Наконец Келлер увидел его. По бархатной дорожке, покрывавшей мраморную лестницу в холл, спускался стройный человек лет тридцати пяти, блондин, с узким бесцветным лицом, длинными руками и ногами, одетый в прекрасный смокинг. Он шел необыкновенно легкой походкой, как бы танцуя, будто его ноги, обутые в черные лакированные туфли, в любой момент могли развить огромную быстроту, но ему было лень заставить их передвигаться слишком быстро.

Это был Бич.

Несколько человек, поджидавших его в холле, подошли к нему, но Бич сделал рукой отрицательный жест и прошел в ресторан. У входа Агафонов познакомил его с Келлером. Бич прилично говорил по-русски.

Метрдотель подвел их к приготовленному столу у самого окна, выходившего на канал.

Снег местами покрывал гранит набережной и густым слоем лежал на замерзшем канале. По другую сторону, грациозной массой — на синем без облачка небе — королевский дворец. Солнце ромбами падало на светло-серый Бюиссон, на снежные, накрахмаленные скатерти столов, играя на стекле и серебре приборов, веселя стоявшие перед каждым прибором букеты фиалок.

— Вы, вероятно, привыкли пить виски на ваших пароходах? — сказал Бич. — Не хотите?

Он был в хорошем настроении, должно быть, дела шли.

— Когда я был в дикой дивизии, на фронте, я приучил офицеров пить виски, а они меня — водку, — сказал Бич и рассмеялся.

Келлер понимал, что Бич не станет говорить о деле. Быть может, он потому и был в хорошем настроении, что рассчитывал за столом отдохнуть от дел.

Келлер лишь в общих чертах знал о подготовляющемся формировании армии, о районе действия которой еще не было решено, на Севере или на Северо-Западе. Но вождь уже был в пути. Его приезд устраивал Михаил. Бич давал деньги.

Он принадлежал к тем иностранцам, что всю свою карьеру строили на России, в данный момент — на ее воскресении. В начале революции он скупил все крупные газеты, ибо печать в его английском представлении имела огромную силу. Количество же коммерческих предприятий, перешедших в его руки в этот же период времени, не поддавалось учету. Женат он был на русской. Казачке.

— Ну что, он, должно быть, скоро уже будет здесь?

— Сегодня-завтра, — ответил Агафонов. Разговор был о Юдениче.

— Моряки, особые люди. Я их не понимаю. По-моему, это неестественно, чтобы человек чувствовал себя на море так же, как на суше. Я думаю, что после бури они рады оказаться на твердой земле. Мне как-то пришлось проболтаться две недели на пароходе, на котором испортилась машина. Это было ужасно, — сказал Бич и вздохнул. — У нас было мало «питейной» воды, но много виски, и мы были пьяны круглые сутки. Тогда на пароходах еще не было «Уайрлес», и еще немного, это было бы кладбище с мертвыми людьми. Не знаю, правильно ли это по-русски? С тех пор я не люблю моря. Представляю, какая это опасная вещь — война на море. Впрочем, есть люди, которые находят, что это поэтично. У вас хороший флот?

— Последнее время готовились прекрасные корабли.

— А Гребенюк еще состоит комиссаром на «Андрее»?

— Вам это известно?

— Да, я запомнил случайно несколько имен. Что, похоже на что, что Кронштадт перейдет к белым? Ведется ли работа в этом направлении? Если будет дано достаточно денег?

Бич предложил еще несколько вопросов в этом роде и затем, так же неожиданно, как заговорил об этом, перешел на другую тему.

Перед концом обеда Бич наклонился к Агафонову, и Келлер уловил конец фразы: «Он пошел бы?»

Ответа Агафонова он не расслышал.

— Ну, прощайте! Очень приятно было познакомиться. Может быть, еще встретимся.

Бич удалился, не взглянув даже на счет, который, он знал, будет передан в отельное бюро.

В мраморном, в четыре света, зале Гранд-отеля было не так много народа. Сидели на внутренних террасах кафе, в мягких и низких креслах, за столиками со стеклянными досками. В собственно ресторанном помещении, где бьет фонтан и стоят огромные пальмы, заканчивали запоздалый завтрак три-четыре стола да из отдельных кабинетов, выходивших в общий зал мраморными мавританскими балкончиками, неслись ускоренные, не по-русски короткие выкрики «ура, ура». Шведы справляли свадьбу.

Маленький струнный оркестр, специально для кафе, играл «Запрягу я тройку борзых». Дирижер вел оркестр под сурдинку, меняя темпы популярной песни, и выходило по-новому, хорошо и нежно.

К столику Агафонова и Келлера подошел среднего роста полный господин, лысый, с розовым молодым лицом и маленькой русой щеточкой усов. Пенсне без оправы на носу правильной формы. Господин был одет во все самое дорогое и блестящее и со вкусом. Видно было, что он издавна привык к хорошей одежде, к вылощенным лакеям дорогих ресторанов и к откровенным взглядам классных кокоток.

— Коля, — сказал Агафонов, — позволь тебе представить моего нового друга, Льва Осиповича Нейдинга, о котором я тебе говорил. Мой друг, Коля Келлер.

Нейдинг подал Келлеру маленькую женскую руку с полированными ногтями и крепко пожал.

— Трэ кафе вар шо гуд, — заказал Агафонов высокому блондину-лакею.

— Господа, — вмешался Нейдинг, — молодые люди, офицеры, а вы, как я знаю, моряк, — обратился он к Келлеру, — и вдруг кофе! Сода-виски! — крикнул он лакею.

— Вот, Коля, рекомендую тебе Льва Осиповича — штатский человек, а душа гусарская. Орел!

Лев Осипович поднял в знак отрицания обе руки. В правой была большая сигара, «Корона Коронас», струившая нежный аромат.

— Вы курите? — спохватился он и предложил Келлеру и Агафонову длинный и узкий портсигар с отделениями для сигар. Оба взяли.

— В «Корона Коронас» не надо надрезать кончика, достаточно надавить, чтобы образовалась трещинка.

Лакей принес виски. Келлер, откинувшись на спинку кресла, поднял узкий стакан и посмотрел на желтоватые пузырьки, быстро поднимавшиеся на поверхность.

Сильно пахнуло дорогими духами, мехом и женским телом. Мимо проходили три дамы и, смеясь чему-то, выбирали свободный столик. По предыдущим посещениям ресторана Келлер уже знал их. Это были дорогие содержанки. Высокая, полноватая Габи, бежавшая недавно из России, маленькая, грациозная Вера Тальни-кова и блондинка Босницкая. Келлер уже знал, что Габи пристроилась к банкиру Вейнштейну, о котором рассказывали изумительные вещи как об очень ловком человеке и финансовом гении. С восторгом передавали, как он сидел в тюрьме, как создавал банки и банкротился, все больше богатея, как он лишен был чувства собственного достоинства и как, при всем том, был добр и приходил другим на помощь. Говорили об этом и охотно знакомились с Вейнштейном, интересуясь им, не считаясь с его недочетами, а некоторые — надеясь на его помощь…

Теперь этот человек, маленький, толстый, сидел за несколько столиков от них, с тоже маленькой и толстой дамой и о чем-то тихо разговаривал.

Келлер с удивлением узнал в ней представительницу одного из богатых исторических русских родов.

— Скажи, Борис, Вейнштейн сидит с… Агафонов не дал ему докончить.

— Ну что ж тут особенного? Он ей достанет денег, сколько ей нужно, и устроит ее дела. А ты все удивляешься? Брось, Коля, свою сентиментальность!

Нейдинг тихонько улыбался.

Дамы сели за соседний столик. Тальникова устроила себе место так, чтобы сидеть против Нейдинга. Усевшись поудобнее, она скрестила свои маленькие, изящные ножки в темных шелковых чулках, отбросила на спинку кресла воротник манто и, тихонько постукивая тонким золотым портсигаром по колену, чуть-чуть улыбаясь, смотрела на Нейдинга. На ее матовом лице у правого глаза темнела искусно подведенная родинка. Большие, темные, лучистые глаза ее смотрели не мигая, грозно-бесстыдно, как показалось Келлеру. Маленький, красивый, как у рафаэлевского ангела рот чуть-чуть дрожал от сдерживаемой улыбки.

Нейдинг смотрел на нее также, серьезно, как будто что-то обдумывая.

«Вероятно, у него такое выражение лица, когда ему предлагают большой пакет акций», — подумал Келлер.

Но он был не прав. Нейдинг был мужчиной, и ему не могло не нравиться это молодое, породистое и чувственное существо. Он, вероятно, не думал в этот момент и о цене…

Уже четвертый раз приносил блондин-лакей виски.

В груди начинало жечь, мысли летали свободные и легкие, не связанные друг с другом, и казалось, что Вера Тальникова была знакома и даже дружна с ними уже давно.

Она курила папироску, медленно выпуская колечки дыма из своего маленького рта с чуть подведенными губами. Оркестр играл теперь как будто дальше, чем раньше, и крошка-горбун, первая скрипка, как говорили — любовник Габи, сходившей с ума от его музыки, с суровым лицом водил по струнам смычком.

— Что, нравится? — спросил Агафонов, подняв по-мефистофелевски бровь, — не для тебя, брат, кусочек! Это для него! — добавил он, смеясь, и ударил по плечу Льва Осиповича. — Сила у него! Да, деньги — сила! А Босницкая, — обратился он к Нейдингу, — все с этим автомобильным гонщиком? Он у нее последнее вытянет.

Видно было, что оба не одобряют Босницкую.

Опять принесли виски. Звуков оркестра почти не было слышно, так шумело в ушах Келлера. Но зато

Тальникова казалась бесконечно близкой, будто он уже чувствовал прикосновение ее маленького рта и нежных выхоленных рук.

Но это все было виски.

— Мне нравится этот Вейнштейн, — сказал вдруг Нейдинг, слегка картавя и смеясь. — Вы знаете, он платит своей Габи обязательно при всех, чтобы все знали, сколько он ей дает. И знаете, как? Честное слово, вчера, здесь же в кафе, мы сидели все вместе: Вержбловский, Полок и я. Была и Габи. Она говорит: гони деньги, сегодня уж месяц! И Вейнштейн дает ей тысячу сначала. Это не все, еще дай! И так он тянул, пока не дал ей пять тысяч крон. Хе-хе-хе. Выходило так, что он ей все дарит и дарит сверх условленного. А условлено как раз пять тысяч!

— Это правда, что она все свое состояние перевела в один бриллиант, что-то в тридцать каратов? — спросил Агафонов.

— Да, что-то в этом роде, — вяло ответил Нейдинг. — Умная бабенка. — Он затянулся «Корона-Коронас». — Я с нею жил в Петербурге года два назад.

Келлер посмотрел на Габи. Безупречные линии лица, бархатные глаза. Она внимательно слушала музыку, и ее ноздри раздувались.

— Слушайте, Лев Осипович, — сказал Агафонов и придвинулся к Нейдингу. — Вы щупали этих самых господ, Вержбловского и Полока, относительно нашего дела? У них есть, и они дадут?

— Я ведь вам говорил, что надо устроить заседание. Они, конечно, не фундамент. Бич говорил вам о них? Он понимает дело. Он не в сантиментах. У нас всех есть два решения: либо забыть о России и пустить в работу то, что у нас есть. У нас есть кое-что. Вы понимаете. Либо постараться отбить все. Это все в России. Для этого, будем кратки, нужно бы скорее вывезти оттуда этого генерала, как его? — кавказского победителя. Вы в него верите? Я не знаю, это не моя специальность.

— Верю, — сказал Агафонов.

— Ну вот, — протянул Нейдинг и, откинувшись назад, пустил длинную струю дыма.

— Но главное — Бич и Англия. Не думайте, что с этими господами, я говорю о Вержбловском и прочих, надо напирать на патриотизм. Не все такие, как я. Я люблю Россию, русский народ, тройки, широкую душу, но они, эти Вержбловские, воспитывались за границей, они себя чувствуют за границей как дома. Они вывезли из России одну десятую состояния, но хотят все.

Глаза Нейдинга сверкнули за стеклами пенсне. Нейдинг сделал суровое лицо.

— Значит, Марс подает руку Меркурию. И надо скорее. Мы должны быть раньше других.

— Видите ли, наше счастье, что в успехе дела заинтересована Антанта. Война не кончена.

Келлер оторвал глаза от Тальниковой и опустил на ладони горящее лицо. Сентиментальность! Может быть. Режиссеры! Да, да, они останутся здесь или в другом первоклассном отеле. Будут издалека называть квадраты шахматной доски и передвигать фигуры. Живых людей! Даже не зная их имен, а только приблизительную численность. На доске будет чисто, но там — снег, грязь, пыль, кровь. Люди будут там ставить друг друга к стенке, поливать из пулеметов, бросать гранаты… Где там? А что увидит он лично, он, Келлер? Он уже знал, что ему предстоит отправиться на Север, за Полярный круг. Что-то радостно шевельнулось в его душе. А сколько увидеть придется! Он отпил еще виски. Сделалось весело, и еще сильнее забилось сердце.

«Тогда вот что: пусть этот гладкий упитанный банкир остается себе здесь вместе с мадмазель Тальниковой, а я еду на Север. Пусть себе сплетаются в любовных объятиях на мягкой постели с кружевным покрывалом в пропитанном духами номере гостиницы. А кто из них скажет: люблю? Впрочем, все это чепуха! Кто знает себя? И кому до этого дело?..»

Тоненький-тоненький шнурок, бегущий по болотистой почве окрестностей Петербурга… Нырнул в сосновый лес, пробежал… Нырнул в зелено-серую воду залива… Совсем как телеграфный кабель… Вынырнул у шведской земли и потянулся по снегу мимо красно-белых крестьянских домов, дошел до гранитных набережных и, идя у обочин тротуара, добежал до огромной зеркальной двери Гранд-отель Руаяля… Приостановился на минутку и тихонько стал разматываться мимо ног швейцара, мимо лакированных туфелек дам, по бархатным коврам, обошел ножку Тальниковой, дотянулся до кресла Келлера…

Будто слабый телефонный звонок у уха.

Шумит от выпитого виски. «Это я, твоя Ли! Я думаю о тебе. А ты?»

— Да он спит, что ли? Коля, идем! — грубый голос Агафонова. — Забыл, что ли, что в пять часов к Байеру, смокинг мне мерить. Пойдем, дорогая, я ведь не могу с ним разговаривать. А ты с ним будешь по-английски шпарить.

— Так вечером у Эрро, — сказал Нейдинг, — там, наверное и Вейнштейн будет. Ни одна блоха не плоха!

Нейдинг вынул из кармана несколько скомканных тысячекроновых билетов.

— Хуру мюке? — спросил он гарсона.

Затем из портфеля вынул визитную карточку и, надписав на ней что-то тоненьким золотым карандашиком, просил лакея передать «этой даме» — Тальниковой.

Часа в два ночи звонок телефона, стоявшего на ночном столике, разбудил Келлера. Он снял трубку. Знакомый глухой голос. Агафонов.

— Прости, что разбудил, Коленька! У меня неприятность. Побил Вейнштейна. Черт его знает, как это вышло. Можно приехать к тебе? Не хочется спать, скучно…

— Приезжай, — сказал Келлер и повесил трубку. Агафонов приедет так через полчаса, значит, можно еще поспать. В пьяном виде наскандалил. Если так дальше пойдет с банкирами, будет неважно. Впрочем, все, наверное, устроится. Помирятся.

Раздался стук в дверь. Келлер натянул на себя одеяло:

— Войди!

Вид у Агафонова был торжествующий и немного утомленный. Шампанское и эмоции.

— Ты не сердишься на меня, Коля? Ты моя вторая совесть. Понимаешь? Если я поступил плохо, ударь меня! Ну, ударь!

— Оставь, Борис! Ты лучше скажи, неужели тебе не противно это ложно-классическое удальство? И ведь все ты делаешь из-за женщин… На деле, однако, ты их обманываешь. Ну какая это, к черту, удаль? Прости меня, мой идеал иной. Помнишь, на вечеринке у Порфирова ты говорил тогда о жертвенности? Я с этим согласен. Это красиво. Пусть я сентиментален, Дон

Кихот даже, мне безразлично. Не лежит мое сердце к салонному геройству! Прости меня, голуба моя!

— Слушай, что я тебе скажу! — крикнул Агафонов и надвинул на глаза шляпу. — Все та же история, та же. Ты не был на сухопутном фронте и не знаешь, что такое война. Ну вот, я тебе скажу. Ты думаешь, горы трупов, грозно сжатые в руках палаши, трупы со знаменем на груди? Чепуха! Та же жизнь, те же заботы об устройстве, о харче, о сне! Вот образ: разорвался снаряд среди обедающих солдат. Трупы, вымазанные кровью и облитые томатным соусом. Ну, листья капусты, вареная картошка, человеческий мозг… Смерть приходит без всякого эффекта, как в мирное время, только чаще. Понял? Я знаю, что ты думаешь, о чем мечтаешь. В белых перчатках, за святое дело спасения родины? Ведь так? Ты не хитри, а отвечай! Ведь так? Новый вид крестоносцев? Это только у Иловайского так, а у других, у настоящих историков, исследователей крестовых походов, иначе получается. Ну какая сволочь, какая сволочь шла под этими знаменами! Какое варево из личных интересов, корыстолюбия, интриг! Ты хочешь, чтобы люди сделались ангелами. Да, в историческом освещении, перекристаллизовавшись в чистую идею, в книжках для детей младшего возраста. Я — грешный человек и таким останусь всю жизнь. Буду делать хорошее и плохое. Больше плохого, я думаю.

— Ах, слушай, какая баба! — протянул он с восторгом. — У Эрро этого француженку встретил. Она смотрела на меня такими глазами, будто я уже ее любовник! Вот грудь! Даже дрожь берет… Ну и погонял я этого Вейнштейна, будет помнить. — Он весело рассмеялся. — Будет помнить. А извиниться все-таки придется. Я неправ. Отель тоже придется переменить. Жаль, там хорошо. Да, чтобы не забыть: Бич сказал, что в Хапаранту ты не поедешь. Вот это место, знаешь, встречать белых и переправлять их на север… Он шлет тебя на Мурман. Через неделю поедешь. Вероятно, и я скоро поеду. Надоело мне все это. Пусть Михаил орудует. Хочу винтовку взять и походить по лесу, пострелять красных. Но перед отъездом я эту француженку… Это уж будь уверен. Ну, я пошел. Так ты не сердишься?.. Да, а ты-то хорош! Как ты сегодня на эту Тальникову смотрел? «У меня верный друг, теплое сердечко». Так ведь? Эх ты, Коленька, милый друг! Ну, пойду спать. А накрутил же я сегодня! Спроси завтра для меня здесь комнату. Ничего, все само собой расплетется.

Он ушел, оставив после себя запах сигары и вина.

— На Мурман. Вот куда потянется тонкая нить из дома эмира Бухарского.

Глаза у Келлера закрывались. И как раз в тот момент, когда сон сменяет явь, совсем близко показалась большая голова какого-то животного. Влажные, как у вола, ноздри, черные мокрые глаза и откинутые назад ветвистые рога.

— Северный олень, — сказал себе Келлер, улыбнулся и сразу заснул.