Итак, предстояло дать около восемнадцати верст крюку, чтобы обойти стоявший у озера Лубань пост Квапан, помещавшийся на ветряной мельнице. В прибрежных кустах был заготовлен челнок для переправы. Перспектива приобрести на эстонской стороне сапоги воодушевляла рыбака Никитина-младшего, и в искренности его намерений нельзя было сомневаться — не выдаст и не обманет. Он бодро шел впереди, пружиня по зыбкой почве и продвигаясь, как бы танцуя.

Поле, по которому они шли, было покрыто яркой, свежей травой, такой, какая бывает только на болотистой почве. Кругом — бесчисленные молочаи. Несмотря на середину августа, в этих местах было так прохладно и сыро, что без движения тело озябло бы.

Вдали лиловел лес. До него было версты четыре. Лес вдавался мыском, а за ним начиналось болото, без конца, без края. Над ним опрокинулось голубое небо, чуть более слабого оттенка к горизонту.

Все ближе и ближе подходила граница, все дальше уходила страна, своя, не чужая, но враждебная и обозленная.

Эпизод в стоге сена терял мало-помалу свои грозные очертания, терял остроту. Страшно, что нельзя было ни чихнуть, ни кашлянуть, лежа в сене, чтобы не выдать себя.

Келлер посмотрел на свои искусанные пальцы. И теперь хотелось кашлять, но как это просто… Кашляй сколько душе угодно, все равно никто не услышит.

Однако рыбак и Вышесольский ушли довольно далеко. Не надо отставать! Келлер пошел легким бегом, порой разбрызгивая выступавшую воду.

Как хорошо и радостно чувствовать силу и бодрость в теле!

«Право же, у меня хорошая машина», — подумал Келлер, — части ее хорошо пригнаны и крепки. Большая это для меня удача. Руки мои вывозят меня в гребле, ноги — сейчас на болоте».

Ему сделалось весело, как всегда перед близким испытанием.

Так через час кончилось первое болото. Вошли в пенистый, высокий дубовый лес. Ничто не напоминало здесь о только что пройденном пути. Дорога была тверда и гладка, но идти по ней сразу сделалось тяжелее. Больше чувствовался на ней вес своего тела, как будто не хватало рессор.

Они замедлили шаг и пошли рядком. Большие корявые дубы сплетали над ними черные ветви с узорными крепкими листьями. Под дубами росли густые кусты орешника, но цветов почти не было. Чуть-чуть тянуло крепкой дубильной кислотой.

Шагах в ста дорога заворачивала, и казалось, что она там и кончалась. Когда они подходили к повороту и до него оставалось шагов десять, Вышесольский вдруг сделал огромный прыжок в сторону, в кусты. Еще не разобрав, в чем дело, прыгнули за ним рыбак и Келлер. Значит, неспроста прыгнули: мимо них бешеным галопом промчался всадник на белой лошади. Видно было, как он изо всех сил нахлестывал коня.

— Фу ты, черт, — бросил Вышесольский, — он нас испугался, а мы его. Теперь тревогу подымет на посту.

— Не, — вяло ответил рыбак. — Пост в другую сторону, откуда он ехал. Он на деревню подрал.

Скоро они вышли из леска и опять пошли по болоту. Опять грациозно закачались на зыбкой почве фигуры идущих впереди рыбака и Вышесольского. Прошел час, другой…

— Скоро уже? — крикнул Келлер рыбаку.

Рыбак махнул рукой и что-то ответил, но ветер отнес его слова в сторону. Келлеру казалось, что уже давно, давно, огромный кусок своей жизни, идет он по этому болоту, пружинящему под ногами. Мысли лениво ползали в голове, как зимние мухи. А потом и они отошли куда-то. Тело начинало уставать, хотелось есть.

Впереди начиналось что-то новое, пейзаж менялся. Уже не было ровного, зеленого поля, виднелись кусты, низкие, чахлые деревца, и между ними были разбросаны маленькие кусочки зеркал, отражавшие в себе оранжевое пламя заката.

«Вот она и трясина», — подумал Келлер.

Идущие впереди остановились и присели на кочку, поджидая отставшего Келлера. Вышесольский открыл сумку и вынул еду. Бедную еду, добытую в деревне. Куски черного хлеба, густо посыпанные солью, и несколько картофелин.

Рыбак с жадностью заработал челюстями, и на щеках его вздулись желваки. Порой он проводил рукой по своим свисающим светлым усам, снимал с них крошки и клал в рот, чтобы ничего не пропадало.

— А ты хорошо знаешь, где челнок стоит? — спросил его Вышесольский. — Не запутаешься, в каком проходе?

Рыбак отрицательно мотнул головой, промычал что-то, потом, проглотив кусок, сказал:

— Не, чего там запутаться. Найдем!

Заметно темнело. Справа, довольно высоко над горизонтом, вырисовывался оранжевый полумесяц. Пошли опять в том же порядке: рыбак, Вышесольский и позади Келлер. Вышесольский внезапно остановился и запел: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями!»

Голос у него был красивый — бархатный бас. Рыбак остановился тоже, и оба на что-то смотрели. Келлер подошел и стал на колеблющуюся кочку.

У их ног торчали из тины коровьи рога.

— Ишь, как засосало, скоро все покроет, — сказал рыбак. — С нашего села корова. — И он пошел дальше, перепрыгивая с кочки на кочку.

В вечерней темноте все становилось обманчивым. Кочки светлели, как оконца трясины, а те, в свою очередь, казались темными кочками, и перед тем как прыгнуть, приходилось приостановиться и сообразить.

Первое время все шло благополучно, но потом стали ошибаться. Попался Келлер. Забыв о том, что надо руководствоваться не тем, что видишь, а что знаешь, он машинально обошел бледнеющую во тьме кочку и прыгнул в темное окошко. Он погрузился сразу до плеч в холодную воду. Под ногами оказалось что-то вязкое и мягкое. Тогда, не теряя ни одного мгновения, он схватился руками за кочку, нащупав на ней какие-то узкие и мокрые корни, и одним гимнастическим прыжком выскочил из оконца. Он был совершенно мокрый и весь как бы охвачен холодным компрессом.

Скоро ошибся и Вышесольский и стал с руганью вылезать наружу. Через несколько шагов провалился опять. Потом начали проваливаться один за другим, а иногда по двое сразу. Стали инстинктивно держаться ближе друг к дружке и чаще приостанавливаться на отдых.

Была уже совершенная ночь, и луна светила довольно ярко. Низкие, лишенные листьев деревца и кусты принимали под ее лучами самые причудливые очертания. Часто они вели себя коварно. Делаешь прыжок на какой-нибудь куст, считая, что он растет на кочке, и проваливаешься. Сучья и ветви были покрыты крепкой, режущей, как осока, осенней паутиной. Иногда она попадала в рот, и на губах долго оставалось противное ощущение.

Какие-то туманные полосы подымались порой над проклятым местом. Водяной раскуривал свою трубку. Пахло ржавчиной, порой несло гнилью и нестерпимой вонью от падали.

Келлер не мог уже запомнить, сколько раз он проваливался.

«Кажется, уже четырнадцать раз, — подумал он, — а может быть, и больше».

Его знобило, кашель был резкий и сухой, и от него кололо в груди и спине. Последний раз, когда он погрузился в окошко, у него уже не было силы вылезти из него. Он устало положил руки на скользкую кочку и погрузился в дремоту. Его ноги как будто захватил большой мягкий рот, медленно и непреклонно втягивавший их в себя.

Как-то давно он видел, как морской уж, схватив за голову рыбу-бычка, медленно втягивал его в свою разинутую пасть.

«Так теперь и меня проглатывает эта трясина», — подумал он и закрыл глаза…

— Вот они тут проваливши, насилу нашли, — услышал он голос рыбака. — Хорошо, что вовремя хватились!

— Тащи за левую руку, а я за правую, — близко, над самым ухом сказал бас Вышесольского.

Затрещал рукав шинели.

«Порвут, а впрочем, это не важно», — подумал Келлер. Вытащили не сразу, начинало уже засасывать. Келлер присел и понемногу стал приходить в себя. Потянуло свежестью от близкого водного пространства. Келлер приподнялся.

— Вона Лубань! — сказал рыбак равнодушно.

Озеро было залито серебром. Темными островами легли на нем тростники, изрезанные бесчисленными коридорами. Ударил оттуда постепенно крепнувший ветерок, и под ним засвистели тростники, как скрипки в фортиссимо оркестра.

— А там и Квапан, с версту, не боле, будет, — сказал рыбак, указывая на темный силуэт какого-то строения почти у самого озера. — С этой стороны ничего, а с оттуда здорово стерегут. Потому знают, что с этой стороны трясина стерегет.

Налево раскинулась только что пройденная трясина. Теперь, со стороны, она казалась такой невинной и красивой, с ее сверкающим под луной кружевом оконец.

— Одному не перейти, надо опчеством, — сказал рыбак. — А как один пойдет, обязательно пропадет.

А то, как один провалится, другой вытягивай. А иначе нельзя.

Вышли на узкий песчаный берег. Несколько копен сена были раскинуты на нем. Они легли на них передохнуть. Большая золотая ракета прорезала небо, за ней еще и еще. Послышалась глухая канонада.

— Большевики с латышами дерутся промеж себя, — сказал рыбак. — Верстов шесть отселя.

Говорили на всякий случай негромко: не донесло бы ветром на пост. Ночь не была очень холодна, несмотря на конец августа. Луна стояла совсем высоко, и небо вокруг нее было на большом расстоянии голубое и прозрачное, но, когда пролетали ракеты и светящиеся снаряды, оно темнело.

Вышесольский стоял рядом с Келлером. Озеро начинало разгуливаться под сильным ветром. Короткие, с острыми под лучами луны гребнями, волны шипели, выскакивая на песок, как маленькие разозленные змеи. С унылым свистом, темными полосами склонялись тростники.

— Это гаубица, — сказал Вышесольский, услышав отдельный выстрел. — А это мортира. Собрали с бору по сосенке. И светящиеся снаряды в ход пущены. Скажи, пожалуйста! А ты что ж, — обратился он к зазевавшемуся на ракеты рыбаку, — гони за челноком. Ведь нам по прямой двадцать пять верст резать.

Рыбак пошевелил на спине лопатками и пошел.

— Пойду-ка я за ним, как бы не удрал, сукин сын. Застанет нас здесь заря, карачун будет.

И Вышесольский решительно пошел за ним следом.

Келлер присел на копну. Он был очень утомлен. Разыгрывавшийся неподалеку бой его мало занимал. Будто сидишь в театре, а на сцене идет наскучившая пьеса. Время вдруг помчалось с невероятной быстротой, как стрелка стенных часов, когда потянешь книзу гирю.

Вышесольский с рыбаком подошли к нему. Келлер удивился, что так скоро.

— Нет челнока, — сказал Вышесольский угрюмо. — Два часа проваландались, а сейчас промедление времени смерти подобно.

Келлер отозвал Вышесольского в сторону.

— Я думаю, что он боится ехать. Очень свежо. А?

— Может быть, — ответил Вышесольский, — и действительно, непонятно, как это рыбак своего челнока не может отыскать. Поди сюда, дядя, — обратился он к нему. — Что же, значит, так и нельзя ехать? Значит, нам опять через трясины и болота по твоей милости переть?

— Послушайте, — вмешался Келлер, — если мы останемся здесь до света, нам погибель. Обратно мы не дойдем. Но если через полчаса не будет челнока, придется вас застрелить. Суждено погибать, погибнем все трое. Понял?

Келлер вынул маузер, блеснувший под луной вороненым дулом.

Рыбак задрожал и залязгал зубами.

— Да я не, я тут сторона! Это братан мой его запрятал. Тут еще, за этим островком, надо пошарить. Не иначе как здесь он должок быть. Смотрю я, ехать действительно неудобно, но все челнок я с удовольствием.

Вышесольский и рыбак опять пошли и скрылись за соседней копной. Келлер больше не стал дремать. Он выпрямился и весь превратился в слух. Слышно было, как зашумели раздвигаемые руками тростники. Другим шумом, не так, как под ветром. Потом ухо Келлера расслышало осторожный стук дерева о дерево. Он знал, что это укладывают весла на дно челнока. Показался рыбак.

— Пожалуйте, барин, насилу нашел. Но как-то мы поедем втроем? Ведь сиверко, гляди, какой!

— Ничего, не бойся, к утру, может, и уляжется, а сейчас ехать надо. Увидишь, быстро это кончится, и какие сапоги у тебя завтра будут! А шесты есть?

— Есть, — уныло ответил рыбак и опять пошевелил лопатками на спине. — Все в челнок укладено. И что это за люди такие отчаянные, — сказал он себе самому тихо, — знал бы, ни за что из трясины не вытягал бы!

— Что ты ворчишь, дядя, а еще рыбак! Присаживайся скорей на весла и не дыми. И так сколько времени даром пропало!

Усталость Келлера прошла. Сознание, что берется последнее препятствие, вливало в тело удивительную свежесть.

Челнок оказался длинным дощаником. Дно в две доски, борта — совсем низкие, в одну доску. Сквозь положенное на дно сено местами проступала вода.

— Мешок, мешок тут есть, под вас подложить, чтоб не так мокро. Он ничего, не протекает боле. Должно, от дождя немного воды набравши, потому он забух и не берет боле.

Сели. Келлер на корму, править и грести кормовым веслом. Вышесольский — на пару весел, а рыбак стал на носу с шестом и крепко на него навалился. Челнок быстро отошел от берега. Каждый толчок шеста бросал его вперед на две-три сажени. Шли узким коридором среди очень высоких, щекочущих лицо и руки тростников. Иногда шест заедало в упругих, как резине, стеблях кувшинок. Рыбак с руганью высвобождал его и злобно вновь заносил в воду.

Было удивительно, как он находил дорогу в этой путанице коридоров, неизвестно где начинавшихся и где кончавшихся.

Вот покажется, наконец, свободное водное пространство, вздохнется легче, навалятся на весла, но вдруг впереди снова вырастет низкая на воде и темная полоска, невинная с виду. Сильный ветер, прямо в спину, быстро пригонит к ней челнок, и все подымается эта полоска, выше и выше, и окажется в конце концов, что это те же надоевшие тростники и те же коридоры, из которых не выберешься и от которых с ума можно сойти. И опять приходится бросать весла и идти на одном шесте.

Уже наступили предрассветные сумерки, канонада стала утихать, ракеты взлетали совсем редко, когда челнок выбрался, наконец, из лабиринта тростников. Открылась обширная водная поверхность взволнованного озера. Позади, влево, где раньше ночью проносились светящиеся снаряды, подымалось солнце. Низкие лиловые облака густой грядой закрывали готовые прорваться и брызнуть лучи.

Казалось, они с трудом сдерживали золотое полчище, накопившее за ними огромный запас света, и напрягались изо всех сил, чтобы не пустить, но это было им, несомненно, не под силу. То там, то сям через узкую щель пробивался все-таки луч и поджигал мохнатые, сизые облака снаружи. На сером тоне прибрежных тростников вдруг загорелись золотые полосы, и сразу вспыхнуло пожаром победное солнце. Оно отразилось золотом на палевой поверхности озера с такой силой, что, казалось, подожгло его и расплавило в кипящую медь холодную воду.

Вдали, далеко-далеко, синей полоской, яснее, все яснее стал вырисовываться противоположный берег.

Ветер не спадал и злился так же, как и ночью. Он нес по воздуху все не умолкавший шум тростников и рассыпающихся в пене гребней волн. Низкие борта челнока ныряли среди волн, уходя как раз в тот момент, когда вода уже готова была заглянуть внутрь. Келлер зорко глядел перед собой. Он греб и правил. Уходить от волн было не так трудно, нужно лишь было не бояться их. Челнок был чуток к каждому движению кормового весла и как бы играл с гребнями, упорно стремившимися впрыгнуть в него.

Рыбак успокоился, глядя на уверенную работу Келлера, и греб меланхолично, но размеренно.

У Вышесольского горели от удовольствия глаза.

— «Будет буря, мы поспорим», — неожиданно запел он и с яростью вонзил весла в воду. — Почему это на воде петь хочется? — крикнул он затем.

— Потому что вы не страдаете морской болезнью, — ответил Келлер. — Но больше поют оттого, что страшновато бывает, чтобы заглушить в себе страх.

Тут он резко повернул челнок. Впереди показался маленький островок из хвощей. Значит — мель, надо обойти, чтобы не наскочить на нее. Сильно, с треском хлопая крыльями, поднялись с воды три утки и низко пошли над озером.

— Вот бы ружьецо! — крикнул Вышесольский. — Эх, гони, тетки!

Из синей полосы, что все яснее вырисовывалась перед ними, вырастал и кудрявился лес. Потом впереди показалась зеленая, низкая черта — луга, клиньями подходившие к озеру.

— Ну что же, напрасно боялся, а? — крикнул Келлер рыбаку. — Стоило ли комедию разводить.

Он перестал грести и лишь лениво правил, вытянувшись на дне, почти лежа.

Тучами стали подыматься дикие утки, производя непрекращающийся шум. Кувшинки закрывали воду сплошным ковром. Из-за них нельзя было грести. Рыбак снова заработал шестом. Келлер задремал. Солнце стало сильно нагревать лицо.

Вдруг челнок уткнулся носом в берег. Они были в Латвии.

Опять этот зеленый цвет травы, вечно омываемой водой, опять вязкая почва и хлюпанье, раздающееся при каждом шаге!

Хотелось сухой, высушенной солнцем почвы, пыли, убитой крепкой дороги, а то все куда ни придешь, всюду проклятые болота.

Келлер с неохотой и отвращением медленно пошел вперед. В нескольких сотнях шагов, вероятно, уже на твердой почве, стояли два солдата, хладнокровно наблюдавшие их высадку.

Но это не были посторонние наблюдатели, потому что, когда Келлер приостановился, один из них сделал ему знак рукой, а другой взял винтовку на изготовку.

— Что это за комедия, — обратился Келлер к Вышесольскому, — разве они не предупреждены о нашем прибытии?

— Конечно, предупреждены, но черт их знает. Нам бы только добраться до главного поста, там уже, наверно, есть и телеграмма, и с кем поговорить.

Солдаты были крупные люди, знакомой уже по революции разновидности латышей.

— Теперь они белые, а раньше, наверное, работали в русской красной армии, — сказал Вышесольский. — Так же честно разряжали винтовки против врагов революции, как теперь это делают против врагов Латвийской республики. Вот этот, что покрупнее, в бачках, наверное, был фельдфебелем в русской армии. Спрошу его.

Но ему не пришлось вступить в разговор с солдатом, так как тот, дав им подойти не больше чем шагов на десять, крикнул довольно грозно: «Руки вверх!» — на отличном русском языке.

Пришлось поднять руки. «Бачки» по очереди облапили всех трех, в то время как другой держал их на мушке, затем поступило предложение последовать на пост к старшему.

Пост находился в версте от берега и помещался в какой-то крестьянской избе на постое. Старший вышел на крыльцо при их приближении. Это был среднего роста человек, необычайно широкий в плечах и мускулистый.

Из таких получались латыши-борцы вроде Луриха. Он был в форменных брюках, но без кителя, в цветной сорочке и подтяжках. Низко остриженная голова на его могучей шее была совершенно кругла.

— Отчего дали высадиться, а не расстреляли тут же? — спросил он солдата в бачках. — Теперь придется вести их в лесок, чтобы не пачкать в чужом дворе.

— Разве вам не передали приказа встретить курьеров? — спросил живо Вышесольский. — Не может быть! Я еще на прошлой неделе был у вас в штабе, и при мне было послано распоряжение. Тут недоразумение.

— Молчать! — крикнул борец и налился кровью.

— Вы можете поступать как угодно, разумеется, сила на вашей стороне, но это курьер иностранный (он указал на Келлера), и вам это будет дорого стоить.

Борец задумался.

— Хорошо, я позвоню, — сказал он наконец, — но у меня чтоб смирно стоять, не дышать!

Повернулся и пошел, показав свою невероятную спину. Келлер, как знаток, залюбовался ею. Тяжеловес, наверно, в груди не меньше ста сорока сантиметров!

Несмотря на запрещение шевелиться, Келлер и Вышесольский сели, один на ступеньках крыльца, а другой на какой-то колоде, стоявшей неподалеку.

— Попробует он ослушаться приказа, — сказал Вышесольский громко, в назидание сторожившим их солдатам.

По двору расхаживали великолепные гуси. Келлер никогда не видал такой величины. В сарае виднелась гладкая спина толстой коровы. Большая и тоже толстая женщина лет тридцати, с белесыми ресницами и ярким румянцем, направилась туда с чистым жестяным ведром доить.

Келлер очень любил молоко, и ему безумно захотелось выпить кружечку. А потом бы заснуть! Кашель опять стал его мучить.

Показался борец.

— Рыбак останется на свободе, а вас двоих велено отправить на главный пост. Повозка на ваш счет. Каждый отдельно и с солдатом. При попытке к бегству — расстрел.

Пока ходили нанимать повозки, Келлер и Вышесольский, сидя, где были, стали дремать. Разбудил их солдат в бачках, тряся за плечо.

— Нельзя ли молочка, — спросил Келлер, еще в полусне, — и кусочек хлеба?

Молоко, густое и ароматное, было необыкновенно вкусно; и хлеб, не вполне белый и ноздреватый, — тоже. Вышесольский вдруг залился радостным смехом:

— Какой театр устроил этот толстый дурак, — сказал он Келлеру по-французски. — Кому это надо было?

— Я не вполне уверен, что это точно театр, — сказал Келлер по-русски и с трудом поднялся на твердый облучок поданной телеги.

Ему страшно хотелось спать.