Павел Павлович доставлен на берег Финского залива и находился в избе стрелочника Бубликова, в лесу, у станции «Раздельная».

В полночь за ним и Келлером придет моторный бот, идущий со скоростью семидесяти километров в час, и доставит их в Терриоки, в тепло, уют и безопасность… Если все пройдет благополучно…

Келлер потянулся на огромном клеенчатом диване, встал и вышел на крыльцо. Несколько белых кур, гордость Бубликова, подбежало к нему в надежде на корм.

Из сарая послышалось мычание голодной телки.

«Как упорно цепляется Бубликов за прошлое, — подумал Келлер, — все не может забыть, что у него был трактир на Лиговке. Могучий Бубликов! Кого он напоминает, в своих сапогах с невероятными голенищами? И этот огромный живот! — Фальстафа! Только не характером, этого уж никак не скажешь. Грозен и бесстрашен Бубликов, но и хитер. Ждет все, что белые возьмут верх, и тогда получит обратно свой трактир.

Близко, совсем как на ладони, разлегся на вечерней палевой воде Кронштадт. Густое, черно-багровое облако дыма обволакивало его. Бубликов говорит, что это горят интендантские склады, которые подожгли комиссары, напутав в отчетности.

Дым мешал Келлеру определить погоду. Он повернулся направо. Отвратительное бурое облако застряло к вышине на бирюзово-оранжевом вечернем фоне.

«Придут или нет за нами англичане, все же надо выйти на рандеву, — миля к югу от северного плавучего маяка. Сигнал аккумуляторным фонарем „твердо» семь раз».

Опять замычала голодная телка. Из-за угла избы прошла в сарай жена Бубликова, неся легко, не сгибаясь, ведро с помоями, телкин харч. Огромная, плотная, белотелая, под стать мужу. Совсем Кустодиевская баба!

Скоро она вернулась. На ее молодом, красивом розовом лице была улыбка, открывающая блестящие зубы.

— Пожалуйте, барин, чаи пить. Варенье вам будет на прощанье. И Павел Павлович ждут, — сказала она низким голосом, продолжая улыбаться. — Помог бы вам

Господь добраться счастливо. — Лицо ее сразу перестало улыбаться. — Мученики вы. Вас-то я еще пойму, а что англичанин согласился за нас страдать — вот что удивительно.

В низкой большой комнате, полной жужжавших мух, за покрытым клеенкой столом с самоваром и вишневым вареньем сидел Павел Павлович.

Его худощавое лицо успело обрасти жидкой бородкой. Был он в полупальто солдатского сукна, обмотках и грубых военных башмаках.

Он красен, глаза его порой закрываются, но Келлер знает, что не заснет он. Знакомое ему самому по первым походам состояние. Не дрейфит человек, владеет собой, а все же клонит ко сну. Потом пройдет.

Стали пить чай. И сахар нашелся у хозяйственных Бубликовых; в песке, правда.

Вошел огромный Бубликов. Осторожно устроил на стуле свое семипудовое тело, положил на пол фуражку и придвинул к себе большую чашку.

— Ну как лодка, хороша? — спросил Келлер.

— Лодка есть, — густейшим басом ответил Бубликов Фальстаф, — хороша-то она, ничего. Но опасаюсь, что она действительно для вас двоих будет великовата. Ведь вам с Павлом Павловичем надо ее провести с Лисьего Носа почитай до самой Лахты. А это все одиннадцать верст. Да как бы погода, хмурится будто.

— Ничего, Филимон Андреевич, дотянем. Лишь бы течи не было. А что большая, это не страшно.

— Течи нет, — спокойно сказал Фальстаф и отхлебнул из блюдечка.

Помолчали.

— Может, соснули бы, Пал Палыч, работа большая впереди?

— Не хочется, да я и не устал. Сколько это выйдет по здешнему времени — десять часов?

— Два ночи, — ответила стоявшая у двери жена Бубликова. — Они на четыре часа вперед время переставили, все вверх дном. Когда же конец-то будет!

Она всхлипнула.

— Но, но! — грозно прикрикнул Фальстаф, — будет!

— Патруль-то у нас теперь переменился, — обратился он к Келлеру, — новый. Спать в первую ночь не будут. Поосторожней придется, как до лодки пойдете. А как станете плыть, то подале от берега держитесь, не притуляйтесь до него, как бы не заметили. Сами знаете — новая метла!

Келлер, не ответив ему, допил чай и вышел побродить по лесу. Ветра не было почти, но хвоя свистела, а листья осины непрерывно дрожали… Свежесть незаметно спускающейся ночи, горьковатый запах дыма… А впереди, со стороны Кронштадта, — грозное облако, обрамленное близким заревом.

«Там, должно быть, воет пламя, в этом страшном городе», — подумалось Келлеру.

Налево, в полуверсте, за высокой стеной кустарников, начиналось болото, покрытое пологом одуванчиков, затем пеньки вырубленного леса, прибрежная дорога, а за ней — море. Келлер опустился на пень и задумался.

Прошло довольно много времени.

Мощный бас Фальстафа послышался вдали. Келлера звали.

— Ужели пора? Еще раз жизнь на карту? Ну и пусть! — крикнул он весело и пошел в избу ужинать.

Павел Павлович вяло отщипывал кожу с худой куриной спинки. Хрипло пробили часы. Вышли из избы.

— Ну, я пойду вперед за лодкой. Она у Кошкинского сарая стоит. Я вам ее подам к маленькой бухточке. Версты две до нее. Вы как отсюда прямо пойдете, правее болотца, так в нее и упретесь. Только молчком идите, да остерегайтесь трещать в кустах. Ну, счастливо, — сказал Фальстаф, махнул рукой, взял вправо и скрылся в темноте.

Павел Павлович с дорожным мешком на спине шел впереди, легко шагая. Влажная трава холодила ноги и пружинила при каждом шаге. Порой почва становилась совсем вязкой и отделялась от подошв с чмоканьем.

Небо безнадежно чернело, без единого просвета. Открылось море. Ровное, без волны, оно казалось свинцовой массой.

Остановились на маленьком, заросшем влажной травой мыске под невысокой сосной, и стали ждать. Справа, со стороны Лисьего Носа, должен был показаться на лодке Фальстаф.

— Гребет, — сказал Келлер.

Издалека, будто из-за плотного занавеса, послышались легкие всплески.

Долго еще были они слышны, пока, наконец, не показалась черная низкая лодка.

Сидевшая в ней медвежья фигура Фальстафа казалась совсем неподвижной, так медленно и осторожно работал он веслами. Затем лодка вырисовалась, неожиданно совсем близко. Келлер подошел к ней по воде, не позволяя ей уткнуться в берег, чтобы не было лишнего шума.

Фальстаф перенес через борт свою бревнообразную ногу и тихонько, без плеска опустил ее в воду.

— Счастливой пути вам, — сказал он важно, — а мне с вами не дело оставаться. Смотрю я, если пройдет шквал стороной, завтра, как мы будем чай пить, вы уже з Терриоках будете.

Он сунул им на прощание свою невероятную ладонь и скрылся за кустами.

Странно низко сидела лодка, как показалось Келлеру, но течи в ней не было, дно было совершенно сухо.

Павел Павлович сел на носовую банку. Келлер, на корму лицом к носу, гребя по-итальянски, чтобы удобнее было править и наблюдать.

Чуть слышно громыхнуло вдали.

Пошли сразу прямо от берега, чтобы выйти на курс далекого плавучего маяка, а затем держать на него. Его слабый огонек был виден довольно ясно. За ним трепещущими желтоватыми точками светился Петербург…

Они долго молчали.

— Будет гроза, как вы думаете? — спокойно спросил Павел Павлович.

— Если б она прошла стороной, хотя шансов мало, — ответил Келлер. — Во всяком случае, мы должны выйти, раз назначено. Никто, как Бог.

Они продолжали молча грести. Тяжелая лодка шла, однако, довольно легко, разрезая застывшую воду. Уже далеко позади была длинная и темная коса Лисьего Носа, когда решительно и тяжело ударил близкий гром. Упало несколько крупных капель дождя. И опять стало тихо. Направо, со стороны Ораниенбаума, прорезала темное небо яркая зеленая молния, и почти тотчас же рванул и с треском грянул тяжкий удар. Казалось, он попал в самую лодку, потому что отозвался в веслах и передался телу. С шипением заговорила под ливнем вода. Завыл ветер, и короткие, но злые волны стали раскачивать лодку.

Келлер ощущал тоскливое беспокойство, их суденышко вело себя не хорошо. Оно не подымалось на волну легко и весело, как это делают финские лодки, — оно уходило тяжело и неуклюже под волну. Через короткое время спину Келлера лизнула холодная волна, и тотчас другая заглянула в лодку через борт.

Келлер повернул лодку так, чтобы волны не захлестывали ее с бортов. Но третья или четвертая волна заглядывала в нее с кормы. Ветер гнал с яростью.

По огням Келлер определил, что пройдено около половины пути, но лодка шла все тяжелее, в ней было много воды.

Какое-то бульканье слышалось порой, будто внутри была заключенная в большой сосуд вода. Келлер оставил весла, поднялся с места и стал осматривать дно. Посредине оказался деревянный настил. В лодке было двойное дно, заполненное водой, представлявшей огромный груз. При этих условиях она не могла всходить на волну, и в свежую погоду ее должно было неминуемо залить.

— Он не убьет нас открыто, — вспомнились ему слова Павла Павловича про Вюрца, — он сделает это так, чтобы остаться вне подозрений.

Келлер оглянулся. На горизонте стало светлее, будто луна хотела просверлить тучи своими лучами. Если б продержаться еще полчаса! Мотор придет наверное, нужно только дойти до плавучего маяка, миля к югу…

— Миля к югу, миля к югу, — проговорил он про себя несколько раз. — Нас снимут с этой полузатопленной лодки, и через три четверти часа мы будем на свободе, пить виски и смеяться.

Но уже до колен почти поднялась вода в кормовой части и грести становилось все труднее, так как с кормы лодка села по уключины.

— Павел Павлович, — сказал Келлер, стараясь говорить как можно спокойнее, — я держу на берег. — Это значит: дело провалено, мотора мы не можем дождаться.

— Вы поступаете так, как находите нужным, — был ответ.

Нос лодки поднялся над водой, и Павел Павлович, сидевший там, ничуть не казался, однако, смущенным своей странной и напряженной позой.

«Молодчина он, — сказал себе Келлер, — будет ли только он держать себя так же и тогда».

Но он не закончил своей мысли. «Тогда» означало тот момент, когда лодка погрузится в воду окончательно.

Ветер почти совершенно спал. Полоса шторма ушла к востоку и работала теперь на взморье, очевидно, так как огоньки Петербурга скрылись за темной завесой.

Волны, однако, продолжали прыгать — без прежней злобы, но все же достаточно большие, чтобы заглядывать порой в тяжело осевшую лодку. Келлер снял фуражку и отчерпнул ею воду. Но от этого движения лодка заколебалась и сильно забрала. Нечего было и думать об откачивании. Показалась луна. Келлер не мог больше грести. Уключины находились уже под водой.

Он встал и принялся грести стоя, одним веслом, как на челноке.

Все больше заходя под защиту Лисьего Носа, они вышли на спокойное водное пространство. Под лунными лучами вола блестела, как лакированная, и казалась такой невинной и безвредной… Но Келлер знал, что это обман, что она стережет каждое неосторожное движение находящихся в лодке, чтобы ворваться внутрь и затопить окончательно. Постепенно она просачивалась через перегородку, образованную ящиком, и переходила в носовую часть. Келлер знал, что, когда она перейдет туда, наступит конец. Он осторожно перешел к Павлу Павловичу, так как уже нельзя было стоять на корме.

«Миля к югу» уже потеряла значение. Теперь был другой лозунг: «Ближе и скорей к берегу!»

Вправо от их курса смутно забелела часовенка на Лахте.

«Когда-то здесь Петр Великий спасал погибающих, — подумалось Келлеру, — значит, где-то должна быть длинная подводная коса. Вот бы выскочить на нее».

С нежным шумом стала переливаться через переборку вода. Сейчас конец. Павел Павлович нашел руку Келлера и крепко пожал ее без слов. Оба перестали грести.

— Они должны скоро прийти, уже время, — сказал Павел Павлович. — Должно быть, они уже вышли из Терриок.

— Они нас не возьмут отсюда, — ответил Келлер, — мы не на месте. Если б…

Но он не докончил. Лодка содрогнулась, как в агонии, и с шумом водопада вода расступилась и мягко погрузила свою добычу.

Несмотря на осеннее время, вода не показалась холодной Келлеру. Вероятно, согревала плотная шинель.

Павел Павлович плыл впереди, шагах в трех, тихонько, стараясь не брызгать, чтобы не было шума.

«Новый патруль, — вспомнилось Келлеру, — смотрит зорко. А может быть, уже наведены на нас дула винтовок. Изволь тонуть так, чтобы никто не слышал. Скромно и вежливо умереть!»

Неровное лунное отражение чуть колыхалось на воде перед Келлером, уходя все время, словно призывая за собой к берегу. Вдруг Павел Павлович перестал плыть и остановился. Он стоял на дне. Они выбрались на косу, как раз против часовенки. Вода доходила Павлу Павловичу до плеч…

Потом, через час осторожного хода по берегу вдоль опушки леса, уже почти уверенные, что удастся добраться до избы стрелочника, они увидели, как на гладкой, торжественно сияющей под луной воде показалось светлое, несущееся, как молния, облачко. Неслось оно со стороны Финляндии.

С необыкновенной быстротой увеличивалось оно в размере.

Это был моторный бот-глиссер, присланный за ними из Финляндии и спешивший на свидание «миля к югу от плавучего маяки».

Он описал огромную дугу и замедлил ход.

Но на воде не было никого, кто бы подал условный сигнал: «твердо» семь раз аккумуляторным фонарем. Те, кто должны были дать его, прятались теперь за прибрежные сосны, мокрые, усталые, и смотрели на поворачивающий обратно мотор, как на уходящее невозможное счастье.

Он забирал ход. Слышался подобный взрывам гул его двухсотпятидесятисильной машины… Вот нос его поднялся над водой, вот две волны вырастают по его бортам от безумного хода, весь он покрывается пылью размельченной пены, и вот он уже далеко-далеко, за линией фортов.

И опять вдали — маленькое облачко в голубой мгле лунной ночи.