Два финна, по виду рабочие, сидели каждый день на ступеньках крыльца дома на Мундгатан в Гельсингфорсе, где жил Келлер.

Один постарше, другой молодой.

Они сидели, надвинув на глаза кепки, и из тени, отбрасываемой козырьком, поблескивали светло-голубые глаза, как быстрые маленькие животные.

Друзья или враги? Были ли это охранители, представляемые финской контрразведкой, или это были шпионы, подстерегающие момент, когда можно без свидетелей нанести удар?

Келлеру было все равно. Если б они набросились на него и удар не был бы смертелен, он боролся бы изо всех сил, конечно, но избегать встречи с этими неизвестными людьми ему было лень. Он к ним привык. Часто ему приходилось ждать, пока один из них отодвинет ногу, чтобы освободить ему проход по лестнице.

Его не задевали, ничего не пускали ему вслед, но, когда он проходил, один из них шел за ним некоторое время в отдалении, а другой оставался на месте.

Его желания исполнились. Он не был больше послан на Мурман. Теперь он ждал, пока ему не скажут его дальнейшей судьбы.

В это утро он успел уже выпить кофе, который был ему принесен в постель краснощекой горничной Маргерит, и брился перед круглым зеркалом, изредка посматривая в окно на полулежащих на крыльце финнов в позе фигур на гробнице Медичи, когда позвонил телефон.

Звонили из английского консульства. Должен явиться немедленно.

На столе майора О-Бри, темноволосого ирландца, лежало письмо, присланное главным начальником из Стокгольма. Он показал его Келлеру, подчеркивая ногтем слова: «Найти сильного человека, которому можно было бы доверить это дело».

— Вы поедете сегодня в Терриоки, а завтра двинетесь в путь. В случае успеха, — он провел по груди пальцем, — крест.

Это было всё.

Келлер сел на моторную лодку и пересек на ней порт. Затем вышел на берег, побродил по Брунспарку, сел на трамвай, огибавший город, и через полтора часа курьерский поезд мчал его в Выборг, а затем в Терриоки.

«Теперь я ее увижу, в этом нет сомнения. Я это знаю».

Вот уже второй раз возвращается он в Петербург, а Ли все нет… Может быть, телеграмма о его приезде дойдет вовремя и она успеет вернуться, пока он еще здесь… В это время дня немного народа на улицах. А может быть, здесь и всегда так пусто?.. Паштетная. В окне выставлено три булочки. Бедные булочки! Раньше — горы. Горы!

Как странно видеть все это после Стокгольма…

А все-таки неловко проезжать мимо милицейского: вдруг догадается, кто я? Смотри-ка, а ведь он стоит так же уверенно, как прежние городовые. Выправились теперь, профессионалы! А вот женщина-милицейский…

На девушке были высокие шнурованные сапоги, короткая плиссированная юбка, берет, через плечо кавалерийская винтовка. Умеет стрелять, наверное, и стреляет со сладострастием… Это Литейный…

Ему был дан адрес: дом № 14 на Литейном. Третий этаж, направо. Позвонить и спросить Джорджерс.

«Вот и четырнадцатый номер… Хорошая лестница, давно не видал таких. Сколько табличек вокруг! Не по-заграничному. Входи и звони! Дома господин Струменский? Сколько раз к этому бедняге входили, должно быть, за последнее время! Дверь-то как поцарапана! Прикладами били в одну прекрасную ночь… Ну вот и третий этаж. Направо. Браун какой-то живет».

Келлер надавил на кнопку звонка. Послышались легкие шаги. Щелкнул замок. На пороге стояла красивая девушка лет шестнадцати. В ее взгляде не было удивления; казалось, она спокойно ждала: что ей скажут?

— Простите, пожалуйста, здесь живет Джорджерс? — Келлер ждал, что его сейчас же попросят зайти.

— Нет, — ответила девушка, — здесь живет Браун. — Она продолжала спокойно глядеть в глаза Келлеру, как-будто ждала, что он прибавит еще что-нибудь.

— Но как же, — сказал он, несколько смешавшись, — мне сказали, что Джорджерс!

— Нет, здесь живет Браун, — повторила она. Ее глаза ждали нового вопроса. Уголки рта чуть-чуть дрожали, улыбка будто готова была вспыхнуть. Но продолжалось это недолго, всего несколько мгновений. Затем лицо приняло равнодушное выражение официальной вежливости.

«Пароль не тот, — подумал Келлер. Он ничего не мог прибавить нового. — Все провалено. Теперь мне не вырваться из Петербурга. И поручение не выполню!.. Но она ждала, это несомненно. Прямо сказать ей, кто я, невозможно. Но что это было только что в уголках ее рта? Я уверен, что адрес правилен и что это — то.

— Ну что ж, — сказал он, чтобы вызвать ответную улыбку, — ничего не поделаешь, я ошибся, простите, пожалуйста!

Келлер повернулся, чтобы идти, но на прощание еще раз посмотрел на красивое лицо девушки.

«Нет, ничего не могу прочесть. Замечательно держится».

Дверь сейчас же захлопнулась. Было слышно, как набросили цепь.

Келлер спустился по лестнице и вышел на Литейный. Пошел куда глаза глядят… Продребезжал вагон трамвая. Он был наполовину пуст. На задней площадке стояла кондукторша, опершись спиной и локтями на перила и выставив для упора ногу. Совсем как раньше стоит, до революции. А все переменилось, все, решительно все.

…Обгорелые стены суда… Убитый суд!

«Но что же мне делать? Вырванный зуб не вставить на его прежнее место. Я совершенно чужой здесь… Те, что остались здесь, опередили меня в своем праве на город. Благодаря пережитым страданиям. В этом есть гармония, надо будет подумать на досуге… Как бы у меня его не было слишком много, этого досуга!.. Но отчего у нее задрожали уголки рта? Надо было сказать ей что-нибудь смешное, она бы и прыснула со смеху. Не догадался. Она бы рассмеялась, а я бы прямо вошел и спросил Павла Павловича… Вернуться обратно и сказать ей, что я сейчас думаю? Дело идет о жизни!»

Келлер остановился в раздумье, смотря себе под ноги. Две старушки, сгорбленные, в платках, проходили мимо.

— Ишь, толстомордый какой, отъелся как! — с неожиданной злостью сказала одна из них, смотря ему в лицо.

«За комиссара приняли, это хорошо. Протест против существующего строя. Одни старушки находят мужество… Нет, вернусь! В атаку!»

Он быстро пошел к дому № 14. Решительно, через две ступеньки, поднялся по лестнице и на ходу нажал кнопку звонка. Открыли сразу, будто ждали. Загремела цепь, щелкнула щеколда… Келлер широко улыбнулся, и так же открыто улыбнулась девушка.

— Павел Павлович, — быстро сказал Келлер, — я к Павлу Павловичу, он меня ждет. Вероятно, я не так произношу.

Девушка посторонилась, чтобы дать ему пройти.

— Господи, ну конечно, вы не так произносите. Надо Жоржет, правда? — умоляюще сказала она и даже сложила ладонями вместе руки, будто упрашивала его произнести, наконец, правильно.

— Жоржет? — воскликнул Келлер, остановившись в изумлении. — Боже, какой я осел! Ну конечно, Жоржет! Это они произносили на английский манер. Конечно, по-английски будет Джорджет! А я еще и «с» прибавил. Вот и вышло «Джорджерс». Где он?

— Павел Павлович в той комнате, в конце коридора, я вас проведу к нему, — весело сказала Жоржета, — идите за мной.

Она быстро пошла вперед по длинному коридору.

«Какая прелесть девочка!» — говорил себе Келлер. Прошли в большую столовую. По стенам висели застекленные ящики с коллекцией бабочек и жуков. Какая чепуха, к чему эти коллекции теперь!

Красивый молодой атлет в гимнастерке, со старательно проведенным пробором на голове, ставил на стол самовар, выпускавший струю пара. Молодой человек посмотрел на Жоржету.

«Ее раб. А каков из себя должен быть Павел Павлович? Никак не представлю».

Жоржета постучала в закрытую дверь.

На низком диване вполоборота от окна сидел молодой человек лет тридцати. Он был темноволос и худощав. Лицом несколько напоминал Байрона. Длинные ноги его были перекинуты одна через другую. Длинные руки с длинными же и тонкими пальцами были протянуты на коленях.

«Вот это он и есть, знаменитый Павел Павлович, о котором говорят шепотом в английском бюро в Гельсингфорсе. Напоминает красивую борзую на покое».

— У меня к вам письмо, — сказал Келлер.

— Да, я ждал вас, — ясно выговаривая слова, сказал Павел Павлович. Однако в манере делать общее ударение на фразе чувствовался иностранец. — Дайте письмо.

Келлер вытащил брюки из голенища сапога и отпорол зашитое в нижний край сложенное письмецо. Павел Павлович расправил его и быстро прочел. Его лицо ничего не выражало во время чтения.

— Тут сказано, что вы меня доставите на глиссер через неделю. У вас есть лодка?

— Я ее не мог запрятать, как этого хотел. Мне не удалось дотащить ее до кустов. Весла и уключины я спрятал. Я думаю, что лодку уже увели.

— Надо будет послать людей. Вам самому это неудобно делать. Где будете ночевать? Можете здесь, но не каждую ночь. Будьте осторожны в этом доме. Я думаю, что хозяин ведет двойную игру, — сказал Павел Павлович, не понижая голоса.

Келлер оценил это: именно не понижая голоса.

— Денег не нужно? — спросил Павел Павлович и вынул из кармана пачку тысячных керенок.

Не постучавшись, вошел маленького роста господин в офицерском кителе без погон. Небольшая стриженая бородка, пенсне без ободков, круглый животик. Красивое лицо. Похож на Жоржету. Должно быть, ее отец.

Павел Павлович познакомил.

— Вюрц, — сказал вошедший, пожимая руку Келлера маленькой женской рукой в перстнях. — Бывший начальник контрразведки на Кавказском фронте во время войны. Должен вам сделать замечание по службе. Нельзя путать проходное слово, как это сделали вы, — и Вюрц рассмеялся.

— Не моя вина, — ответил Келлер, тоже смеясь. — Скорее тех, кто меня послал.

— Все хорошо, что хорошо кончается, — добавил Вюрц. — Вы у меня будете жить эти дни?

— Ночевать, по крайней мере, я хотел бы у вас, если позволите. А сейчас бы вздремнуть. Ночь была довольно беспокойная.

— Я вас устрою пока на диване у Жоржеточки, Джорджерс, ха-ха!

Павел Павлович улыбнулся тоже.

— Вы совершенно располагаете своим временем, — сказал он, — но день отъезда вы проведете здесь. Остальные дни мы будем видеться изредка. Теперь только я не могу еще сказать, когда именно, — добавил он, слегка сморщив лоб. — Отдыхайте. — Протянул руку. Рука была холодна.

— Ну, как дела, — спросил Вюрц, провожая Келлера в комнату Жоржеты, — налаживаются? Образовалось Северо-Западное правительство? Есть люди?

Комната Жоржеты была обита розовым кретоном. Никелем поблескивала кровать из-под кружевного покрывала. Женские головки акварелью по стенам. Трехстворчатое зеркало на туалетном столике. Покрытый тем же розовым кретоном широкий низкий диван.

Келлер с удовольствием на него посмотрел.

— Есть люди, вы спрашиваете? — сказал он и присел на диван. Страшная усталость овладевала им. — Всюду есть люди. Что-то делают. Может быть, и сделают. — Он откровенно зевнул.

— Ну, спите, спите, — сказал Вюрц поощрительно и вышел на цыпочках, осторожно притворив за собой дверь.

Келлер сбросил с себя сапоги и лег на мягкий диван.

«Должно быть, пуховый».

Закрыл глаза, и сейчас же перед ним появились противные, цепкие хвощи, с которыми ему пришлось иметь дело, пригребая на тузе с глиссера к берегу. Они царапали лицо, хватали за платье.

— Скорее бы выбраться из них, — сказал он вслух и вскочил. Потом упал на диван и на этот раз крепко заснул.

Когда проснулся, было уже темно. За дверью слышались два споривших голоса, молодой женский и мужской.

Первое время он не мог сообразить, где находится. Прежде всего нужно было решить задачу, где стена и где дверь. Он махнул по воздуху рукой. Встретил стену. Вставать направо. «Хозяин ведет двойную игру». Осторожность!.. Выплыло лицо Жоржеты… «Джорджерс, Джорджерс», — сказал английский моряк Агор, сидя на перилах террасы терриокской дачи. И опять пустота. Он заснул вторично.

Проснулся оттого, что его кто-то тряс за плечо. В комнате был свет. Перед ним стоял Вюрц.

— Вы будете спать в столовой, за перегородкой, а это комната моей дочери. Ей тоже спать пора. Пойдемте.

Келлер быстро натянул сапоги и пошел вслед за Вюрцем. В столовой сидели за столом молодой человек и Жоржета. Перед ними были игральные карты. Самовар кипел снова.

— Ну вот, мы хотели вас разбудить к обеду, но папа удержал. Так вы и не обедали. Может быть, теперь съедите что-нибудь? — сказала Жоржета, смотря на Келлера восторженными глазами.

— Моя дочь неравнодушна к курьерам, — вставил Вюрц. — Она говорит, что все они мученики и что пред ними надо преклоняться. Но вы, наверное, голодны? У нас есть котлеты из конины и вареная картошка. Есть и хлеб из флотских казарм. Это у нас известное достижение.

— Я бы не отказался. Появились котлеты и картошка.

— Расскажите, как вы добрались, — сказала Жоржета, поставив на стол круглые локти и уперев в ладони лицо.

— Ничего замечательного, — ответил Келлер, — глиссер, яхтенный тузик и тростники. Затем болотная кочка до утра. Отчего же вы меня не познакомите? — и он поклонился в сторону молодого человека.

— Щетинин, — произнес тот.

— Это не все, у него двойная фамилия, но он после революции оставил лишь вторую часть, — быстро сказала Жоржета. — Я ему гадала только что на картах. Ему вышло большое несчастье в дороге. Он тоже курьер. Я говорю, что ему нельзя идти сейчас, надо пропустить один раз, а он твердо стоит на своем.

— Georgette, vas te coucher, — сказал Вюрц на отличном французском языке.

— Папочка, позволь!

— Ты сама понимаешь, что не позволю, иди! — он поцеловал дочь в лоб.

— Завтра непременно расскажете! — крикнула Жоржета с порога своей комнаты.

— Прошу, — обратился Вюрц к Келлеру, — вы, вероятно, отвыкли от конины? У нас и это благодать. Уничтожайте!

Келлер ел, изредка поглядывая на хозяина. Фраза Павла Павловича не выходила у него из головы. Двойная игра! Тогда и он рискует дважды. Недаром был начальником контрразведки. «Сих дел мастер». Кто его знает, может быть, смотрит на меня сейчас, как я ем, и думает, как он меня „устроит»».

— Картошки отчего не берете? — сказал Вюрц, набивая себе машинкой папиросу.

Коробка асмоловского табака и гильзы Катыка стояли рядом.

…И что ужаснее и интереснее всего — что у него в квартире все так поразительно подчеркнуто обыденно! Розовый кретон в комнате Жоржет, а здесь эти коллекции насекомых, правда на булавках, на орудиях пыток…

— Что, можно вечером выходить на улицу? — спросил он Вюрца.

— Не рекомендуется, если бумаги ненадежные. Покажите, какие у вас?

Келлер достал бумагу.

— Не первого сорта. Печать поставлена катушкой от ниток. Название части, в которой вы здесь причислены, слишком фантастично. Завтра Павел Павлович даст вам настоящую, а сегодня не выходите.

— Очень жаль, мне надо было бы зайти к знакомым. Жду телеграммы.

— Вообще, было бы лучше, если б эти дни вы никуда не выходили. Но, конечно, это будет тяжело для вас. А у меня спокойно. Будет документик, тогда выйдете. А кто эти знакомые?

Келлер продолжал есть, не отвечая.

— Я бы вам советовал, — продолжал Вюрц, — воздержаться от посещения знакомых. Нельзя предвидеть всех комбинаций, могущих привести к несчастью. Но больше всего избегайте встреч с членами русской контрразведки. Болтовня и предательство.

— Мне кажется, что нет такой организации, где не было бы предательства, — сказал Келлер спокойно. — Matiere a travailler, так сказать, цвета довольно неопределенного. Впрочем, меня это не касается, я только курьер, и больше ничего. Благодарю и прошу разрешения встать.

На следующее утро, пока Келлер еще спал, из подъезда дома № 14 по Литейному вышел маленького роста господин в стареньком пальто и в сбитой в блин кепке. Очки в железной оправе на тонком красивом носу. Бородка. С ним рядом тоже бедно одетая женщина в шали. У обоих в руках по корзинке. Они подошли, остановились у трамвая и сели в вагон, идущий в Новую Деревню.

Прицепной вагон был совершенно пуст. Человек в железных очках обратился к женщине:

— Не думаю, чтобы лодка, на которой прибыл вчерашний курьер, оказалась на месте, на котором он ее оставил. Наверное, уже увели. Придется приобрести для Павла Павловича новую. Лучше всего было бы устроить, чтобы она потонула. Дно отвалится или что-нибудь в этом роде. Мы тогда ни при чем, на нас не падет подозрение. Но надо подумать, как это сделать. Спрошу этого типа на Тарховке. А вы там передайте, что я сам займусь этим делом. Нужно сделать так, чтобы англичанин не знал, что мы принимаем участие в покупке новой лодки. Ну, это нетрудно.

После этого человек вынул из кармана «Правду» и погрузился в чтение.

Когда Келлер пришел в квартиру в доме эмира Бухарского, его встретила худенькая особа с преждевременно увядшим лицом, в пенсне. Адель Ивановна, немка детей Ли.

Увидев Келлера, она всплеснула руками и заплакала.

— Николай Иванович, телеграмма! Приезжает!

— Да, — сказал Келлер, притворяясь спокойным. — А через сколько времени она может быть здесь?

Тут он обратил внимание, что за спиной Адели Ивановны стоят Катишь и Минька, оба с испуганно-радостными лицами. Большие, как у Ли, глаза Катишь блестели от волнения.

— Точно нельзя сказать, Николай Иванович, — сказал четырнадцатилетний Минька начинающим ломаться голосом. — Сейчас поезда приходят как придется, а мамочке нужно идти восемнадцать верст до станции пешком — подводы никак не достать.

— Николай Иванович, зайдите на минутку ко мне, я вам передам одну вещь, — сказала Адель Ивановна.

Келлер пошел за ней.

— Мне пришлось перейти в комнату для прислуги, моя занята. Вот вам письмецо от Елизаветы Михайловны, забыла вам передать вчера утром.

Адель Ивановна вышла. Келлер сел на стул, должно быть принесенный из столовой, и стал читать. Мелким почерком Ли было написано:

«Ужасная тоска по тебе гонит меня из дому. Я, как преступница, не могу найти себе места. Когда я после твоего отъезда прожила без тебя шесть месяцев, не имея о тебе сведений, я не то что успокоилась, но чувство тоски как-то притупилось. Все уже стало безразлично. Оставались одни воспоминания. Когда порой я представляла тебя без себя или нет, наоборот, я жить больше не хотела. Говорю серьезно, я жить устала, все лучшее изжито. А питаться воспоминаниями я не могла. В дороге же нечего особенно стараться о смерти, случаев масса. Но вот приезжаю домой и узнаю, что ты был. Зачем ты приехал? Ты помнишь, как я просила тебя взять меня с собой? Ты оставил меня без твоих забот и без нравственной поддержки. А мне было так тяжело жить! Да, я иногда едва-едва выкарабкивалась… Ну, да это все равно! Да, так вот, я безумно жалела, что не видела тебя. Мне сказали, что ты приедешь через две недели. Прошло два месяца, а от тебя хоть бы весточка! Если б ты мне сказал, куда приехать, я бы бросила все и пошла бы вслед за тобой. Но ведь ты не зовешь меня! Уезжая теперь из Петрограда, я хватаюсь за эту возможность, как утопающий. В продолжение двух месяцев прислушиваясь к каждому звуку, я совершенно извелась и измучила всех домашних. Будь добр, родной, или возьми меня с собой, или оставь меня совсем. Прошу тебя ради всего, что было тебе в жизни дорого, не мучь меня этой надеждой! Пусть в тебе будет достаточно мужества сказать мне это прямо! Будет лучше. За такую мою большую к тебе любовь.

Целую, думаю и молюсь за тебя.

Твоя Ли.

П.С. Денег не оставляй».

Келлер задумался. Мухи бились в оконное стекло с такой силой, будто они хотели во что бы то ни стало разбить себе головы. Их жужжание наводило тоску.

«Оно ужасно, это письмо. Наверное, плакала, безнадежно плакала, пока писала. Но сейчас не тяжело мне читать его. У нее самой как, должно быть, бьется сейчас сердце, что она едет сюда… Вот клубок и смотался, нить привела обратно к этому дому… Как я устал!»

Ему представилось, что скоро он увидит Ли, и радость вспыхнула в груди.

Вошла Адель Ивановна. Он подошел к ней и положил руку на худенькое плечо старой девушки.

— Ну что же, вот и встретились снова! А тяжело вам было?

— Очень тяжело. Но еще тяжелее было видеть, как страдала Елизавета Михайловна. Она все время старалась вырваться отсюда, чтобы только не сидеть дома и не ждать. Она нас с ума сводила. Что ни звонок, сейчас — вы.

Адель Ивановна заплакала. Келлер поцеловал ее в лоб.

— Ну, ничего, ничего. Вот видите, все мы живы. Уцелели, несмотря ни на что. Про Юденича слышали?

Адель Ивановна кивнула головой.

— Вот, может быть, скоро теперь, — сказал Келлер и погладил ее по голове.

— Вы думаете? Мы не верим, никто не верит.

— Поверите, когда увидите!

И тут же почувствовал, что сам не верит, фальшивит.

— Пойдем к детям!

Минька и Катишь сидели в столовой и вскочили при его появлении.

— Николай Иванович, — сказала девочка, — вы мамочку возьмете с собой, когда будете уезжать? Она нам всегда говорит, что когда вы приедете, то заберете ее с собой.

«Конечно, я должен взять ее с собой, — подумал он. — Они все уже решили за меня… Но как мне взять ее, куда? Ведь я погибну, рано или поздно. Что с ней тогда станется, вырванной из семьи? Самое трудное место в нашей встрече. Она объяснит по-своему, чутьем. И, может быть, даже наверное, объяснит правильно…»

— А вам не будет жаль, если я заберу у вас мамочку? — произнес он вслух.

— Нет, — ответили в один голос Минька и Катишь.

— Нам будет скучно без нее, — сказала девочка, — но мы будем рады за нее, что она не скучает по вас.

— А это что за сухие цветы? — спросил Келлер.

— Это хризантемы, что вы принесли, когда уезжали в первый раз. Помните? Мамочка не позволяет их трогать. Ах, они такие пыльные, просто ужас! — сказала Катишь.

Вюрц в стареньком пальто, блинообразной кепке и в очках в железной оправе сидел на поставленном стоймя пеньке на огороде одной из Тарховских дач. Рядом с ним стоял высокий человек с длинной черной бородой.

Гряды уже готовой большеголовой капусты покрывали все пространство огорода. Солнце садилось, но было еще тепло. В Петербурге стояла в тот год удивительная осень.

— Ну вот, — сказал Вюрц, заканчивая длинный разговор, — так и сделаем — двойное дно, налитое водой. Даже при маленькой волне будет заливать, вы говорите? Нужно, конечно, чтобы была волна.

— Каждый вечер бывают у нас штормовые полоски, — сказал басом чернобородый и стал тихонько подбивать кончиком сапога капустную голову. — Ручаться, конечно, не могу, но вообще бывают каждый вечер. И еще вопрос: к кому обратятся за лодкой? Если к этому новому стрелочнику маргариновому, к Бубликову — трактирщику, то я уже не пропущу. Понятно.

— Я об этом позабочусь, — сказал важно Вюрц и поднялся. — Надо взять эту корзинку с грибами, чтобы не было подозрений. Весла искали, искали и, чтобы отвлечь у патрулей подозрения, притворялись, что по грибы! — Вюрц солидно засмеялся. — До свидания! Если дело выйдет, вас не забудут. Да, дайте немного овощей для Жоржеты. Она у меня замечательная хозяйка и стряпуха. А о Щетинине поговорим потом. Я думаю, что можно его оставить еще поиграть. Он бывает полезен иногда. Пусть пойдет еще разик, а потом уже… До свидания! Так дайте овощей!

Щетинин собирался идти сухопутьем к эстонской границе. У озера Лубань отец его имел мызу, где жил со своей семьей. День отъезда еще не был определен, все зависело от молчаливого Павла Павловича.

Келлер старался проводить как можно меньше времени у Вюрца, но ночевать приходил туда каждую ночь.

Метод думать только об опасности данного момента, не беспокоясь о будущем, помогал ему спать спокойно. Павлу Павловичу он верил безусловно и знал, что в нужный момент будет им предупрежден. Если же Павел Павлович не успеет или не сможет предупредить, есть на этот случай маузер. Восьмая пуля — для себя самого. Себя лично Келлер считал обреченным. Рано или поздно будет произведен расчет, подведен итог всей жизни. Впрочем, может быть чудо, но на него ничего нельзя ставить.

В те часы, что он проводил у Вюрца, он с интересом наблюдал, как протекал роман между молодыми людьми, Жоржетой и Щетининым. Революция, все перевернув и исковеркав, ничего, однако, не могла поделать с чувством любви, и роман этот был нежен и трогателен, как весенние почки на молодых деревцах…

Он еще два раза ходил в дом эмира. Новостей не было никаких. Но в третий раз, накануне предполагавшегося отъезда с Павлом Павловичем, Келлер, поднявшись по знакомой лестнице, нашел дверь в кухню приоткрытой.

Он остановился перед ней на минутку. Все было тихо. Отчего же дверь открыта? Случайно? Позвонить?

Он вошел. По-прежнему ничего не слышно… Прошел по знакомому коридору мимо комнаты Катишь. Девочка увидела его, но даже не приподнялась с места, только посмотрела. В конце коридора показалась Адель Ивановна. Она тоже молча посмотрела на него и посторонилась, чтобы дать ему дорогу.

Келлер ничему не удивлялся. Значит, так нужно.

…Закрытая дверь в ту комнату. Келлер изо всех сил толкнул ее. Дверь сразу распахнулась.

В глубине комнаты, на низком кресле сидела какая-то женщина в домашнем платье странного рисунка и цвета. У нее были волосы с сильной проседью, измученное страданием лицо сияло любовью.

Это была Ли.

Сделалось совершенно темно. В открытое небо слабый ветерок приносил свежесть из рощ островов. Но с противоположной стороны, над городом, громоздились тучи, закрывая одна другую.

Ли снова была одна. Все в доме говорили шепотом из уважения к ее горю, но это ее только больше раздражало. Она опустилась в кресло и закрыла себе лицо руками.

Как она бежала эти восемнадцать верст из деревни на станцию! Шел дождь… Чтобы было легче идти, она купила себе лапотки. Вот они стоят там, в углу, покрытые грязью! Маленькие, почти детские.

Она хотела ему показать их, чтобы посмеяться. Нет, не для этого — для того, чтобы он оценил. Действительно, это было мучение — восемнадцать верст по грязи, под ливнем, со страхом опоздать на поезд!

И эти двое суток в теплушке, смрадной, набитой до того, что люди не выходили, чтобы не потерять места, двое суток… Не успела показать! Да и не к чему! Разве он мог остаться из-за этих лапотков?.. И английской книги не успела показать… Хотела прочитать ему страничку из Диккенса, чтобы заставить его гордиться ее произношением. Шесть месяцев она так усиленно работала над английским, чтобы при встрече сделать ему сюрприз… И большой каталог Эрмитажа! Господи, и этого не успела показать! Так проштудировала школы!

Три часа вместе промчались с такой быстротой… На краткий миг коснулись друг друга и расстались… Ушел. Только что еще были объятия, на шее еще горит маленький красный след… Если бы его можно было сохранить навсегда…

В углу смутно вырисовывалась ваза с засохшими прошлогодними хризантемами. Торчат, как скелеты. Они дождались новой встречи, теперь их больше не нужно. Новых нет, значит, не будет и нового свидания… Как он был нежен!

Эту ночь он проведет в лодке с каким-то англичанином. Рискует жизнью из-за этого человека… Аза меня не отдаст своей жизни!

Мысль эта ее поразила. Действительно, так. «При первом прощании он говорил, что должен бежать, потому что, оставшись в Кронштадте, погибнет. Вот он бежал и разбил мою жизнь. Конечно, я не могу жить без него, без его нежности. Но есть другие соображения, мужские, непонятные. Он отдает свою жизнь за дело спасения. Выходит, однако, что он отдает ее за чужого человека. А за меня? А я отдам свою сейчас, сию же минуту, без колебания. Отдам!»

Она заметалась в тоске, сидя в том самом кресле, где ждала прихода Келлера, заслышав шум его шагов… Она с такой силой прижала к груди его голову, что ей сделалось больно. Надо было умереть в тот момент. Но у нее была надежда… Когда он поднял голову, она увидела, что он плачет. Не думала, что может плакать. Кудрявые русые волосы и брови расходятся в разные стороны, как ласточки…

В черной раме окна стремительно сверкнула молния. Через несколько мгновений раздался важный и медлительный раскат.

По крышам зашумели тяжелые капли.

Ли вскочила со своего места. Закрыла окно. В углу, перед образом, теплилась лампадка.

— Скорей, скорей, молиться за его жизнь!

Она опустилась на колени в привычной позе. Каждый вечер она молилась за его жизнь, но эта ночь особенная. До утра!

— За воина Николая, — сказала себе Ли машинально. — Значит, как всегда, это будут те же слова? Сегодня нужно другое. Я должна придумать особенные слова в эту ужасную ночь. Простые, разговорные? Умолять, как справедливого судью. Привести все, что можно, в его защиту.

Ветер нажал на стекла с такой силой, будто хотел их выдавить.

— Он сейчас на море. За морехода Николая? Нет, не то. Нужна жертва. Я ее принесу. Ну, вот моя клятва: я отказываюсь от своего счастья, я согласна никогда больше не видеть его, никогда. Пусть никогда больше не обнимет он меня, пусть никогда не увижу я его и не услышу, только Ты, Всемогущий, спаси его в эту ночь! Что-то темное было сегодня вокруг его головы, когда он уходил, а раньше всегда бывал свет. Спаси его! Пусть он будет жив! У меня много грехов, я готова была совершить величайший грех, оставить своих детей, чтобы следовать за ним. Не прощай мне этих грехов, только спаси его!

Она коснулась лбом пола и замерла.

Дверь скрипнула, послышался голосок Катишь:

— Мамочка… — начала она, но, увидев, что мать молится, так же тихонько вышла, как вошла.

Через час она все еще стояла на коленях. Буря прекратилась, и с поголубевшего неба полились лунные лучи. На душе стало легче, значит, дошло. Теперь — обыкновенные молитвы!

Колени затекли, спине было больно, но от этого рождалась радость.

— До утра, пока не покажется солнце! — и она заплакала сладостными слезами.