…Вдали показался Тьоппенен, сворачивавший на Загородный. На спине его был большой тюк, под тяжестью которого гнулся его крепкий стан.

— Что за тюк, — сказал сам себе Келлер, — неужто какая-нибудь коммерческая антреприза? Не влопаться бы, как бы не приняли нас за мешочников и не арестовали!

Финн подходил ближе. Ветер играл его шелковой, бобровой бородой, рот улыбался, обнаруживая ровные, крепкие зубы.

— Тьоппенен, — сказал ему тихо Келлер, выждав, пока финн поравняется с ним. — Что же нам, пешком теперь переть, по милости вашего груза? Что вы, в самом деле?

— Лядна пудит, пудит лядна, — спокойно ответил тот. — Ничего рашного нет. Недалеко и пешком.

На Балтийском вокзале, там, где взвешивают багаж, к Тьоппенену подошли две молоденькие дамы. Одна — маленькая, очень хорошенькая, с влажными, черными, как маслины, глазами и маленькими усиками, в хорошем английском пальто с меховым воротником, другая — высокая блондинка, одетая немного кричаще, курносая, с большим, но красивым телом. У обеих были в руках кожаные чемоданчики, совсем новые.

За ними виднелся молчаливый белобрысый Нокконен.

«Нет, это уже слишком! Что же, эти чухны в самом деле думают, что я для того хожу в Петербург, чтобы им тюки и живой груз переправлять? Влопаться из-за этого и провалить все дело, потому что им хочется заработать?»

Келлер взглянул на дам и слегка сконфузился. Обе они смотрели на него умоляюще.

Келлер отозвал Тьоппенена в сторону.

— Что же будем делать, душа моя? Почему вы меня не предупредили? А теперь что же, они подумают, что я зверь какой-то, безжалостный человек, не хочу помочь им спастись? Что же вы наделали, Тьоппенен?

— Хорошие девушки, — хладнокровно сказал Тьоппенен, — ната помочь. Все пудит лядна. Ничего нет ратного. На дно лотки положим, сетками роем. Пудит лядна.

Влажные черные маслины опять умоляюще посмотрели на Келлера.

Высокая блондинка смотрела вызывающе и кокетливо. Она рассчитывала на свое обаяние, во взгляде ее было прямое обещание.

«Черненькая — мамина дочка, и мне ее жалко. А эта длинная, кого она мне напоминает? Смахивает на русскую шансонетную певицу».

Келлер подошел к дамам.

— Простите ради Бога, — сказал он им, — но я в ужасном положении. У меня нет силы отказать вам, но я не имею права. Вы понимаете, не имею права. И потом, как я могу заставить вас подвергаться тому же риску, что и я? За нами может быть погоня, стрельба. Сами посудите!

— Мы не боимся, — ответила черненькая.

— Мы не боимся, и не такое бывало, — подтвердила блондинка. — Лишь бы добраться до Финляндии. У меня там жених есть, американский консул.

И она опять улыбнулась вызывающе.

— А меня ждет жених в Терриоках. Он бывший драгун. Ветвицкий, вы, может быть, слышали? Пожалуйста, возьмите нас!

И черненькая посмотрела так, как ученица на учителя, который собирается поставить ей скверный балл.

— Зачем вы оделись так, на вас все будут обращать внимание. Разве у вас не было ничего старого? И эти чемоданы?! Ну что же поделаешь, если выйдет что, пеняйте на самих себя…

И он двинулся на платформу. Черненькая откровенно облегченно вздохнула и мелкими шажками быстро пошла за Келлером. Блондинка «сделала глаз» Келлеру и пошла, грациозно волнуя бедра.

«Она думает, что это она меня уговорила, — сказал себе Келлер, — из-за ее прекрасных глаз. Женщина она шикарная, это правда. И было бы очень недурно, конечно… Но мне жаль эту мышку с черными глазками. Что же, и это написано в книге судеб», — утешал он себя, идя вдоль бесконечного ряда грязных, обдерганных вагонов.

Было много матросов в форме самых фантастических сочетаний. Почти все — в новеньких галошах, многие — с зонтиками, иногда — дамскими. С ними и женщины, развязные, крикливые, упоенные могуществом своих избранников, все еще не могущие проснуться и прийти в себя из этого сказочного сна об удавшемся бунте.

Сели в вагон второго класса. Тьоппенен не зашел. Он собирался вернуться в Терриоки через несколько дней по сухопутью.

Белобрысый Нокконен имел вид несколько встревоженный. Ему не нравилось, что Тьоппенен остался.

— Мало ребцов. Тяжело пудит.

— Ничего, догребем и без него. Он не может, у него дело, — ответил ему Келлер и стал дремать.

Он мало спал и плохо отдохнул в Петербурге.

Не доезжая до станции «Спасательной», поезд резко остановился. Келлер выглянул в окно. Семафор закрыт.

Вдали, по дуге, чуть-чуть позади туманился призрачный Петербург. Умирающий, истерзанный. Как бы оторвавшись от почвы, плыл в воздухе чудовищный Исаакий. Бурая мгла покрывала все. Чуть одетые почками прутья бурьяна, росшего вдоль железнодорожной насыпи, уныло свистели под начинающим крепнуть ветром. Совсем близко было море. Какое-то серо-зеленое, плоское и, как казалось, очень мелкое.

Неподалеку низкой массой сел Кронштадт, а от него вправо четкими удлиненными бусами бежали к финляндской стороне форты.

— Опять Кронштадт! И приезжал — был Кронштадт, и уезжаю — то же самое. Краса и гордость, но какое давящее уныние! Северная штучка…

Поезд лязгнул цепями, рванул и покатился. Уже недалеко была Спасательная.

Келлер оглянулся на своих спутниц. Они ели пирожки и чему-то смеялись, беспечные, как птицы.

Ветер свежел. Когда вышли на станции, он рвал со злостью все, что не могло оказать ему сопротивления. Чемоданы били по ногам черненькую и блондинку, они не могли их нести. Келлер взял один, а другой понес молчаливый Нокконен.

Вошли в дом кузнеца. Страдающая водянкой старуха, жена хозяина, не здороваясь, глядела на вошедших. Сам был рядом в кузнице и что-то ковал, часто приостанавливаясь и охая. Карлик с редкой бородой раздувал горн. Желтое, злое пламя полыхало оттуда.

Дамы сели на лавку под окном с засиженными мухами стеклами. Черненькая, видимо, чувствовала себя неловко, высокая — как ни в чем не бывало. Бывала в переделках!

Келлер вышел наружу. Ничто не говорило о наступившей весне. На небе клубились такие тяжелые тучи, что казалось странным, как они держатся в воздухе и не падают.

На широкий, шагов в двести, убитый песчаный пляж выскакивали короткие низкие волны и опять отбегали с шумом, напоминавшим стук телег, груженных камнем.

Чайки мяукали и уносились в стороны, будто чем-то встревоженные.

«Скорей бы, — говорил себе Келлер, — прочь отсюда, из сумасшедшего дома, где больные вооружены, где врачей нет и где некому надеть на них смирительные рубашки. Скорей бы сесть в нашу крепкую лодку, поставить парус и умчаться туда, где ждут здоровые люди!»

Его нервы сильно расшатались.

«Да, да, уйти отсюда без всякой жалости».

Позади все сожжено, а Ли — ее не было, он ее не увидел. И, к своему разочарованию, он не ощутил тоски при этой мысли.

«Неужели нить уже оборвалась?»

И он со злорадством убедился, что ему не было очень жаль.

«Боже, какой я мерзавец, но разве это моя вина? Кошмар! Может быть, и я схожу с ума? Это все бессонные ночи наделали. Физиологически это объяснимо. Да, физиологически… Но как теперь в такую штормягу тащить этих дам? Придется выждать до завтрашнего вечера. Днем не пойдешь. Ах, мне все равно, все, решительно!»

Он повернулся и пошел к кузнице. В дверях стояла высокая женская фигура, держась рукой за косяк. Ветер обвивал ее юбку вокруг ног и красивых выпуклых бедер.

— Сегодня не придется никак, с вами не рискну, — сказал он, подойдя к блондинке, грубым тоном. — И совсем не потому, что я дорожу вашей жизнью, будьте уверены, а потому, что вы — лишний груз. Может залить. Кто это такая, эта другая дама?

— Не знаю, я сама с ней познакомилась на вокзале. У нее отец сенатор. А что, нравится? — и блондинка улыбнулась свежими и яркими губами. — Вы, значит, брюнеточек любите? Мне кажется, я видела вас раз у нас в «Аквариуме» в самом начале революции. Как-то моряки гуляли. С вами красивая дама еще была.

Келлер подошел к ней вплотную. Она была чуть выше его. От нее так и несло свежестью и силой молодого расцветшего тела. Все продолжая улыбаться, она взяла руку Келлера, тихонько нажимая, провела ею по своей груди. У нее был очень низкий корсет, и вся грудь, необыкновенно упругая и скользкая под тканью блузки, была свободна.

— Вот я какая, — сказала она, порывисто дыша. — А почему вы не любите блондинок?

— Потому что потому, — сказал Келлер и вдруг приник к ее красному и влажному рту. От него сильно пахло миндалем и еще чем-то вкусным.

— Сейчас нельзя, — тихонько сказала она, дыша ему в ухо. — Ночью. Я уже найду, где. Лишь бы эта чернявая не помешала. Вы ей нравитесь, она мне сказала.

К вечеру пришел сын кузнеца со своей женой, маленькой истерической женщиной. Оба они кем-то работали в местном кооперативе. Впрочем, они скоро ушли к себе во флигель, и слышно было, как женщина со злостью повернула несколько раз ключ в замке. Сумерки неохотно переходили в ночную темноту. Сквозь грязные стекла видны были появлявшиеся бледные звезды. По-прежнему со стороны моря слышался грохот, будто ехали груженные камнями телеги.

Старик-кузнец стал укладываться спать со своей старухой. Рядом в кузне видны были догоравшие угли.

Блондинка, которую, как уже знал Келлер, звали Ниной Васильевной, и ее спутница сидели рядком на лавке под окнами. Нокконен сидел на стуле поодаль, а

Келлер лежал, вытянувшись на лавке на противоположной стороне комнаты, заложив под голову руки. Его сильно тревожила мысль: успокоится ли море до завтрашнего дня, чтобы рискнуть.

Давеча он сказал неправду Нине Васильевне, что не хочет рисковать идти в свежую погоду, потому что лодка загружена. Это он сказал со злости, на самом деле ему было жаль обеих женщин.

Правда, гораздо лучше было бы отказать им на вокзале. Без них он с Нокконеном мог бы выйти и в такую погоду на зарифленном парусе. Нокконен — отличный, опытный рыбак, и лодка тоже хороша.

Стало уже совсем темно. Бледным пятном плыла в воздухе белобрысая голова Нокконена. Дамы о чем-то тихо разговаривали. Кузнец, охая, спустился с кровати и взял ночную посуду.

«Каково-то сейчас этой черненькой, дочери сенатора, — подумал Келлер, — бедная мамина дочка!»

Нина Васильевна прыснула, поднялась и направилась к выходу. В дверях она приостановилась, затем тихонько вышла во внутренний дворик. Ее не было довольно долго. Было слышно, как она оттуда напевала: «Жажду свиданья, жажду лобзанья». Было душно и смрадно в этой комнате, с никогда не открывающимися окнами, полной человеческих испарений.

Сердце Келлера застучало при мысли, что его ждет женщина. Он поколебался мгновение, потом спрыгнул с лавки и вышел во двор. При тусклом свете звезд можно было различить стоявшие там несколько телег и саней с поднятыми оглоблями и еще какие-то деревянные предметы. Он споткнулся о колоду, находившуюся посреди двора, и больно ушиб колено.

Вдруг его глаза закрыли горячие пальцы. Он быстро обернулся и крепко обнял упругое тело.

— Где вы спрятались?

— Такая уже моя судьба, — ответила она прерывающимся голосом. — Моряки — погибель моя.

Небо уже начало сереть, когда они вышли к морю и сели у избы на завалинке. Море еще грохотало, но уже не так сильно. Темным пятном стал вырисовываться Кронштадт. Кое-где еще светились на фортах огоньки, желтые, как пламя керосиновой лампы на заре.

Нина Васильевна положила голову на колени Келлера, мягкие пепельные волосы рассыпались и закрыли ее лицо.

«Какие искренние эти женщины, не делающие тайны из своей профессии, — подумал он. — В этом сила».

— Но вот ты говорила, — сказал он громко, — что у тебя жених есть, американский консул, что ли?

— Какой там жених! Жених маргариновый. — Она приподнялась и крепко прижала свои сочные губы ко рту Келлера. — Мне бы только час, да мой, да с тем, с кем хочу.

Вышел Нокконен. При свете восходящего солнца его лицо было буро-желтого цвета. Увидев Нину Васильевну и Келлера, он не выразил ни удивления, ни смущения.

— Ветер вернет к венадцать часам, — сказал он убежденно. — Потом пудит тиль, потом опять ветер ругой сторона. Десять часов мошна ехать.

Черненькая подозрительно и вместе с тем иронически посмотрела на Келлера, когда он вошел.

— Можно надеяться, что сегодня вечером нам удастся ехать? — спросила она его. — У меня осталось еды только на один день, а здесь ничего не достанешь, ни за какие деньги.

— Я думаю, что да. Начинает стихать. Если совсем не будет ветра, тоже плохо. На веслах быстро не пойдешь, а нас сейчас только двое гребцов. Что же касается приведенного вами соображения относительно еды, то должен сказать вам, что не нахожу этого главным основанием к скорейшему отъезду. Я вчера ничего не ел, не буду есть и сегодня, хотя мне бы следовало подкрепиться, так как работа предстоит немалая.

Черненькая покраснела:

— Я бы охотно предложила вам, но у меня так мало, самой едва хватит.

Старуха налила ему чашку жидкого чая без сахару. От чашки, давно не мытой, пахло рыбой. Он заставки себя сделать несколько глотков. Черненькая перешла к столу и выложила маленькие сандвичи, аккуратно завернутые каждый в шелковую бумагу. В ее движениях, в манере, с какой она ела, было столько от хорошей жизни богатого воспитанного дома, в черных глазах-маслинах — столько испуга и тревоги, что Келлеру сделалось опять совестно за резкость своего тона.

— Не бойтесь, все обойдется хорошо, не волнуйтесь. Не показывайтесь только на улице и лучше всего — не выходите вообще из избы. Вечером, наверное, поедем.

Он вышел во внутренний дворик. Там уныло стоял Нокконен, с ложным интересом рассматривая какую-то сломанную борону.

— Где бы хлеба достать, как вы думаете? — спросил Келлер его. — Адски голоден, и целый день впереди.

— Ельзя достать. Леба нету, только карточке. Нету леба, натта терпеть немношко. — Он улыбнулся. Зубы у него были великолепные. — Тянуть пояс натта репче. — И он улыбнулся опять.

К полудню ветер действительно начал стихать. Небо почти совсем очистилось. Море поголубело и засверкало. Блуждая по двору, Келлер заглянул в угол, образованный парой поставленных стоймя саней. Там лежало сено, на которое он лег. Надвинув на глаза картуз, он смотрел на узкую полоску сверкающего, уже становящегося теплым неба. Дрема стала овладевать им, когда вдруг большое, свежее тело склонилось над ним.

Время потеряло свое значение, предстоящий ночной переход ушел куда-то в далекое будущее, оставалось лишь одно желание тела Нины…

Были опять сумерки, когда он проснулся на ее груди. Она спала тоже, счастливо улыбаясь во сне.

— Надо ехать, — тихонько потрепал он ее по плечу. — Вставай, Нина, поздно.

Нокконен, широко шагая в своих высоких, выше колен, сапогах, нес в лодку сети.

— Там ишо есть, натта взять, — сказал он Келлеру. Сети нужны были для придания лодке рыбачьего вида. Келлер купил у старухи два платка для дам, чтобы выглядели попроще.

Северная заря начинала бледнеть, когда лодка сошла на воду. Келлер и финн шли еще некоторое время рядом с ней по воде, чтобы провести ее по мелкому месту.

Ветра почти не было. Вода, благодаря отражению зари, была совсем телесного цвета. Лодок на ней было немного — возвращавшиеся после рыбной ловли домой.

Сели на весла.

— Садитесь на дно и вытянитесь так, чтобы голова не возвышалась над бортом, — сказал Келлер дамам.

Черненькая быстро, как послушная ученица, выполнила распоряжение.

— Чего там, — задорно бросила Нина, — с берега разве разберут, мужик или баба?

Потом медленно опустилась на дно тоже.

Когда прогребли уже с час, Келлер увидел, что справа, от одного из фортов Красной Горки, отделилась парусная лодка. Очевидно, там работал ветер. Лодка эта как будто шла к ним по косой. Насколько мог различить Келлер, паруса были — разрезной фок, значит, шлюпка военная.

— От греха подальше, — прошептал он и переменил курс так, что лодке, чтобы идти им наперерез, пришлось бы взять прямо против ветра либо начать лавировку. Правда, этим самым Келлер удлинял свой путь прямо на Терриоки этим курсом нельзя было выйти, но таким способом он мог узнать намерения шлюпки с разрезным фоком. Через несколько времени он заметил, что она меняет курс; значит, целью ее было сближение с ними.

Келлер оглянулся на Нокконена. Финн тоже видел эту шлюпку. Посмотрев на Келлера, он кивнул головой.

— Гонит, — сказал он одними губами.

Келлер опять свернул. Через минуту шлюпка также переменила курс. Сомнений не было. Погоня.

Келлер понял, что начиналось оно — игра, которой в этот момент надо посвятить все силы.

Обстрела нельзя было ожидать непосредственно сейчас, их лодку можно было принять за рыбачью, преследование совершалось, по-видимому, «для порядка», но все же это было серьезно.

Как ни старался Келлер сохранить на лице безразличие, но по взглядам, которыми обменялся он с финном, дамы поняли, что что-то происходит. Нина отнеслась довольно вяло к этому новому, но черненькая приняла большое участие.

— Они нас нагонят, как вы думаете? — обратилась она к Келлеру.

— Кто нагонит, ничего не понимаю, — ответил Келлер. — Ради Бога, не вмешивайтесь не в свое дело.

Как будто большой бич хлестнул в это время в воздухе. Винтовочный выстрел. Черненькая вдавила голову в плечи и сползла на дно. Нину стало укачивать, начиналась толчея, идущая длинным конусом от «Толбухина» маяка. Нина прижимала рукой грудь, лицо ее выражало нестерпимую тоску.

— Что ж, поставим? — бросил Келлер финну.

— Реммя потеряем, ишшо рано, — ответил Нокко-нен. — Подождем немношка, штоб больше забрал ветер.

Он был прав. Ветра было еще недостаточно, чтобы парус забрал. Оба налегли на весла. Сначала Келлеру было немного больно, ладони еще не вполне зажили, потом вошел в греблю. Раз! — далеко забрасывали они весла, входившие без плеска и брызг в начинавшую подергиваться сетью ряби от крепнувшего бриза воду.

Ноконнен греб прекрасно, ровно вел под водой лопатку весла и четко погружал ее вновь. Келлер, как машина, не отставал от него ни на одну долю секунды. Лодка дышала, как живая. Порой ее подбрасывала идущая по косой волна от толчеи, но и этот подъем использовался как разбег для увеличения быстроты. Закостеневшие после первого часа гребли кисти рук расходились и приобретали новую силу.

— Ать-двааа! — весело пел Келлер в такт.

— Ваааа! — неожиданно стал вторить финн. «Вот-те раз, смотри-ка, развеселился чухна! Вот что значит морская кровь», — подумал Келлер.

— Работай, Нокконен! — крикнул он ему.

— Рработай! — крикнул тот в ответ и еще больше нажал.

— Худо мне, хоть бы смерть пришла! — застонала Нина.

— Лежать смирно, в воду швырну! — грозно крикнул Келлер. — К черту! Нажимай, Нокконен!

Лодка пошла быстрее.

«Вот это гребля, чухна мой милый», — подумал Келлер.

Еще раза два щелкнула винтовка, но становилось уже довольно темно. Буро-багровый туман надвигался с русской стороны, из-за Красной Горки.

— Не догонит, а?

— Нет, позна уже, — спокойно ответил финн, — темна, — бросил весла и стал подымать мачту.

Нина лежала на дне недвижно. Ее тошнило. Нокконен небрежно, как из-под мертвой, вытащил из-под нее шкоты.

Когда устанавливали мачту, лодка один раз так сильно накренилась, что чуть не зачерпнула. Черненькая вскрикнула.

— Перестанете вы, наконец, наводить панику! — крикнул Келлер. И тут же пожалел — так съежилась та и сконфузилась.

«Какой я хам! — подумал Келлер про себя. — Можно было бы и сдержаться».

Парус быстро наполнился ветром и рванул. Со стуком перелетели блоки шкотов. Лодка чуть легла на борт и с тем шипеньем, которое характерно для быстрого хода по низкой бризовой волне, с увлечением пошла вперед.

Весла были не нужны, и Ноконнен медлительно снял их с уключин…

На утренней заре стал постепенно вырисовываться низкий, серо-лиловый берег Финляндии. Трудно было определить, как велико было до него расстояние, но прошло часа три, пока до него добрались. Беспрерывная гряда скал, обвитая кружевом пены, при приближении расступалась, открывая маленькие, довольно глубокие бухточки.

Келлер наудачу взял на ту, что лежала прямо напротив. Когда лодка вбегала в нее, из-за соседних скал справа и слева показались головы в матросских шапках, с любопытством за ними следившие. Финские морские батальоны, «марин-патальони».

Позже Келлер узнал, что вход был разрешен в этом районе именно в ту бухту, куда они вошли, в других они были бы обстреляны. Местность называлась Пума-ля. У разрушенного форта Инно, несколько десятков километров к западу от Терриок.

Лодка сухо толкнулась в большой, голубой, с белыми жилками валун. Вышли на берег. Поход окончен.

Нина подошла к Келлеру и, обняв, поцеловала.

— Какой молодчина! Как вы оба гребли! И как хорошо, что так строго со мной поговорил. Мне сразу легче стало.

В Терриоки прибыли на повозке. Келлер почти всю дорогу прошел пешком, редко присаживаясь. Ему хотелось спать, и он боялся заснуть, если сядет. Напряженные нервы опустились, и радостное чувство покоя целиком его заполняло.

Дорога уже становилась пыльной, и идти по ней было мягко и приятно. Каждый раз, как он смотрел на повозку, его взгляд встречался с восхищенными глазами Нины, смотревшими на него.

«Ее посадят финны на две недели в карантин, а я в это время, должно быть, буду уже далеко. Опять Мур-ман! Боже, как не хочется туда! Лучше бы еще раз послали в Петербург».

Но вот начались окраины Терриок. Стали попадаться порой знакомые. Прошел ротмистр Баньков, низко снявший шляпу перед ним. Он говорил, что курьеры — страстотерпцы.

Встретился моряк Кукин.

— Ну что, вещи мои прибыли? — спросил он Келлера. — Я дал Тьоппенену поручение.

— Ах да, этот тюк, значит, для вас был, — сказал Келлер, воодушевляясь. — Там, вероятно, очень важные или дорогие для вас вещи были? Это, знаете, рискованно довольно.

— Не знаю, — ответил Кукин, чуть смешавшись. — Это жены и свояченицы. Они просили.

Повозка остановилась у дома коменданта. Вышел адъютант.