрыв глаза, мысленно уже находилась с ним – в земле обетованной.

Эта беременность давалась ей тяжело. Сильно беспокоил шрам от кесарева сечения – прошло слишком мало времени, он не успел зажить, а кожа опять растянулась. (Интересно, сколько они подождали после Эви, прежде чем он снова ее захотел; сопротивлялась ли она – быть может, молча, отбиваясь руками и ногами, чтобы не разбудить нас, – перед тем, как он оказался внутри нее?) Она показывала нам тоненькую, как отпечаток резинки, аккуратную линию на животе в том месте, откуда Эви появилась на свет. Сейчас шрам изогнулся, оттянутый новой ношей. Мать надолго закрывалась у себя в спальне.

– Ей просто нужен отдых, – утверждал Отец. – И еще морской воздух. И она поправится.

За несколько дней до нашего отъезда он принес домой бумажный сверток.

– Подарок семье.

Далила разорвала упаковку и вытащила тоненькую красную футболку со словами из послания апостола Петра: «Благодать и мир вам да умножатся». На пол выпал целый комплект таких футболок. Всего их было шесть, по одной каждому из нас, детей, Матери и Отцу. Сзади, на спине, наши имена.

– Ух ты! – воскликнула Далила.

Она раздавала нам остальные футболки, держа каждую на вытянутых руках, словно подношение. В пятницу вечером, когда почти совсем стемнело, мы выехали в Блэкпул. Эви ныла на руках у Матери – в это время она обычно или спала, или я сидела с ней.

– Почему мы не выехали пораньше? – спросила я, но тут в машине повисла тишина, и Отец ничего мне не ответил.

Дождь, начавшийся после обеда, шел до сих пор, и мокрая дорога блестела от оранжевых огней. Далила поглаживала новую футболку, машинально касаясь пальцами полиэстера. Итан подставлял учебник свету уличных фонарей и щурился в темноте. Я пожалела, что не догадалась захватить один из своих.

– Когда мы будем на месте, нужно вести себя тихо, – сказал Отец.

Я выпрямила спину и спросила:

– Мы что, уже приехали?

Мы свернули на набережную. Холодное полотно моря сливалось с небом. По другую сторону машины бушевали огни: сверкающие галереи, танцзалы с толпящимися перед ними посетителями, неоновые лошади, мчавшиеся на карусели и зависшие высоко в ночной темноте.

Итан опустил стекло. Трещали игровые автоматы. Какой-то толстяк в костюме инспектора манежа поманил нас к двери, обитой красным бархатом. Возле нее никакой очереди не было.

– Гляди. – Итан дернул меня через сиденье, чтобы я посмотрела. – Там американские горки, видишь? Я обязательно прокачусь!

Чтобы подъехать к гостинице, Отец свернул в сторону от набережной и припарковался в одном из переулков, позади закрытого фургончика с мороженым.

– Помните: ведем себя тихо! – сказал он.

Мы вытащили сумки, коляску и, пошатываясь под их тяжестью, последовали за Отцом – в темноту. Ветер с моря скользил по переулку. Фонари были разбиты, и я не видела своих башмаков. Я наступила на что-то, смявшееся под моей ногой, и поспешила дальше.

Отец привел нас к деревянным воротам и нашел нужный ключ. Пройдя на территорию отеля, мы оказались в саду. Отец работал в блэкпульском «Дорчестере» – этот отель и сейчас стоит на побережье. Лет тринадцать спустя родители Оливии как-то пригласили нас на чай в «Дорчестер» на Парк-Лэйн. Собираясь тогда, я смотрела на свое отражение в огромном зеркале зала суда, предвкушая шампанское, бархатное платье, свежие сконы[28] – и вспоминала другой «Дорчестер», который казался мне когда-то самым чудесным местом в мире.

Одно время я думала, что вернусь туда – с Эви. «Вот где ты провела свои самые первые каникулы», – скажу я ей. Я планировала наш забег по «Плэже Бич»[29] – от одного аттракциона к другому; как мы выиграем огромного плюшевого зверя; как, просоленные и подвыпившие, будем уплетать рыбу с жареной картошкой на пляже. Я находила «Дорчестер» на сайтах, через которые обычно бронировала отели для командировок или выходных с Джей Пи. Отзывы, однако, были отвратительными. («Ужасное место, не советую!», «Мерзко!» или в самом лучшем случае – «Ничего, но нужно все обновить».) Прокручивая фотографии на сайтах, я убеждалась, что «Дорчестера», который я помнила, больше нет. И если я туда вернусь, то, возможно, выясню – его и не было никогда.

Из сада мы заглядывали в окно огромного пустого бального зала. Вокруг танцевального паркета расставили столики, покрытые скатертями. Стеклянный купол, сквозь который виднелось ночное небо, отражался в блестящей поверхности пола. Ясными, безоблачными ночами можно было танцевать на луне. Над бальным залом светились окна номеров, гости в которых еще не спали. Отец тоже смотрел на эти окна.

– Только тихо, ясно? – Он открыл дверь пожарного выхода и запустил нас на узкую лестницу.

Наши номера находились на самом верхнем этаже и воняли краской. Радиаторы работали на полную мощность.

– Вот, все новенькое, недавно поменяли, – воскликнул Отец.

Итан, Далила и я прижались носами к стеклам. Отец сдержал обещание: из окон виднелись пирс и огромное колесо, медленно вращающееся в ночи.

– Мне нужно поспать, – сказала Мать.

Она вытащила Эви из коляски и прошла в смежную комнату. В последнее время она склонялась вперед при ходьбе так, что хотелось поддержать ее при каждом следующем шаге – чего никто из нас, конечно же, не делал. Отец последовал за ней. Мы в своих красных футболках забрались под одеяла и перешептывались. Далила, не такая вредная по ночам, попросила погладить ее по волосам, а я Итана – не задергивать шторы, и это было последнее, что я сделала в тот вечер. Мне хотелось засыпать, глядя на огни набережной, свет которых достигал нашего окна.

Если вам попадались фотографии с Мур Вудс-роуд, вы, должно быть, видели ту, которую сделали на пирсе в Блэкпуле. Субботнее утро, очень ранний час. Мы были так возбуждены, что никому не спалось. Отец с Матерью, ворча, но по-доброму, вывели нас погулять на пляж до начала первой утренней службы, и мы неслись впереди них – под ногами шуршал холодный песок, а в море плескались чайки. Бледно-голубоe небо изре́зали следы самолетов и затянули облака. Мы дразнили волны – подбегали туда, где они могли настичь нас, и кричали, когда они выплескивались на берег. Эви делала осторожные шаги – от меня к Итану и обратно.

Когда мы дошли до пирса, Далила привязалась к какому-то незнакомцу, чтобы он сфотографировал нас.

– Футболки! – скомандовал Отец. – Нужно, чтобы были видны футболки!

Температура была чуть выше нуля, и мы, скинув пальто и кофты, визжали на ветру. И смеялись; даже под пикселями видно, что мы – смеемся. Видно в том, как мы прижимаемся друг другу, видно в лицах наших родителей. Этот снимок – артефакт, память о нашем последнем хорошем дне, и оттого смотреть на него еще горше.

Отец оказался прав: церковь Джолли кипела энергией, какую не найти в «Гейтхаусе». И дело было не в технике, или полностью забитых рядах скамей, или пушистом красном ковре, на котором корчились молящиеся. Дело заключалось в самом Джолли, обладавшем пламенным обаянием. Он стоял на кафедре и одновременно в проходе, держа вас за руку; укачивал бледненьких пузатых детишек, как своих собственных; шипел, потел и плевался. Он радовался всем и каждому, и все приходили к нему: безбедные благодетели, отобравшие кошельки у несговорчивых родителей; женщины со впалыми щеками, шатающиеся на шпильках; чумазые семейства с вереницей отпрысков. Здесь обитали кроткие – те, кто наследовал землю[30].

В перерывах между службами Джолли организовывал секционные заседания. Отец и Мать посещали групповые моления и собрания по разработке стратегии и толкованию Библии; мне, Итану и Далиле надлежало отправляться на детские творческие занятия, которые проходили в надстроенной сверху оранжерее, сырой и полной сопливых карапузов, играющих в ладушки. На второй день Итан возмутился:

– Остальные дети – совсем маленькие, они еще даже разговаривать не умеют!

Мы как раз возвращались в «Дорчестер». Отец в два шага догнал Итана и подставил ему сзади подножку. Я узнала этот приемчик – так делали старшие мальчишки из школы на Джаспер-стрит, которых я старалась обходить стороной.

– Ваша с Александрой беда в том, что вы считаете себя лучше других. Скажешь, нет?

Итан выровнял шаг и ничего ему не ответил. По пути мы видели скелеты трасс «Плэже Бич», врезающиеся в подбрюшье неба. Я изучила расписание на воскресенье и теперь задавалась вопросом, а будет ли вообще у нас время, чтобы покататься на американских горках или чертовом колесе, о которых Отец так много рассказывал. Когда мы вернулись в свой номер, я спросила у Итана, есть ли у нас еще шанс. Может быть, в понедельник утром? Если завтра мы будем вести себя хорошо? Он глянул на меня с тем презрением, которое обычно приберегал для одноклассников или Далилы, и я сразу поняла – надежды нет.

– Ты что, совсем дурочка? – спросил он. – Никто и не собирался никуда нас вести. Мы приехали сюда только ради Джолли и его нудной церкви.

Я почувствовала, что сейчас разревусь, и отвернулась от Итана.

– И еще, – продолжил он, – ни во что я не верю! Джолли, Отец, Господь Бог – ни в кого не верю! Все, что они говорят, – бессмысленно, если вслушаться.

– Не говори так!

– А это правда!

– Только не при Отце, Итан, пожалуйста!

Вечером в воскресенье, после второй службы и объятий, которыми Джолли одарил своих последователей, Отец попросил его поужинать с нами.

– Можно попробовать заказать столик в «Дастинс», – сказал он.

– Чудесная идея для вечера! – Джолли хлопнул Отца по спине, и на рубашке того остался влажный отпечаток.

Он вложил свои пальцы в ладошку Далилы и предложил ей руку, как джентльмен.

Далила вспыхнула и спрятала лицо.

– Тогда вперед, – сказал Отец.

Оказалось, что «Дастинс» – это «Гриль и бар Дастина», находившийся не в «Дорчестере», а в соседнем с ним отеле. Огромный зал освещали две тусклые люстры. В винные бокалы вставили розовые салфетки, булочки лежали на каждом столике, хотя многие из них пустовали. Кроме нас там ужинала еще одна семья. Увидев наши одинаковые футболки, их дети – двое подростков – что-то сказали другу другу шепотом и захихикали. Эви уселась прямо на ковер и стала водить пальцами по затейливым узорам, остальные расселись по местам. Мать смотрела в меню с некоторой тревогой, но Отец не обращал на нее внимания. Он заказал две бутылки вина и расхваливал стейк. Здесь он был завсегдатаем.

– А нам что-нибудь можно? – спросила я.

Отец фыркнул:

– А почему нет? Сегодня особенный вечер!

Прежде мы ели в ресторане лишь однажды, в день рождения Матери, и такой богатый выбор по-прежнему повергал меня в панику. Я уставилась в меню, надеясь, что оно само раскроет мне секреты. Сосиски с жареной картошкой или фирменный «Дастинс-бургер»? В блестящей ламинированной карте отражалось мое озадаченное лицо.

– Иногда я смотрю на прихожан. Кто-то просто кивает, у кого-то слезы на глазах, кто-то одержим. Но я знаю – твердо знаю в душе, – что большинство из них трусы. Одни приходят, чтобы послушать музыку, другие – чтобы пообщаться. Но в жизни они такие, какими им велит быть остальной мир. – Джолли слегка склонил голову, поднял свой бокал и продолжил: – Но только не ты, Чарли! Я это знаю. Вижу. Ты не боишься отличаться от остального мира. С такой-то семьей ты можешь построить свое царство.

Официантка, вытиравшая соседний столик, глянула на нас и отвела глаза.

Отец и Джолли говорили, размахивая руками, не отрывая друг от друга глаз. Зубы у них были красными от вина. Мать, чуть склонившись в их сторону, жадно прислушивалась к разговору, ловя обрывки фраз. Я вытащила Эви из-под стола, усадила к себе на колени и играла с ней в «ку-ку», пряча лицо за салфеткой, пока не принесли еду. Увидев, какой бургер принесли и поставили перед Далилой, я мрачно уставилась на две тщедушные сосиски, лежавшие в моей тарелке.

Отец и Джолли пили до самого вечера, даже после того, как всю еду унесли, и никто из нас их больше не слушал. Когда официантка принесла счет, Отец забрал его у Джолли и принялся отсчитывать наличные. Одной купюры не хватило, и Мать достала свой кошелек.

– Ну, вы бы и так нас отпустили? Не правда ли? – спросил он у официантки.

Та вежливо улыбнулась и взяла деньги у Матери.

– Я принесу вам сдачу.

Вместе со сдачей официантка принесла чашку с леденцами, поставила ее на стол между мной и Далилой и сказала:

– Угощайтесь! Они очень вкусные.

– А что, если нам хочется еще выпить? – спросил Отец. – Почему вы не спросили, не принести ли нам напитков?!

– Мы уже закрываемся. Здесь рядом есть бар – он работает допоздна.

– Ладно, ладно – мы поняли намек.

Мы стояли на набережной, Отец все еще держал в руках бокал из-под вина и досадовал, что ужин окончился так внезапно. В этот час там было спокойно, а чертово колесо неподвижно стояло во тьме. Накрапывал дождь. Мимо нас прошла какая-то парочка: держась за руки, они пытались открыть зонтик.

Я ждала, что мы распрощаемся с Джолли, но тот последовал за нами в «Дорчестер», поднялся по узкой лестнице, прошел до номеров на самом верхнем этаже. Ни Мать, ни Отец не попытались избавиться от него. Казалось, что весь этот вечер был отрепетирован заранее и все шло по плану.

– Спокойной ночи, ребятки, – сказал нам Джолли.

– Заходим, – приказал Отец, открывая дверь нашего номера. – Заходим и ведем себя тихо.

– Александра, – обратилась ко мне Мать, – возьми у меня Эву.

– Зачем?

– Она сегодня спит у вас. Положи ее в коляску, и она проспит до утра. И никакого шума ночью.

– Зачем это он идет в вашу комнату? – спросил Итан.

Мать улыбнулась, обхватила ладонями его щеки и сказала:

– Итан, не хами. Ну же, всем пора спать.

Не успела за ней закрыться дверь, как Далила вскарабкалась на кровать, перепрыгнула на другую и заявила:

– А я не устала. Давайте поиграем с малышкой?

– Нет, – ответила я.

– Эй! – сказал Итан. – Ты все еще хочешь на американские горки?

Американские горки мы соорудили следующим образом: письменный стол стал мостом, соединявшим две кровати. Для того чтобы сделать спуск, мы взяли напольное зеркало, перевернули его лицом вниз и положили так, что одна сторона легла на кровать Итана, а другая уперлась в плинтус. Съезжали на кофейном подносе – нужно было успеть соскочить с него, прежде чем он врежется в стену, и это добавляло остроты ощущениям.

Скатившись несколько раз, мы уселись на поднос все вместе и, продавив зеркало, упали на ковер; мы валялись среди осколков, стонали, хихикали и шикали друг на друга. Никто не пришел, за соседней дверью стояла тишина. Мы разошлись. Итан встал на кровати.

– Сейчас будет служба, – объявил он. – Правила такие: я – Бог.

– Заткнись, Итан! – воскликнула я.

– Я – Бог, – повторила Далила и ухватилась за него.

Он перебежал по столу на нашу с Далилой кровать и запрыгал, перескакивая с одной ноги на другую.

– Сожалею, – сказал он. – Но вместо этого тебе придется быть моим верным слугой.

Эви в своей коляске скорчилась и заплакала.

– Итан, хватит, – попросила я.

– Или же, – продолжил он, – тебя поразит проказа! Выбирай!

Далила прыгнула за ним, визжа – то ли смеясь, то ли плача. Как только они оказались на одной кровати, Итан потерял равновесие. Они повалились на матрас, ножки кровати подогнулись. Каркас грохнулся на пол.

Несколько минут стояла тишина, все молчали, и нам уже начало казаться, что нас пронесет. Затем послышались шаги, одновременно с разных сторон – с лестницы и за соседней дверью.

На пороге появился Отец – как обычно, с голым торсом, – а дверь из коридора распахнул незнакомец. Он был в черном костюме, на нагрудном кармане – нашивка с названием отеля. Надпись на бейдже гласила: «Найджел Коннелл. Добро пожаловать в Блэкпул».

– Чарли? – проговорил Найджел. – Ты какого черта здесь делаешь?! – Он посмотрел на Отца, затем на всех нас. Его взгляд задержался на сломанной кровати, затем на разбитом зеркале. – Ты что, черт возьми, всю семью сюда притащил?!

– Эти комнаты обычно не используются, – сказал Отец. – Я просто подумал…

– Да разве можно просто приехать и жить здесь втихаря?! Ни у кого не спросив, не заплатив ни гроша?!

– Как видишь – можно, – ответил Отец. – Именно так я и сделал.

Через всю комнату я прошла к Эви, которая до сих пор плакала, и опустилась на колени возле ее коляски.

– Все хорошо, – шепнула я ей.

– Я буду вынужден сообщить об этом! – сказал Найджел. – Тем более после случая с динамиками.

– Это твое дело, – ответил Отец. – Ты же у нас бюрократишка. Унылый кусок дерьма – вот ты кто! – И он повернулся к нам: – Собирайтесь! Живо!

На улице шел уже сильный дождь. Мы не успели надеть куртки; Далила потеряла один башмак; походка Матери стала вовсе карикатурной. А Джолли? Куда же подевался Джолли? Красные футболки облепили наши ребра, будто холодные пальцы. Я подошла к машине, вслед за Отцом, и открыла дверцу. Но он отшвырнул меня назад, в ночь. Итан и Далила уже ждали, стоя на тротуаре. Линия огня была готова.

– Сейчас кому-то из вас достанется, – предупредил Отец. – Но я буду справедлив. И щедр. Вы сами решите, кому именно. Итан, кто сломал кровать?

Итан смотрел прямо перед собой.

– Далила, – ответил он.

– Далила, ладно. Далила?

– Это не я! – заревела Далила. – Это Итан, честное слово!

– Ну что ж… Александра? Похоже, твой голос будет решающим.

С тех пор, когда бы я ни вспомнила ту минуту – ночью, после перелета, еще не придя в себя от смены часовых поясов, или одиноким зимним воскресным днем, когда за окном стремительно темнеет, – старый спрут вновь распускает щупальца, и они оплетают мои руки и ноги, тянутся к горлу, скручивают утробу. Это стыд.

– Далила, – ответила я. – Далила сломала.

Как только я произнесла эти слова, Отец схватил ее за руку.

– Остальные – в машину!

Среди шуршащих пакетов и гравия он опустился на одно колено, через другое перекинул Далилу. Стянул с нее фиолетовые брючки и трусики и шлепнул изо всех сил, пять раз.

Поднялась на ноги она уже без слез. Убрав с глаз мокрые волосы и поправив одежду, она смотрела на меня сквозь ручейки дождя, бегущие по окну автомобиля; смотрела туда, где теплее и светлее и где ее уже ждали все мы. Мне навсегда запомнилось выражение ее лица. И я уверена: где бы она ни находилась и чем бы ни занималась в этот воскресный день, она тоже вспоминает тот момент.

* * *

– Проходи, – сказала я.

После нашего освобождения я слышала много историй о Далиле. Вот одна из моих любимых.

Психотерапевт Далилы, надменный молодой человек по фамилии Эклс, был, что называется, в каждой бочке затычка и очень любил рассказывать доктору Кэй, каких успехов достигла его пациентка. По диаграмме виктимности она уже прошла стадию выживания и достигла стадии преодоления.

– Лично мне подобная категоризация не внушает большого доверия, – ответила ему доктор Кэй.

После того как на судебном процессе Далила выдала блистательное слово потерпевшей, доктор Эклс, опираясь на ее речь, написал трактат – всем трактатам трактат – и очень рассчитывал, что его труд опубликуют в британском «Ежегодном обозрении по психологии и психиатрии» и во всех подобных «Обозрениях» всех стран мира. За неделю до выпуска журнала Далила потребовала убрать из работы все упоминания о ней. Она вновь уверовала в Господа, и отныне с ней будет работать Он, а вовсе не мистер Эклс.

– А здесь ничего, – сказала Далила. – Полагаю, быть умненькой – это по-прежнему прибыльное дело.

Далила украсила бы собой любое место, в котором бы ни оказалась. Белое платье, немного помады на губах и крест, который невозможно не заметить. Выскользнув из куртки, она кинула ее на пол и вытянулась на прикроватной банкетке. Длинные изящные ноги касались ковра.

– Ну. И как у тебя дела?

– Хорошо. Но встреться мы попозже, они были бы еще лучше.

– Я занималась волонтерскими делами, когда ты позвонила.

Она сказала «волонтерские дела», явно предполагая, что я задам уточняющий вопрос. Но вместо этого я произнесла:

– О…

– Ты, когда звонила, говорила как-то невнятно, – заметила Далила.

– Встречалась с друзьями. Я уже не ждала, что ты откликнешься.

– Я просто была неподалеку – как раз удобно. Я вообще-то с трудом смогла отлучиться, но дело, судя по твоему голосу, довольно срочное.

Она огляделась вокруг, ища следы стихийных бедствий, но не нашла их и посмотрела на меня в замешательстве.

– Это касается Матери, – сказала я. – Полагаю, что должна выразить тебе соболезнования. Наверное. Я знаю, что ты была с ней более близка, чем я.

Далила рассмеялась. Я увидела, что сзади, с левой стороны, у нее не хватает зуба. После освобождения нам всем требовался стоматолог. Я не помнила, была ли у нее эта дырка раньше.

– Ты так внимательна, благодарю.

– Ее похоронили на территории тюрьмы, на тюремные средства. Я подумала, что так будет лучше всего.

– Ну ты, конечно же, со всеми посоветовалась! – Далила закрыла глаза и выдохнула: – Ты ведь так ни разу к ней и не приехала?!

– Мне было чем заняться по выходным.

– О, в этом я не сомневаюсь! Всегда можно сходить на какую-нибудь лекцию. Или куда там еще – на ужин, может быть?

Сейчас Далила говорила, глядя в потолок, и я не видела ее лица.

– А она, между прочим, постоянно спрашивала о тебе. Ходила по комнате, оглядываясь, будто кого-то искала, и держась за живот, как беременная. Каждый раз, когда она видела меня, то просто не могла поверить своим глазам. Она любила чем-то заниматься; больше, чем разговаривать. На День матери или Рождество в тюрьме устраивали разные мероприятия, и ей нравилось, что мы с ней сидели и… не знаю… были окружены детьми, делали веночки, открытки. Ну знаешь, разные поделки.

– Поделки?

– Поделки. Для каждого ребенка, а после она иногда предлагала сделать что-нибудь для Эвы, или Дэниела, или остальных, и для тебя – обязательно. Всегда.

– Далила…

– Знаю, они вряд ли понравились бы тебе. Бывали и другие дни – она просто хотела узнать, как ты живешь. Просила дать ссылку на твою страничку на сайте твоей компании. В общем, всякую такую ерунду. К ней запрещалось проносить телефоны, и мне приходилось от руки переписывать этот чертов адрес ссылки.

– Зачем ты мне все это говоришь? – спросила я.

Она глубоко вздохнула.

– А ты не устаешь ненавидеть их?

– В общем-то, нет, – ответила я. – Не устаю.

Слово потерпевшей от Далилы стало неожиданным поворотом в судебном процессе. Речь Итана была краткой и порицающей, он не смотрел Матери в глаза. Мою речь зачитывал Папа, пока я была в школе. Слово Гэбриела, переданное его приемной матерью, – это просто слезы. Но Далила! Далила дала людям то, чего они хотели. На фоне двух полицейских, стоявших по правую и левую руку от нее, она казалась совсем маленькой. Кто-то прогонял рукопись ее речи через ламинатор, и в зале суда слышалось жужжание аппарата. Она сказала, что любит своих родителей. Они просто хотели защитить нас, своих детей, – исполнить дело Господа. Пусть они допустили страшные ошибки, но, когда она поняла их истинные намерения, то простила их! Мать рухнула на скамью подсудимых, утопая в волосах и слезах. Скорбь и примирение – такие слова употребляли репортеры, говоря о Далиле, – даже тогда это вызывало у меня улыбку.

Далила внимательно посмотрела на меня, легкое презрение наметилось в складке между бровями.

– Это плохо. Для тебя самой. Вредно для здоровья.

Она слегка качнула головой.

– Эй, у тебя есть кофе?

– А вам разве еще не принесли? – изумился ночной швейцар, услышав мою просьбу.

– Принесли, – подтвердила я, – но мне нужны еще два.

– Трудная ночь, мисс Грейси?

– И не говорите. Спасибо.

Далила осматривала комнату. Открыла шкаф, пробежалась указательным пальцем по моим платьям и костюмам. Взяла тюбик бесплатного крема для тела, стоявшего на бортике ванны, и выдавила немного себе на ладонь. Прочитала письмо о согласии, что лежало на письменном столе, и, дождавшись, когда я положу трубку, произнесла:

– Значит, общественный центр.

– У нас в наследстве два актива, – сказала я. – Дом на Мур Вудс-роуд и двадцать тысяч фунтов…

– Александра Грейси, – перебила Далила. – Филантропка.

– Так нравится тебе идея или нет? – спросила я.

– Что ж, это наш дом, – ответила она. – Я буду рада, если он послужит такому благому делу.

Знакомая мне с детства самодовольная полуулыбка появилась на лице Далилы.

– А вот деньги – это уже интереснее. И, кстати, – откуда они взялись?

Такой оборот дела мне уже нравился. Когда я возвращалась в Лондон на поезде, Билл прислал мне документы по электронной почте и сразу же позвонил.

– Деньги – это дивиденды, полученные от акций одной технологической корпорации, которые ваш отец купил много лет назад, – сказал он. – Если бы он приобрел пару сотен этих акций, вы бы уже были миллионерами.

Наконец-то Отцу повезло, спустя столько лет. Вероятно, он объявил бы себя новым пророком.

– Первопроходцев убивают, – ответила я Биллу.

– Что?

– Ничего. Не обращайте внимания.

– Деньги, – сказала Далила. – Их нужно разделить поровну между всеми нами.

– Видишь ли… без денег дом не перестроить, и тогда он будет абсолютно бесполезен. Комитет должен видеть, что мы настроены серьезно и готовы вкладывать в него собственные средства.

– Я, может, и не против, хотя знаю: тебе так не кажется. Но… я теперь замужем, Лекс. Мой муж – хороший человек. Важный человек. Но ему нужны веские аргументы. А это – это важно для нас с тобой. Но не для него.

Итан видел статью о ее свадьбе на сайте The Telegraph. Муж Далилы был наследником владельцев «Пиццы Серата» – сети пиццерий, разрастающейся из Мейденхеда на север. Бракосочетание состоялось в пятницу, во второй половине дня, церемония прошла довольно скромно. Я знала о «Пицце Серата» то, что они спонсировали благотворительные организации, выступающие против абортов, и что пиццы у них были так себе.

Далила улеглась на кровать и прикрыла глаза рукой.

– Как же так случилось? – произнесла она. – Мы же были семьей. На Мур Вудс-роуд. Разве нет? Мать и Отец – они просто хотели защитить нас. А в итоге получилось, что семья распалась. Кто-то может научиться с этим жить, а кто-то – нет.

Нам принесли кофе. Другой официант в чистенькой хрустящей униформе. Гость из мира живых. Далила одарила его улыбкой.

– Вы спасли мне жизнь, – сказала она.

Кофе был обжигающе горячим. Мы посидели минутку, покачивая в руках чашки и сливочники. Волосы Далилы рассыпались, обрамляя лицо.

– Даже я противилась поначалу. Впервые в жизни – одна, неизвестно где и без семьи. Мать недосягаема, а уж что случилось с Отцом… у меня тоже были сомнения. Но меня ждал Господь.

Далила умела убеждать. Если долго ее слушать, можно увидеть, как она успешно убеждает саму себя.

– А зачем они тебе – деньги? – спросила я.

– Для Гэбриела, – ответила она. – С ним совсем беда.

– Где он?

– Не торопись. Не делай вид, что наконец-то начала переживать о нем. – Она прижала свой кофе к груди, как что-то такое, чем она не желает делиться, и сказала: – Он в клинике. Частной клинике. Он пришел ко мне – от отчаяния, я думаю. Знал, что я помогу. И сейчас ему лучше. У меня хватило денег на первый месяц или около того. Я бы ни за что не стала просить у тебя, Лекс. Но пойми: это для него. Если ты во что-то вмешиваешься, нужно нести за это ответственность.

Размягченный вчерашней пирушкой мозг работал плохо, но что-то здесь явно не срасталось.

– Но ведь до сегодняшнего дня ты ничего не знала о наследстве, – заметила я. – Что ты собиралась делать?

Далила провела рукой по волосам, откидывая их назад. Под ними пряталась все та же полуулыбка.

– Господь любит щедрых, – сказала она.

– Ты собиралась попросить денег у меня, так ведь?

– А ты думаешь, почему я пришла? Но раз вышло так, что теперь ты мне кое-что должна, – это очень кстати.

Итан не стал бы помогать Гэбриелу. Через несколько недель после того, как его назначили директором Школы Уэсли, после того, как в газетах написали об этом и опубликовали интервью, кто-то вломился в их с Аной дом в Оксфорде прямо посреди бела дня, пока они были на благотворительном обеде. Нашелся свидетель, который видел, как некий человек выносил проигрыватель и телевизор через парадную дверь. Он сказал тогда: «Я не заявил об этом, потому что тот человек жил в этом доме».

– Это мог быть кто угодно, – возразила я тогда, беседуя с Итаном.

– Да брось, Лекс! Ты ведь точно знаешь, кто это был.

– Хорошо, – кивнула я Далиле. – У меня есть деньги. Обойдемся без того, что оставила Мать. И я успею сделать платеж в положенный срок, если подпишешь это. Но мне еще нужно знать, в какой Гэбриел клинике. Я хочу сама с ним поговорить.

Далила опустила уголки губ и сморщила лоб, карикатурно изображая мое беспокойство. Она и раньше так делала, когда мы были маленькими. Нашего сходства хватало, чтобы в точности передать выражение моего лица, поэтому ее гримасы так задевали меня.

– Ты такая серьезная, Лекс. Всегда была серьезной. Что бы ни случилось. Покажи, где я должна подписать?

Она старательно, как ребенок в самой первой с начала четверти тетради, вывела внизу свою фамилию. Я взяла документ, чтобы проверить.

– Я никогда не меняла фамилию, – сказала она. – Но меня всегда очень удивляло, что и ты не стала менять.

– Как называется клиника? – Я подала ей гостиничный блокнот, и она написала название одной очень известной психиатрической клиники, которая находилась примерно в часе езды от Лондона.

«Да уж, недешевое местечко», – подумала я.

– И… на твоем месте я бы поторопилась, – сказала Далила.

– Это еще почему?

– Компания, с которой он водится… я думаю, ты не единственная, кто будет претендовать на его долю.

Она огляделась, подобрала свою куртку и направилась к двери.

– Но тебе о его компании неоткуда было узнать, правда же?

Далила всегда немного косолапила. В детстве это придавало ей застенчиво-трогательный вид, но со временем стало раздражать Отца, и он делал ей замечания всякий раз, когда видел, что она ходит носками внутрь. Сейчас же, как я заметила, она исправила походку.

– У Итана скоро свадьба. Я думаю, мы еще увидимся там, – сказала Далила.

– Подожди…

Она уже вышла было в темноту коридора, но шагнула обратно ко мне, в свет раннего утра.

– Ты же на самом деле не веришь в это? – спросила я. – В то, что они любили нас, что просто пытались оградить? После всего случившегося? Вы ведь пытались сбежать, Далила. Я слышала. Вы с Гэбриелом. И я слышала, что случилось с ним после, тогда ночью, в коридоре. То, что они с нами делали…

Далила менялась в лице.

– Все мы верим в то, во что хотим верить, – сказала она. – Разве нет? И ты, Александра, больше, чем кто-либо.

Какая-то решимость проступила в чертах ее лица. Такое выражение бывает у детей, стоящих на самой высокой ступени стартовой тумбы в бассейне, прямо перед прыжком.

– Да, – продолжила Далила. – Ты считаешь, будто понимаешь все лучше нас. Но знаешь, что я думаю? Из нас ты – самая несчастная. Все эти свидания под присмотром, когда мы были маленькими, – от кого нас охраняли? От девочки А – самой ненормальной из всех!

– Я распределю деньги, – отрезала я. – И сообщу, на какой срок их хватит.

– Интересно, а ты помнишь, что сказала мне, когда мы разговаривали в прошлый раз? Как же так получилось? Спорим, ты даже не помнишь?

– Все, Далила, пока.

– Я помолюсь за тебя, Лекс. Я всегда за тебя молюсь.

– Что ж… спасибо.

Подождав, пока она выйдет из гостиницы, я прошла через вестибюль, вышла наружу и зашагала вверх по Харли-стрит. Здание, в котором находился офис доктора Кэй, стояло чуть поодаль от дороги, скрытое за ветвями тонкой высокой груши. Я узнала его по синей табличке на стене и старинной каменной ракушке в козырьке над дверью. «Здесь жил Карл Гаттас – философ, хирург, поэт и художник», – гласила табличка.

– Я думаю, вам лучше ее снять, – сказала я, когда пришла к доктору Кэй в первый раз. – Одной ее хватит, чтобы человек потерял душевный покой.

Улица была окутана предрассветными сумерками, я остановилась на ступеньках и перевела дух. Нашла глазами окна кабинета доктора Кэй с задернутыми шторами. Она придет не раньше, чем через несколько часов, а может быть, она в отъезде или у нее отпуск. И вообще, сегодня понедельник, и мне скоро на работу.

А вот другая история. В переполненном зале суда Матери вынесли приговор – двадцать пять лет тюремного заключения. Зачитав его, судья прибавил, что одна из потерпевших попросила об особом разрешении – подойти к обвиняемой, прежде чем стража уведет ее со скамьи подсудимых. Это была Далила, и она протягивала к Матери руки. Итан звонил мне, стоя на ступеньках здания суда, – ему вся эта истерика не понравилась. В тот же день, несмотря на протесты Мамы и Папы, я скупила все газеты и прочла все репортажи о нас. Художник, работавший в зале суда, запечатлел момент их объятий. Судья серьезен. Черты лица Матери, искаженные горем, изображены торопливым карандашом. Лица Далилы не видно, лишь ее затылок. Она могла рыдать по родителям, ведь она их простила. А могла улыбаться, глядя в свое звездное будущее, в котором Матери уже не будет.

За окном, расположенным прямо над синей табличкой, мы провели много сеансов, и одним из предметов обсуждения на них стала эта зарисовка из зала суда. Рисунок лежал между нами на столе.

Похоже, он утомил даже доктора Кэй.

– На этот вопрос нет иного ответа, чем тот, который ты дашь себе сама, – говорила она.

Но я была одержима и переворачивала рисунок вновь и вновь, как будто с обратной стороны можно было разглядеть лицо Далилы.