Уже около месяца Агафонов и Келлер сидели в Гельсингфорсе, ожидая визы в Швецию. Нужно было ехать в Стокгольм, перед тем как отправиться на север. Келлер не был посвящен в переговоры по поводу дальнейшего и терпеливо ожидал. Мельком ему было сообщено о пребывании в Стокгольме некоего англичанина по имени Бич, от которого многое зависело в будущем. У него были огромные связи с правительством Англии и, казалось, неисчислимые средства.

Какая-то роль приуготовлялась и ему, Келлеру, при распределении работы в будущем, но какая именно — он не знал и не старался узнать.

В связи со своей бывшей работой в Кронштадте он мог предполагать, что будет впоследствии использован в качестве курьера. Точно, когда это будет, он не знал, во всяком случае, не раньше прибытия на север.

Итак, один или два месяца он мог отдохнуть, пока дело не устроится. Прежде всего нужно было встретить Бича. Бич был в Стокгольме.

В начале ноября Михаил выехал в Райайоки для встречи Ванды и прибыл с ней в Гельсингфорс на утро следующего дня.

Ванда привезла Келлеру маленькое письмецо от Ли. Письмецо это было простое, но бодрое: «Рада, что он благополучно перебрался через границу, сама здорова. Твоя Ли».

Вечером, по поводу прибытия Ванды, в верхнем отдельном кабинете «Сосиететс-Хузета» был интимный пир. Никого постороннего.

Кабинет в турецком стиле, ковры, оттоманки, низкие столики для кофе, медные блюда и кувшины.

Праздновалось обручение Михаила и Ванды.

Было много выпито. Через арку кабинета доносился «Печальный вальс» Сибеллиуса.

Келлер и Агафонов сидели рядом на оттоманке, плечо к плечу.

— Так что, моя дорогая, послезавтра едем. На рассвете. Визы не дождаться. Проедем и так. Нашли маленький пароходик, который переправит нас через Ботнический залив из Вазы в Умеа, в Швеции.

Келлер не выразил никакого удивления. Даже хорошо, пожалуй, что не дали визы, интереснее без нее.

— Значит, выпьем, — сказал он своему другу и налил в бокал пиперменту. — За то, что нам пошлет ее величество Судьба. — Он посмотрел на свет сквозь густую, маслянистую массу ликера. — Зеленый цвет — надежда. Посмотрим сквозь ее призму!

— И увидишь зеленого змия, — сказал Михаил. Ванда, имевшая несколько утомленный вид, сияла.

Она добилась своего и вошла в игру. Во время войны она была волонтером в каком-то кавалерийском полку. Авантюра ее привлекала, и условия предстоящей жизни были для нее необыкновенно интересны. Она была высока ростом, очень сильна, даже для мужчины, смела, великолепно ездила верхом.

«Ей бы со старшим братом, — думал Келлер, глядя на ее сверкающие, оживленные глаза, — а не с Михаилом. Не по дипломатической части!»

Через полчаса, когда Михаил окончательно захмелел, она подняла на руки своего ослабевшего жениха и отнесла в его комнату. Агафонов смотрел на эту сцену, и веселые иронические огоньки играли в его глазах.

Он молча продолжал пить. Музыка игравшего внизу оркестра воспринималась с особой, болезненной остротой.

— Ты читал «Искания рая»? — спросил вдруг Келлер, сам удивившись, что его язык еще свободно поворачивается. — Бодлера. Правда, там говорится не об алкоголе, а о гашише. Он описывает действие музыки на пораженный наркотиком мозг. Ты знаешь, что я думаю? Ведь, пожалуй, для того, чтобы понять музыку, надо быть пьяным. Если же ты не пьян, то на струнах инструментов повисает повседневщина — счет от портного, квартирная квитанция, приглашение на свадьбу и прочая дрянь. У нас должен быть поражен задерживающий центр, для того чтобы мы могли целиком воспринять музыку. И когда дойдешь до точки, смотри, как понятна структура музыкальной фразы, влияние предыдущей гармонии, обуславливающей ее форму… Впрочем, это чепуха… Итак, кондотьеры пьют!

— Кондотьеры пьют, — подтвердил Агафонов торжественно и осушил бокал пипермента.

— И потом вообще… — продолжал Келлер, — сквозь алкоголь просветляется будущее. Я не был на Крайнем Севере, но я себе представляю снега и льды за полярным кругом так ясно, что делается холодно.

— Тогда выпей, чтобы согреться.

— И выпью, разумеется, будь спокоен. Но я представляю себе и нечто другое, я представляю себе свой терновый венец.

— Брось, брось, — заорал Агафонов и вскочил с места, — без поэзии, без этих собачьих надрывов! Ты сам выбираешь себе работу. Если дрейфишь, тогда не берись. Опять хочешь о своей женщине говорить? Смотри на меня! На свете есть миллионы женщин, носящих имя Вера, и столько же мужчин, носящих мое имя. К черту! Еще бутылку шампанеи, и айда спать! Штука не в том, чтобы нализаться, а в том, чтобы до конца сохранить вкус напитка, гутировать его, получать наслаждение! Я тебя люблю, твое здоровье, от всей души! Что я тебе скажу: все думают, что у меня седые волосы так рано, потому что я много пережил. Ничего подобного! У меня нервы как у быка, И когда в прошлом году, в Астрахани, меня вели большевики на расстрел, у меня не прибавилось от этого ни одного лишнего волоска. А красиво ведь — седые волосы при молодом лице?

Через два дня на вазаской пристани в шесть часов утра появилась группа: двое очень высоких мужчин и такая же высокая женщина и один маленького роста. Над высокой пристанью едва подымалась узкая черная труба буксирного пароходика.

Восток серел, и постепенно вырисовывался окружающий пейзаж, легко взятый прозрачным слоем сепии.

Газовый занавес рассвета быстро поднимался и уносился на бурых облаках в стороны. Серое море открывалось до самого горизонта, стада барашков беспокойно носились по его поверхности.

Но кроме барашков повсюду раскинулись черные точки и запятые скал и маленьких островков, вокруг которых пенилась волна.

Подошел какой-то человек сторож, должно быть — в помещении таможни, находившейся тут же рядом; ему сказали, что русские, бежавшие от большевиков, собираются пересечь на этом буксире залив.

Сторож был финном, значит, величина судна не играла для него роли. Так же, как не играла роли сила ветра, при котором приходится идти.

Финский почтальон доставляет почту с острова на остров в любую погоду. ‘

Но тут было другое; тут были русские, которые могли не знать, что раз на руле стоит финн-боцман, то не надо беспокоиться из-за величины судна, на котором предстоит плыть.

Как бы успокоить этих русских и объяснить им, что все будет хорошо?

Отъезжавшие стояли на пристани и смотрели сверху на покачивающуюся у их ног скорлупку, для которой какой-то ювелир сконструировал паровую машину.

Сторож подошел к ним и сказал, указывая темным пальцем на буксир:

— Хароши бот, лилла бот. (Что значит — маленький.)

Действительно, он не грешил величиной, этот пароход!

Пока шли в архипелаге, не было волны, несмотря на резкий, несущий по воздуху холодную пену, ветер.

Стоять на низкой, почти уходящей в воду, корме было приятно и интересно. Вода, покрытая узором маленьких водоворотиков и пены, мчалась назад и там уже, забыв понемногу о том, что она была только что изрезана острым черным форштевнем буксира и изрыта лопастями винта, успокаивалась и вновь входила в игру со своими сестрами, встревоженными лишь ветром да ударами о гранитные скалы.

Из открытого люка машинного отделения несся горячий воздух и запах горящего масла. Порой доносились оттуда звуки песни на финском языке, и издали, благодаря обилию гласных и особенному, героическому выговору звука «р», казалось, что поют по-итальянски.

На крошечном мостике иногда показывалась круглая, с выдающимися лопатками спина флегматического лоцмана, не удостоившегося надеть пальто в этот ветреный, холодный день. Порой стучала по палубе рулевая цепь, когда резко перекладывали руля.

Буксир бежал по воде, не погружаясь в нее, как будто шел по зеркалу, но это продолжалось лишь до выхода за гряду рифов. Там картина резко изменилась.

Келлер поднялся на мостик. Рулевой с трудом ворочал штурвал. Короткий буксир поминутно сбивало с курса. «Саттана», — сказал капитан, вынув изо рта коротенькую трубочку, плюнул через борт на бледно-зеленую воду и снова закусил свою пиппа.

Через два часа выяснилось, что буксир никак не выбьется против все крепнувших волн.

— Натта на юг, туда, Вальгрунд, дать, пока тихо, — сказал капитан. — Хотите?

— Поворачивайте, — ответил Келлер, — нам и правда ничего не поделать. Подождем на этом острове.

Пошли к острову Вальгрунду в полветра. На этом курсе буксир так сильно раскачивало, что приходилось держаться за поручни мостика, чтобы устоять на ногах. Машинный люк задраили, так как туда стала заглядывать волна. Но все-таки через трубы вентилятора порой доносилась песня, которую распевали машинист и его помощник. С «лилла бот» ничего не могло случиться, пока у руля финский лоцман.

Вальгрунд вырисовывался все яснее, с его голым лесом, в некоторых местах покрытым снегом. Кружево пены волновалось у черных скал, охранявших вход в маленькую бухточку…

Последний резкий поворот руля, от которого буксир лег на бок, и через минуту он плавно подошел к деревянному понтону, едва покачивавшемуся на покойной в этом месте воде.

Ванду и Михаила укачало в лоск. Они лежали в маленькой каютке за штурманской рубкой, не находя в себе силы встать, чтобы выбросить в иллюминатор лежавшую на столе в бумажке жирную семгу, от вида которой их еще больше тошнило.

— «Вот злонравия достойные плоды», — сказал Келлер, входя к ним, когда буксир уже стоял, пришвартовавшись к понтону. — Иметь такой запас и даже не заикнуться!

— Ради Бога, убери ее поскорей, — простонал Михаил. — Я не могу смотреть на нее. Где мы сейчас, в Швеции?

— Нет, мы сейчас немного далее от свойской земли, чем были утром, — ответил Келлер, делая себе чудовищный бутерброд из семги и куска финского сухого хлеба, «кнеки-бред». — Вставайте, господа, надо искать себе приюта, пока не стемнело. Лоцман говорит, что на этом острове есть три мызы. Затем надо будет позвонить в Гельсингфорс, чтобы дали знать о нашем запоздании в Стокгольм. А то еще будут беспокоиться.

— Ты с ума сошел! — крикнул Михаил, забыв, что у него нет сил — так он ослабел от морской болезни. — Куда звонить, откуда, с острова?

— Что же тут удивительного? Все финляндские острова соединены друг с другом и с континентом телефонами. Проложили кабель по дну моря и радуются. Не Индийский же это океан, в самом деле! Да и там… Вставайте, господа!

Устроились на берегу довольно скоро. Ванду и Михаила брала к себе жена местного лоцмана, находившегося в отъезде, а Агафонова с Келлером направили на противоположный конец острова, на мызу некоего Райвола, рыбака. До мызы, как сказали, было четыре километра «раммо» (прямо), по дороге «расна риса» (красная крыша).

Мороз спал, и опустился легкий туман, цеплявшийся за верхушки деревьев, густыми клочками ваты опускавшийся на прогалинах.

Через узкую, скользкую, покрытую упругим слоем игл дорогу порой протягивались твердые корни сосен, большие лиловые мшистые валуны светлели по сторонам. Многочисленные сороки сидели по ветвям или бокам, перепрыгивали через дорогу, скашивая глаз.

Внезапно ветер усилился и согнал туман. Остро запахло морем, со всех сторон окружавшим клочок земли, по которому они шли.

Началась просека, и в конце ее показалось строение.

— Так темно, что не разберешь, «расна риса», или нет, — сказал Келлер. — Надо думать, что «расна».

Сидевшая у ворот черная собака посмотрела на входящих, чуть прищурив глаза. Агафонов почесал ей меж ушами и вошел во двор. За ним Келлер. Во дворе было пусто. Вошли в дом. Большая комната была освещена электрической лампой. Гладкие сосновые промасленные стены поблескивали под ее светом.

Большой камин, занимавший всю стену, образуя амбразуру, выступал на добрых два метра. В той амбразуре стояли два низеньких стула. На одном сидела молоденькая девушка с красными щеками и светлыми до седины волосами и вязала толстый чулок, а на другом — средних лет финн, резавший ножом без черенка тюленью шкуру. На нем были сапоги из такой же шкуры шерстью вверх.

Финн долго не замечал вошедших. Девушка обратилась к ним по-фински. Келлер ответил ей единственным словом на ее языке что он знал: «пайва» (здравствуйте).

Тогда финн поднялся со своего стула, подошел и подал обоим руку. По-русски он не знал, но говорил по-английски. Плавал, как он объяснил, на английском пароходе.

Келлеру и Агафонову была отведена комнатка с двумя кроватями наверху. Комнатка была необыкновенно чиста и освещалась электричеством. Совсем как в отеле средней руки в провинции.

Перед сном были поданы жареная навага и большой кусок копченой ветчины. Затем молоко.

Когда легли и погасили свет, слышно было, как за стеной, совсем близко, волнуется море.

— Вот что не переменилось с первого дня мироздания, — сказал Келлер, — тот же вид и тот же шум моря. Прямо жуть берет, когда подумаешь, особенно ночью. Слушая этот шум, чувствуешь самого себя смертельно старым и усталым. Вспоминаются грехи человечества.

Агафонов храпел.

Следующее утро не принесло ничего нового. Волны так же перепрыгивали через береговые скалы и бестолково скакали повсюду, сколько хватало глаз.

Келлер и Агафонов пошли на другой конец острова с визитом к Ванде и Михаилу. Подходя к дому, где те помещались, они были свидетелями странного явления. Прилично одетый господин, с маленьким чемоданчиком в руке, садился в парусную шлюпку. Жена лоцмана провожала его так же просто, как если б он садился в вагон трамвая.

Господин поставил чемоданчик на дно, поднял парус, с треском рванувший под напором ветра, оттолкнулся от пристани, и через несколько минут шлюпка белым пятном смешалась с пляшущими вдали беляками.

Жена лоцмана объяснила, что это был учитель, приезжавший на Вальгрунд к своим родственникам.

— Да как же он не боится? — спросил Агафонов.

— Не натта бояться, хороши лотка, — просто ответила жена лоцмана.

На следующий день, после утреннего кофе, буксир, носивший имя «Цампо», вышел в море, взяв курс на Умеа. Волны были те же, но ветер несколько ослабел, и «Цампо» упорно долбил своим крепким носом водяные холмы, печатая свои восемь узлов.

Через семь часов показалась узкая туманная полоска.

Шведский берег, и в глубине — Умеа.

Полицейский, в длинном черном пальто и высокой медвежьей шапке, не знал, что делать с высадившимися на шведской территории иностранцами. Очевидно, прецедентов в этом роде в Умеа еще не бывало. Сначала он отвел их в отель, хозяйка которого говорила по-немецки. Там объяснилось, в чем дело.

На другой день путешественники, в точности исполняя полученное накануне предложение, отправились к полицей-президенту.

Они были приняты в обширном аудиенц-зале, увешанном портретами нескольких династий полицей-президентов.

Здравствующий же президент, к великому изумлению Агафонова, хоть и швед, не был, однако, блондином. Остатки волос (он был лыс) на висках были черного цвета. Был он характером флегматичен, немногословен и немного суров.

Вопрос им был поставлен таким образом: приехавшие из Умеа контрабандным способом, проделали это с единственной целью — получить в этом городе визу. Но Умеа не может им дать ее. Поэтому, если им так страстно хочется получить эту визу, пусть едут в Стокгольм; это большой город, там есть министерства, есть король, наконец, так вот туда и надо поехать.

— Сопровождать же вас туда я никого не могу к вам приставить, у меня нет для этого специальных людей. До свидания, счастливого пути!

Умеа был тихим, ласковым городком, и впечатление после него осталось такое, будто какой-то большой и сильный иностранец нежно погладил по голове усталых беглецов из сумасшедшей страны. Так формулировал Келлер это впечатление.

В солнечный морозный день поезд мчал их по холмистой местности, мимо чистых двухэтажных домиков, красных, белых с красным, белых с желтым — на запад, в Стокгольм.

Этот город являлся последним этапом их мирной жизни. Из него должно было начаться распыление боевых частиц их маленькой компании.

Все чаще стали на станциях попадаться военные, солдаты и офицеры, в пальто из непромокаемого полотна зеленоватого цвета, с белым барашковым воротником и в такой же шапке.

На офицерах — лакированные ботфорты, белые перчатки.

Поезд мчался вдоль замерзших каналов, по которым скользили конькобежцы, беговые санки, вдоль озер с несущимися буерами, мимо красивых и богатых вилл.

Затем потянулся фабричный пригород, и вдруг, сразу, поезд нырнул под стеклянную крышу огромного вокзала и остановился.

Они были в Стокгольме.