Утром, напившись у Бубликова чаю с малиной, Келлер и Павел Павлович отправились обратно в Петербург поездом, не оставшись даже обсушиться. В пути выяснилось, что планы Павла Павловича, в связи с неудачей на глиссере, переменились. Келлер должен был теперь возвращаться в Финляндию сухопутьем в сопровождении Щетинина, хорошо знавшего путь на Ревель через Режицу и Новосокольники.

Дня отъезда Павел Павлович не назначил еще. Про себя он сказал, что раз не удалось уехать этой ночью, то он в таком случае съездит в Москву.

Келлер отвезет в Финляндию письмо и устроит глиссер к Каменному острову через две недели, в это же время ночи.

На Приморском вокзале они расстались. Павел Павлович укатил на трамвае, а Келлер пошел пешком по Каменноостровскому в дом эмира.

Когда он вошел в комнату Ли, она только что окончила молитву. Она встретила его без удивления, будто ждала его прихода. Лицо ее было измучено и заплакано. Келлер поцеловал ее в холодные, неотвечающие губы. Он рассказал ей, что произошло минувшей ночью. Но, к его удивлению, рассказ не произвел на нее особенного впечатления, будто слушала она его мертвой душой.

— Скажи, что случилось, Ли! — крикнул он в отчаянии.

Она ответила не сразу. Ее милый грудной голос, такой богатый оттенками, на этот раз звучал монотонно.

— Мы больше не станем видеться. Уезжай теперь. Ты проберешься благополучно, я уверена в этом. Твоя жизнь… — тут она умолкла на минутку. — Я уверена, что твоей жизни не угрожает опасности. Я за нее заплатила. Не спрашивай ничего больше. Но мы больше не будем вместе, — закончила она одним краешком губ. Келлером овладело отчаяние.

— Что случилось, Ли, ради Бога, что случилось? — крикнул он, сжимая ее руки, холодные и так сильно похудевшие. — Ты не хочешь говорить, — продолжал он, едва владея собой. — Откуда у тебя это, откуда эта странная интонация, что за голос, будто у… монашки!

Он произнес это слово и сам ужаснулся. Это было верно. Интонация монашки.

— Чего ты хочешь, Ли, не мучь меня!

— Я хочу, — ответила она тем же ужасным однотонным голосом, — я хочу, чтобы ты был жив, но не приезжай больше!

Она посмотрела в окно. Видно было в этот миг, как пролетела ласточка. Ли с интересом проследила ее полет.

«Что она, сошла с ума? — подумал Келлер и почувствовал в спине острые мурашки. — Нет, не то. Что же с ней произошло?»

— Ты не любишь меня? — спросил он, глядя в ее глаза.

Она посмотрела на него. Как будто улыбка пыталась тронуть уголки ее сжатого рта. Одно мгновение. Но она не улыбалась.

— Я люблю тебя больше своей жизни, больше своих детей, больше всего. — Она провела холодными пальцами по его щеке. — Не бойся, я не сошла с ума. Но ты не поймешь. Может быть, потом… Оставайся жив, это все, что мне нужно, но не приезжай больше! Тебе надо спать сейчас. УАдели Ивановны ляг. — Она встала. — Я пойду распоряжусь.

Келлер опустился перед ней на колени и крепко обхватил ее руками.

— Ли, очнись, ты какая-то странная, Ли! Умоляю тебя, скажи, что случилось! — шептал он в отчаянии.

Ли взяла его за щеки обеими руками и приблизила его лицо к своему. Келлеру показалось, что она поцелует его сейчас. Но она этого не сделала. Посмотрела прямо в упор, не мигая и произнесла:

— Я дала обет.

Глаза ее были сухи и спокойны.

Неделю, предшествовавшую походу, Келлер почти безвыходно провел у Вюрца. Павел Павлович больше не ночевал там, но иногда заходил. Его подозрения оправдались.

— Не убьет открыто и не предаст открыто, — говорил Павел Павлович. Келлер чувствовал, что это правда.

Можно было найти себе и другое местечко для ночлега, но где? В дом эмира Келлер больше не заходил. Не находил в себе сил достаточно. Да и Ли просила его об этом же. Если с ним произойдет что-нибудь нехорошее у Вюрца, значит, так суждено. Даже будет лучше. Его душа омертвела, будто в нее вспрыснули кокаин. Ничего не чувствует.

По ночам стоило ему закрыть глаза, сейчас появлялись низкие и упругие, похожие на огромные лапы сколопендр, тростники-хвощи. Он вскакивал с бьющимся сердцем и долго не мог уснуть после этого.

Постель его стояла за перегородкой в столовой. Часто в этой комнате засиживались за чайным столом Жоржета и Щетинин. Однажды он слышал, как тот рассказывал девушке свою жизнь.

— У меня странная, необычайная семья, — сказал он как-то. — Я не знаю, есть ли на свете еще такая. Мой отец произвел над всеми нами жестокий опыт.

Продолжения Келлер не слышал, так как заснул. Другой раз он слыхал, как говорили про него самого.

— У него железный взгляд, — сказала Жоржета. — Я думаю, что никогда, решительно никогда он не боится.

— Таких людей не бывает, — ответил Щетинин. — Все боятся. Но я думаю, что он держится спокойно, и мне будет удобно с ним.

— А когда вы пойдете? — спросила Жоржета. — Лучше было бы, если б вы пропустили разик, как я вам советовала.

Он ничего на это не ответил.

— Хотите в шестьдесят шесть? — спросил он затем.

Нечто новое вошло в жизнь Келлера: довольно большой пакет шифрованных донесений Павла Павловича в Финляндию. Завернутый в тонкую клеенку, он лег в задний карман брюк, непринужденно занял там место, как господин, которому должны служить верно и беззаветно, а если понадобится, то и отдать за него жизнь. Правда, замученную, полуусыпленную, но жизнь.

Этот пакет был частью Павла Павловича. Все, что он собрал за ряд месяцев своего пребывания в России. В нем же были условия встречи с глиссером или с кем-нибудь из курьеров, кто вывез бы его, наконец, на свободу.

Тяжелый и плотный, он все время заставлял чувствовать свою тяжесть, во все время похода, длившегося восемь дней, днем и ночью ни на минуту не выпуская из своей власти. Под конец он стал казаться Келлеру какой-то опухолью, сросшейся с его организмом, злокачественной опухолью, которую смогут вырезать только в Финляндии. Никто на свете не должен увидеть этот пакет, а если увидят, то будет конец.

На скамейке вагона, в телеге, в лодке он все время напоминал о себе, о своем грозном присутствии. Как на склянке с ядом, на нем нужно было бы изобразить череп и две скрещенные кости.

«Теперь я двойной, — думалось порой Келлеру, — теперь я уже не я, теперь это мы. Я и пакет».

Не доезжая Режицы, откуда дальше предстояло передвигаться на лошадях и пешком, на одной из станций всех пассажиров загнали в помещение вокзала для проверки документов. Была уже ночь, и все помещение освещалось одним фонарем. В этот момент пакет ощутился внезапно, как живое существо.

«Я-то пройду, — мелькнула у Келлера мысль, — а вот как он?»

Но документы были безукоризненны, и оба прошли благополучно, Келлер и пакет.

На последней станции удалось поместиться в вагоне второго класса, совершенно пустом. Занималась заря, предметы вырисовывались едва-едва. Келлер задремал. Это была первая ночь за четверо суток, что можно было поспать немного. Проснулся он от толчка. Толкнул Щетинин.

— Поглядите-ка, — сказал он, улыбаясь, и показал на плакат, висевший на противоположной стене.

Там было написано: «Берегитесь шпионов! Вокруг нас враги! Товарищи, стойте на страже! Смерть предателям!»

«Это для нас с пакетом написано», — подумалось Келлеру.

В Режице вышли. Дальше предстояло пробираться на лошадях и пешком, если лошадей не достать. Наняли извозчика, который должен был доставить их на мызу родителей Щетинина.

— Странно, на городской пролетке по проселочной дороге! Неужели никто не обратит внимания? Хотя время необыкновенное. Очевидно, местные комиссары уже приучили публику к таким зрелищам. Вообще, должно быть, никто ничему не удивляется.

Действительно, встречались порой проезжавшие мимо крестьяне и мещане, но никто не выражал удивления при встрече с ними. Хлеб был уже снят в тех местах, где он был, по крайней мере, посеян… Грачи в одиночку прыгали по сухой и твердой земле, стуча крепким носом по затвердевшим комьям. На бесконечном горизонте клубились темно-серые тучи.

— За этим поворотом до нас остается девять верст.

— А вас ждут? — спросил Келлер.

— Не ждут в определенный день, а вообще ждут. Не поражайтесь ничему, что у нас увидите!

Из-за поворота показалась телега. Четыре красноармейца сидели на ней, свесив длинные ноги по сторонам.

— Неужели никто не догадается? Ведь совершенно ясно, кто мы. Так ясно!

Но телега благополучно проехала мимо. Один, сухой, с умными и злыми глазами, пристально посмотрел на них. Наверное, догадывается. Этот уже — наверное!

Однако ничего не произошло…

Дорога стала спускаться. Пролетка шибко пошла, стуча на рытвинах. Из-за дальнего леска показалась струйка идущего из глубины трубы дыма.

— Вон там наша мыза, — сказал Щетинин, показывая пальцем на дым.

Солнце село, когда они прибыли к Щетининым. На большом дворе две девки, высоко подоткнув юбки, месили навоз с соломой.

На крыше длинного и низкого дома стоял в гнезде на одной ноге аист. Он четко выделялся на вечернем небе. Рыжебородый мужик распрягал лошадь, маленькую, с раздутым животом. Другой помогал ему.

— Вот мы и дома, — сказал Щетинин. — Я представлю вас сейчас своим.

Рыжий мужик оказался его братом, а другой, помогавший распрягать лошадь, — его отцом.

Девушки, месившие ногами навоз, — сестрами.

— У нас есть еще одна сестра, она замужем за капитаном Вышесольским, если слыхали. Они должны скоро прийти из Латвии. Ждем их каждый день. Вы, может быть, встретите их у границы, — сказала одна из девушек.

Все, казалось, были рады их приходу.

Щетинин-отец пригласил Келлера зайти в дом выпить чайку после дороги, сам же взял сына под руку и пошел с ним по дороге, ведущей в поле.

Внутренность дома ничем не отличалась от простой крестьянской избы, только в углу, на месте образов, висел большой портрет Льва Толстого.

Старая женщина, по-видимому мать хозяина, сидела на лавке и мешала ложечкой сахар в чашке чая. Хотя она была одета чрезвычайно просто, видно было, что это дама общества.

— Вы давно знаете Николая? — обратилась она к Келлеру со светской улыбкой. — Моего сына, Щетинина-Забельского? Вы пришли с моим внуком, Павликом. Вот уж, действительно, не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Он толстовец, мой сын Николай, — продолжала дама, откинувшись на спинку стула и важно смотря перед собой. — С его именем ему было бы нетрудно устроить своих детей в привилегированные учебные заведения, несмотря на этот потрясающий мезальянс. Вы слышали? Об этом много говорили в свое время в Петербурге. Хотя вы еще так молоды, что не можете об этом помнить. Он женился на простой крестьянке. — Старая дама торжественно посмотрела на Келлера. — Однако поднять ее до своего уровня он не пожелал, напротив, счел нужным опроститься самому. Конечно, все бы осталось невинной игрой, если б не пошли дети. И вот тут он делает безумнейшую вещь, самую безумную из всех, что сделал до сих пор. Двух дочерей и сына он отдает в Смольный и в Пажеский корпус, а других оставляет дома, среди крестьянских ребятишек. Что из этого получилось, посудите сами. Но сейчас это оказалось к лучшему, — произнесла она и вздохнула. — Сейчас нас никто не тронет. Создалась такая репутация, что никто не может сказать, что здесь живут буржуи. Пейте, пожалуйста, чай. Вы, должно быть, утомились в дороге? Скоро будет ужин.

Пожилая дама погрузилась в задумчивость. Больше она не сказала ни слова.

Вошли отец и сын Щетинины.

— Напились чаю? — спросил отец приветливо Келлера. — Что ж, пожалуй, курица уже готова, — сказал он, переходя в соседнее помещение кухню, очевидно.

Вошли и девицы Щетинины. Теперь они не были уже босиком, а на одной из них, что была потоньше, были надеты прекрасные ботинки, из дорогого магазина, может быть от Вейса. У обеих были загорелые лица и шеи, руки красные и грубые, руки крестьянок.

Они тоже прошли на кухню, откуда послышался стук посуды.

— А мы и водочки выпьем, — сказал папа Щетинин, показываясь в дверях с граненым графинчиком. — Надо странников угостить как следует. Устали, я думаю, да и неизвестно, что предстоит. Так вы как, куда сейчас идете? К Лубани?

— Да, — ответил Павлик.

— Вам, значит, надо Квапан стороной обходить, большой крюк.

— Да я не в первый раз иду этим путем. Нас рыбак проводит.

Тоненькая Щетинина принесла большую глиняную миску и поставила ее на стол. От нее подымался вкусный запах куриного бульона. Вошла другая сестра и поставила горку крупных ломтей пшеничного хлеба и блюдечко с серой солью.

Курица, жирная и большая, была превосходно сварена, водка хороша, и выпито ее было много.

«Смолянка, — думалось Келлеру, — как изящно ест она, а рядом ее сестрица громко чавкает и вытирает себе рот тыльной стороной руки. А ведь ее отец, собственно говоря, предупредил большевиков! Он смешал классы в собственной семье. Все дети у него работают, и паж, и смолянка, и этот рыжебородый, и эта, что вытирает рот ладонью. Ведь трагедии у них никакой нет. Земли не отняли, могут есть курицу».

— Вы ничего не имеете против, если я вас в сарае положу, на сене? — спросил папа Щетинин.

— Напротив, это так приятно — спать на свежем воздухе, — вежливо ответил Келлер. — Да я так устал, что засну где угодно. Не помню уж, когда я спал. А сейчас засну с удовольствием.

— Ну, по последней, на сон грядущий, — и папа Щетинин налил снова водки в большие, зеленоватые, пузырчатого стекла стаканчики.

Перед сном вышли на воздух. Чуть пахло дымком. На горизонте, из-под надвигавшейся шапки ночной темноты, еще алела малиновая полоса позднего заката.

Послышался звон железа и топот многочисленных копыт.

Гнали лошадей на ночное.

— Хотите пройтись немного? — спросила смолянка. — Вечер так хорош!

Они вышли через широко открытые ворота и тихонько пошли по пыльной дороге, ставшей от росы бархатной.

Девушка шла в накинутой на плечи кофточке, держа руками ее концы у самого горла.

Первое время молчали. Келлер всё не знал, как приступить к разговору.

— Вам, вероятно, интересно знать, что сделалось со Смольным, — начал он довольно неловко.

— Я знаю, — тихо ответила девушка. — Но я, все равно не вернулась бы туда больше. Я уже окончила. И потом, правда, лучше не знать, что с ним сделалось.

Она посмотрела на него блеснувшими в темноте глазами.

— Я не знаю, что и с Петербургом сделалось теперь, и не хочу знать об этом. Он останется для меня таким, каким я его помню. Правда, уже и сейчас мне кажется, что это было во сне. Моей сестре это безразлично. Она никуда не выезжала из деревни, разве в Режицу в базарный день. Но мы с ней так далеки друг от друга!

Чужие, даже больше, чем чужие! Правда, у нас одна кровь, — добавила она совсем тихо. — А что с вами будет, — сказала она вдруг тревожно, — с вами и с моим братом? Если бы вы знали, как он мне дорог, какой он славный и прямой! Вы знаете, он первым кончил Пажеский, но чудачества моего отца создавали ему затруднения. Когда я думаю об его страшной теперешней жизни, мне становится холодно. У меня предчувствие, что он погибнет… Кто это такой Вюрц? Павлик мне много о нем рассказывал. Мне кажется, что он любит его дочь. Расскажите мне про него.

— Вюрц, — начал Келлер и замялся. Надо было хорошенько обдумать ответ. — Видите, я, собственно, должен быть благодарен ему, так как по его милости имел удовольствие познакомиться с вами, то есть заключить одно из самых интересных знакомств… Видите, Вюрц… Надо быть осторожным с ним, это все, что я могу сказать пока, так как у меня нет прямых данных сказать больше.

Несколько минут прошли молча. Становилось свежо.

— Пойдем обратно, — сказала девушка, остановившись.

Почти полная луна поднималась из-за облака. Где-то застонали лягушки. Сильно пахло скошенным сеном и коноплей. Ночь была тиха.

— А завтра в это время вы с бедным Павликом будете увязать в болоте. Я буду молиться за вас.

«За меня уже молится одна душа», — подумал Келлер, и в душе его что-то больно повернулось.

— Вы верите в Бога? — спросил он затем. — Я не заметил у вас в доме образов. Только портрет Толстого.

— Посидим еще немного на сене, — сказала она, когда они зашли во двор, — хотя ведь вам надо спать! Какая я, право!

— Нет, я с удовольствием, у меня усталость прошла. Такая чудная ночь…

Оба сели на небольшой стог.

Луна посеребрила весь двор, и самые простые предметы под ее светом похорошели: опрокинутая борона, поднятые кверху оглобли телеги, какое-то колесо, лежавшее на боку, казались редкими произведениями искусства. Маленькая лужа посреди двора блестела, как кусок кованого серебра. Лицо девушки, сидевшей с ним рядом, было чудесно.

— Знаете что, — сказала она, слегка пожимаясь от сырости, — у меня к вам просьба. Если вам нетрудно, скажите мне стихи. Я так люблю их, но мои книги остались в Петербурге, а здесь негде достать. Я уверена, что вы знаете стихи. Скажите какие-нибудь!

Келлер подумал немного и прочел:

«Я, Матерь Божия, ныне с молитвою…»

Когда он дошел до места: «Не за свою молю душу

пустынную, за душу странника в мире безродного», —

он услышал, что она заплакала.

«Лучшего ангела душу прекрасную…» — повторила

она заключительный стих с таким выражением и так

глубоко и нежно, что растрогала Келлера.

— Не то страшно, что завтра я буду стоять опять по колено в навозе, а то, что отец хочет меня уверить, что крестьянская работа может дать содержание моей жизни. А у меня душа отравлена поэзией. Он говорит, что это красота для аристократов, а сам отдает меня в Смольный.

Она опять заплакала.

Тут же, совсем рядом, кузнечик заиграл нежную двутонную песню, а со стороны поля доносилось фортиссимо лягушек. Помимо этих звуков больше ничего не было слышно.

Из зеленой тени, падавшей от сарая, отделилась человеческая фигура и подошла к ним. Это был Павлик.

— Что ж, Николай Иваныч, спать не собираетесь? Пожалуй, следовало бы. Завтра делов без конца, — сказал он улыбаясь.

Его сестра поднялась со стога, подошла к нему и, охватив руками его шею, прижалась головой к груди.

— Идите спать, — сказала она Келлеру и протянула ему руку. — Спасибо за стихи. Это Лермонтов?

— Да, — ответил он и поцеловал маленькую, сильно загоревшую руку.

На следующий день, чуть свет, отец Щетинин доставил обоих курьеров верст за тридцать от своей мызы в лес. По лесу надо было уже передвигаться с опаской — за ним начиналось озеро Лубань, естественная граница между русской и латышской сторонами.

В лесу на земле лежало много хворосту, и весь он был полон сухостоя; негде, в случае чего, было спрятаться. Человека было видно издали.

Щетинин-отец распряг лошадей, чтобы дать им отдохнуть и подкормиться, перед тем как отправиться обратно.

Келлер стоял, опершись грудью на грядку телеги, и смотрел вдаль меж сизых, покрытых сухим мехом стволов. Осенняя паутина носилась по воздуху, местами цепляясь за обломанные сучья. Стояла нудная тишина. Вдруг послышался треск. Вдали показались две фигуры.

— Павлик, запрягай скорей! — сказал отец с беспокойством в голосе.

— Не успеть, — ответил Келлер и вынул маузер.

Показавшиеся тоже как будто заколебались сначала, а потом решительно пошли к ним, все быстрее, почти бегом.

— Да ведь там женщина! — недоумевающе крикнул Павлик. — Леночка и Андрей! Вот так встреча! Теперь вас поведет мой бо-фрер, — обратился он к Келлеру, — а я могу вернуться в Петербург, там я нужнее. Вот и встретились всей семьей в дремучем лесу на волчьей тропе, — сказал он весело, идя навстречу новоприбывшим.

Сестра Павлика была очень похожа на ту, что осталась на мызе, на смолянку, а бо-фрер был высоким, широкоплечим человеком с маленькой курчавой каштановой бородкой. У него были смеющиеся глаза и румяные, полные губы. Он весело поздоровался со всеми, а Келлеру представился:

— Вышесольский, магистр исторических наук, во время войны поручик Белостокского полка.

— Ну, Павлик, я тебе все приготовил у латышей. А через Лубань вас переправит Никитин-младший — старший болен.

— А не пошел бы ты сам с Николаем Ивановичем? Мне в Латвии делать нечего. Право, пошел бы! А я с папой и Леночкой вернулись бы. Что тебе? А из Ревеля Николай Иванович доставит тебя в Финляндию, у него англичане там. Ты, кстати, хотел туда.

Вышесольский комически выпятил грудь, выставил ногу и важно произнес:

— Согласен. Прошу беречь мою жену. «Веселый спутник», — подумал Келлер.

Ночь Келлер и Вышесольский провели в лесу. Келлер не мог спать. Его мучили воспоминания о Ли. Только теперь ему становилось ясно, что, собственно, произошло и как опустела его жизнь.

Он вставал и ходил без цели, натыкаясь на шершавые стволы. Стук от им же сломанной ветки пугал его. Нервы перестали ему повиноваться. Жизнь представлялась совершенно ненужной и бессмысленной. Пакет оттягивал задний карман своим грузом. Чужой пакет, чужие дела!.. Конечно, надо довести дело до конца и доставить послания в Гельсингфорс. Можно, однако, передать его Вышесольскому, немного пути теперь осталось. Он доставит. Себе пустить пулю из маузера? Прислониться спиной к дереву, закрыть глаза и… как в холодную воду, сразу!

Тело, пустая оболочка, надоело. Смертельно измученное тело. Ничуть не жаль его. Когда-то тренировал его, развивал мышцы, гордился ими. К черту!

Он сел, опершись на ствол сухой сосны. Вынул маузер, согретый теплотой тела… А что скажет Вышесольский, когда его спросят, где Келлер? Он никогда не будет избавлен от подозрения в убийстве. Написать письмо? Глупо.

Какой гнусной комедией, однако, заканчивается его неврастения!

Он долго ходил без цели, натыкаясь на деревья, царапая себе лицо и руки. Небо засерело вдали над верхушками леса. Он сел, наконец. Тяжелая дремота сомкнула его веки.

…Разбудил его Вышесольский.

— Что ж это вы, батенька, так и заснули с пистолью? Ну, пойдем, верстах в трех — рыбачий поселок. Проведем там день, а вечером двинемся обходным путем на Лубань. Пойдем, пойдем, пора!

Через полчаса с высокого откоса, где они шли, показались довольно далеко внизу избы. В версте от них к западу серебрилась огромная водная поверхность.

— Лубань, — сказал Вышесольский. — Близок локоть, да не укусишь. Видите, там мельница стоит? Это большевистский пост, Квапан. Чтобы выйти на озеро в безопасном месте, нам вон куда надо забирать. Верст восемнадцать по дуге. Там большею частью болота. Затем лесом версты четыре, а там одну версту — довольно собачья вещь, трясина. Я только что оттуда. Большевики не могут себе представить, чтобы можно было отважиться на переход через нее. Жена в крестьянском платье шла по прямой от Квапана, а я через трясину-матушку со старшим Никитиным. Он болен сейчас, у него лихорадка. Мы пойдем теперь с его младшим братом. На озере без проводника невозможно выбраться из тростников, когда к тому же под боком пост.

Они стали спускаться по ровному уклону дороги. Сосен уже не было больше — все березки, свежие, белотелые. Много орешника, росшего густыми кустами.

Солнце начинало греть, день предстоял хороший.

Вышесольский с дорожным мешком на спине шел впереди большими шагами, все время насвистывая оперные арии.

— А Павлик опять подрал в Петербург, — неожиданно сказал он, оборачиваясь к Келлеру. — Повадился кувшин по воду ходить… Не видел я этого Вюрца, но чувствую, что там что-то поганое. Но все равно, не отговоришь. Там девушка сидит на золотой веточке и песенки поет.

— А вы знаете, что эта самая девушка предсказала ему на картах плохой конец в этом походе? Может быть, поэтому он и решил вернуться?

— На картах? О, карты, о, карты, о, карты! — запел Вышесольский, сбивая палкой фиолетовые головки чертополоха, росшего по краям дороги.

Больше ни о чем они не разговаривали. Дорога становилась песчаной. Весной, вероятно, вода доходила до этих пор. Начались изгороди из длинных, отполированных песком жердей. Темно-серая изба, крытая побуревшим тесом, показалась сразу со всеми своими постройками.

Вышесольский ловко перепрыгнул через изгородь и пошел туда напрямик, между грядок неважного огорода.

Куры, низко склонив к земле тело и широко и с силой выбрасывая назад свои желтые ноги, с воплями кинулись от них. Собака с необыкновенно косматой мордой, похожей на лицо очень старого и некрасивого человека, давясь от злости, сипло лаяла из сарая, где виднелись сети.

Вышесольский постучал в окно.

Вышла женщина средних лет, в косынке и высоко поперек грудей перевязанном переднике.

— Уходили моего мужика, ваше благородие, — обратилась она к Вышесольскому, — лежит и трясется как осиновый лист. Войдите, полюбуйтесь! Сам-то боров, что ему станется, — добавила она и вдруг, неожиданно рассмеявшись, шлепнула ладонью Вышесольского по его широкой спине.

— Ты бы, барин, и обо мне подумал, а то все мужикам одним прибыль, как через границу идешь. Мне, слышь, платок привези, а то сейчас красноармейцу докажу.

В избе на лавке лежал рыжебородый мужик, покрытый зипуном и действительно дрожал, как от сильного холода.

— Все трясет? — спросил его Вышесольский серьезно. — Погоди, я тебе сейчас хины дам.

Он снял со спины мешок и стал в нем копаться. Жена вбежала в избу с испуганным лицом.

— Едут, едут! Лихие люди! Красноармейцы к нам едут на лошадях! Баню у нас сегодня берут! Я и забыла, что суббота, — продолжала она плачущим голосом. — Не поспеть вам отсюда выбраться, пропали ваши головушки, а через вас и нам беда!

— Подожди, Аксинья, — сказал ее муж, спуская с лавки ноги, — подожди, не скули! Бегите поскорее, посередь двора стожок сена. Вы в него и спрячьтесь. Заройтесь в него. Покажи им, Аксинья! — и он опять лег и накрылся.

Вышесольский и Келлер выбежали из избы и зарылись в сухом прошлогоднем сене.

Прошло немного времени, раздался гул подкованных копыт на убитой, плотной земле и фырканье лошадей.

Прибывших было несколько человек, судя по голосам. Лошадей подвели к стогу и стали с ними возиться, должно быть, разнуздывали. Затем стало слышно, как сочно захрустело под лошадиными зубами сено.

По двору зазвенели шпоры.

— Тетка Аксинья, приходи пару поддавать, — крикнул начальнический голос, — да мне спину потом растереть!

Звон шпор сразу затих. Ушли в баню.

Потянулись часы ожидания.

Разговаривать друг с другом сидевшие в стоге не могли, так как не знали, не оставлен ли был при лошадях человек.

«Вот мы с пакетом и влопались, — подумал Келлер. — Не спрятать ли его лучше на всякий случай отдельно, зарыть в сене? А когда беда пройдет, достать его тогда».

Мысль эта прошла в его мозгу так, между прочим, так как он знал, что с пакетом не расстанется ни на один момент.

От сенной пыли щекотало в носу и хотелось чихать. Свербило в горле, и не было сил удержаться от кашля.

Вышесольский лежал так тихо, что его совсем не было слышно.

Кашель начинал мучить все сильнее. Келлер изо всех сил напрягал мышцы живота и закусил до крови руку, чтобы удержать спазмы. Наконец приступ прошел. В у-шах звенело от напряжения. Мало-помалу он погрузился в забытье. Очнулся оттого, что почувствовал, что из-под него тянут сено. Хруст лошадиных зубов слышался совсем близко. Он прополз как мог дальше. Снова начался приступ кашля. Он беспощадно закусил руку. Кашель не проходил. Еще один миг, и он готов был выдать себя, пойти на смерть. У него больше не было сил сдерживаться! Вдруг раздался звонкий голос Аксиньи:

— Выходи, кто там имеется, — уехали кровопийцы!.. Он был свободен и мог кашлять!..

В избе было новое лицо: младший Никитин. Блондин, бритый, с густыми, свисающими, как у Ницше, усами. Лицо его было бы красиво, если б не слишком широкая лицевая ось и выступающие желваки жевательных мышц.

Он был среднего роста, широк в плечах и узок в талии. Он стоял перед лавкой, на которой лежал его брат, и что-то говорил ему, показывая с удрученным видом на свои лапти.

— Нешто это обувь, — услышали входившие, — нешто так рыбак обувается? Срамота! Когда приходится в воду заходить, цельный день потом с мокрыми ногами ходи!

— Ладно, брат, — сказал Вышесольский, — перейдем к латышам, куплю тебе сапоги. А теперь похряпать бы нам, соснуть, да и в путь. Будешь нашим предводителем. Гордись, брат!