Финн Тьоппенен, человек пятидесяти лет с окладистой мягкой бородой, поселился после революции в Терриоках, где у него была дачка по дороге к Щучьему Озеру (Таук Ярви).

Обыкновенно он сдавал эту дачку приезжим петербуржцам еще в марте, когда ноздреватый снег покрывал дорожки и куртины сада. В июне приезжали небогатые жильцы. (Богатые имели свои дачи или снимали большие помещения вдоль морского берега.) В тот же день к вечеру под одной из берез ставился стол, накрытый пестрой скатертью, мелькали между деревьями студенческие косоворотки, слышался стук городков, а вечером уже пели «Из страны далекой».

Тьоппенену до всего этого не было никакого дела. В Терриоки он приезжал очень редко, а жил в Гатчине. Он был придворным лакеем в Гатчинском дворце. Носил он придворную ливрею в золотых галунах, чистое крахмальное белье и белый галстук. Правда, галстук был виден только тогда, когда он его снимал, — борода закрывала.

Когда произошла революция, он окончательно переселился в Терриоки.

Здесь он сошелся с одним рыбаком, белобрысым и молчаливым Нокконеном.

Так как дачников больше не было, а в Петербург рыбы везти нельзя было, дела Нокконена были бы совсем плохи, если б не подвернулись другие: перевозка беженцев из России, зимой по льду, а летом — в лодке. Попутно развилась еще одна отрасль: перевозка контрабанды.

Дела эти были порой очень рискованными, но прибыльными, ими стоило заниматься. Тьоппенен привез как-то одному русскому генералу драгоценности из Гатчины. Доставил все честно. Его рекомендовали еще кому-то. Так и пошло. Тьоппенену нужен был гребец, и он обратился к Нокконену. С тех пор они работали вместе.

У Тьоппенена был дядя, восьмидесятилетний кузнец-карел, у которого была кузня на станции «Спасательная» под Ораниенбаумом. Переходили на лодке через залив, останавливались по дороге на стоявшем посредине него на скале «Толбухинском» маяке, где боцманом был их приятель, узнавали у него про большевистские патрули на русском берегу и гребли прямо к тьоппененскому дяде. Оттуда — по Балтийской дороге в Петербург. Хороший маршрут.

В одно апрельское утро Тьоппенен зашел в терриокскую гостиницу «Золотой Олень» и узнал, что русский, которого он ждал, приехал из Гельсингфорса.

Было совсем рано, часов семь утра.

Из гостиницы он отправился на Николаевскую улицу (Николаи кату), где жил Нокконен, и за большой чашкой кофе с молоком и горячим выборгским кренделем поговорил со своим другом об этом приезде и о той выгоде, которую можно будет из этого извлечь.

Поездка эта имела определенную цену, которая, конечно, уже была известна русскому. Но, кроме этого заработка, были еще прочие доходы — личные предприятия, на которых можно было заработать побольше. Только бы русский не вмешивался в эти дела и позволил бы взять немного товаров, туда и обратно.

Об этих именно предприятиях и беседовали финны и в девять часов пошли своей медлительной походкой вразвалку к отелю «Золотой Олень».

— Как его зовут? — спросил Нокконен Тьоппенена, когда они уселись на стеклянной веранде, ожидая русского.

— Келлер.

— Это не русское имя, — сказал Нокконен.

— У русских есть разные имена. Во дворце было много с немецкими, — ответил Тьоппенен значительно. — Это морской офицер.

Он встал. В дверях показался Келлер. Поднялся и Нокконен.

— Мне рекомендовали вас, — сказал Келлер. — Мне нужны хорошие гребцы и смелые люди. Я плачу половину в Петербурге, а другую здесь, когда мы вернемся. Я вам вполне верю. Вам нет смысла меня предать.

Тьоппенен вместо ответа взмахнул руками, а Нокконен сказал мрачно:

— Не натта редать.

Он не мог произнести подряд двух согласных.

— Ну вот, так что все известно. О цене я не спорю. Это дело опасное, и за него надо хорошо заплатить. Как мне одеться?

— Одеться? Очень росто: финский рыбак. Сапоги, наши сапоги, вязаная рубашка, картуз с кожаный козырек. Тарый. Руки натта мотреть.

Тьоппенен взял руку Келлера.

— Нехороший рука, белый. Натта темный, как у рыбака. Рубый. Риться не натта. Се.

— Ребете хорошо? — спросил Нокконен, уходя.

Курс зюйд-зюйд-вест. Если держать так, то идя из Терриок к русскому берегу, встретишь Толбухин маяк. Предполагается, что команда не сменилась, осталась прежняя, которая работала зимой с контрабандистами. Если же переменилась, тогда — плохо. Смерть, по всей вероятности… После борьбы.

Отличная вещь, маленькая рыбачья посудинка, «финка». Мачта близко к носу, дно полукруглое, выдвижной киль. Очень хороша на поворотах, держит волну.

Садятся в нее два рыбака, Тьоппенен и Нокконен.

«Ветер дул, лайба плул, и я очень рада бул». Крепкие руки, острое зрение. Хороший, молчаливый, злой и упорный народ.

Садится с ними и русский моряк Келлер, которому нужно на ту сторону. Будь что будет!

Майский вечер, тепло, но вода еще очень холодна. Недавно лишь прошел второй лед, ладожский. Довольно светло еще, несмотря на десять вечера. Предметы различимы, но очертания туманны. Длинная пушистая борода Тьоппенена кажется сидящему на руле Келлеру большим мягким шарфом. Другой, Нокконен, блондин, и его волосы сливаются в полумраке с лицом, отчего оно кажется странно удлиненной формы.

Подхватывает на ходу легкий порыв бриза. Парус трогается и натягивает шкот. С громким стуком перелетает блок. Финны не спеша снимают с уключин весла. С каждой секундой крепнет ветер, и скоро с шумом рассыпается «беляк». «Финка» шлепает по гребню первой волны и рвется вперед. Заметно темнеет. Молчат финны, сумрачный народ. Где-то впереди, в сгущающейся мгле, должен встретиться высокий каменный столб с полукруглой, сдвинутой набекрень шапкой-крышей: Толбухин маяк.

Финны уверяют, что нужно поговорить с командой, узнать про патрули на станции «Спасательная». Можно, конечно, и без этого плыть туда, но если финны хотят — пусть! В круге, начертанном судьбой, есть и этот пункт — «Толбухин» маяк. Надо претерпеть и его.

Келлер подвинулся на кормовой банке и с удовольствием почувствовал в заднем кармане тяжесть маузера… Семь в обойме, восьмая в дуле… На светящемся циферблате часов — двенадцать… Пора было бы открыть маяк. Неужели пропустили? В такую темь!

Бриз свежеет. Маленькое суденышко с увлечением взбегает на волну и чуть задерживается, сбегая с нее. Крепче руля!

Конечно, прошли мимо! Жди теперь рассвета! А пока занесло черт знает куда.

Уже начинают меркнуть слабые северные звезды.

Право же, совсем ни к чему было искать этот маяк. Взять к западу и сразу идти на «Спасательную». Выйти до свету на берег и идти к этому кузнецу, дяде тьоппененскому…

Что же гонит на рожон? Любопытство? Не только. Тянет в клетку зверя. Ну а финнов — коммерция.

Глаз устал искать. На востоке начинает сереть. Нерадостный свет брызжет оттуда. Невидимый механик неустанно меняет декорации, и скоро бледный свет заливает небо. Видны острые и короткие волны, с каймой из «беляков». Резкий ветер жжет и сушит губы. Впереди глубоко выдвинутый в море форт. Келлер знает его: «Серая Лошадь». Вот куда занесло! Позади, далеко к северу, милях в пяти, туманная колонка. Пятнышко.

— Лайба, — хрипло говорит Тьоппенен.

— Лайба, — повторяет Нокконен и сбивает на затылок картуз со сломанным кожаным козырьком.

— Маяк, — говорит Келлер и приказывает сбить парус и повернуть обратно. Теперь — на весла, грести к нему. Потому что это, наверное, он, Толбухин. И он ждет. Не минуешь.

Гребут на три пары весел. Волны отбрасывают назад, и приходится давать всю силу, чтобы продвинуться вперед. Час проходит. Теперь уже ясно видно, что серое пятно — маяк. Видна и его сдвинутая на сторону шапка. Еще час проходит и еще. Маяк как будто не приближается, лишь яснее его видно, и спускается он будто с горизонта. Налились и лопнули пузыри на ладонях Келлера, клейкая материя пачкает рукоятки весел. В горле пересохло, веки режет после бессонной ночи…

Солнце прокалывает тучи и ласкает теплым лучом. Ветер спадает понемногу, волны сглаживаются. Маяк сразу становится близким. Уже видно, что стоит он на довольно большом скалистом острове. Рядом с ним двухэтажное строение. В нем они.

Совсем близко от лодки выныривает глянцевитая темно-серая, круглая голова тюленя. Усы и глаза, как у кошки. Принесло, должно быть, с ладожским льдом. Порой он скрывается, потом снова показывает свою кошачью морду.

Келлер одет рыбаком. На нем вязаная синяя рубашка, высокие сапоги, картуз. Он не брился две недели, и на его щеках густая щетина. Финн. «Лайба плул, ветер дул, и я очень рада бул». Рада, но не совсем.

Келлер переходит к рулю. На островке никого не видно. Спокойно и домовито глядит маяк. Прижалось к нему несколько построек. Выстроен он давно, и много десятков лет светил он проходящим судам своим желтым глазом.

Теперь он не светит пока. Нельзя: революция, и маяк тоже принимает в ней участие.

На скале показывается крохотная фигурка. Ребенок лет пяти. Фигурка смотрит из-под ладони, потом поворачивается и лениво уходит вглубь.

Келлер огибает маяк к северу, и «финка» входит в маленький залив.

Тишина. Солнце начинает припекать. По-прежнему никого не видно.

— Я пойду перед, — говорит равнодушно Тьоппенен, — мотреть команда.

Он вылезает из лодки, расправляет затекшие ноги и медленно подымается к безмолвно поджидающему строению. Келлер вытягивается на корме, подложив под голову руки. На тихой воде бухточки подпрыгивают сверкающие огнем мячики. Чайки мяукают, как голодные кошки.

— Маяк, — слышит он возвратившегося Тьоппене-на, — натта итти, со равно уже знают. Когда росют, то такой, натта ответить: ворник, работник на мой ферма. Команда ругой уже. Новая.

Идут по крепкой скалистой дорожке. Келлер оглядывается. Полный штиль. Застывшую гладь буравит черная точка, оставляющая за собой струю. Тот же тюлень?

В большой комнате с закоптелыми стропилами, куда привел Тьоппенен, за большим непокрытым столом сипят они. Посреди — боцман. Среднего роста, очень плотный. Еще четыре матроса. Три — обыкновенные, четвертый… У сыщиков прежнего времени, агентов «Интеллидженса» такие глаза, у старых опытных работников сыска. Он молод, высок и строен, этот четвертый, но он не настоящий моряк. У него узкие плечи и слабая шея. Не привык к матросской работе.

Он смотрит пристально и не отрываясь на руки Келлера. На финнов не смотрит, лишь на него одного… Без промаха!

Боцман, добродушно икнув, предлагает дорогим гостям чай в огромных жестяных кружках. По-видимому, заинтересован коммерческой стороной дела, но его стесняет матрос с глазами сыщика.

— Так вы, значит, из Терриок будете? — говорит он. — А этот молодой человек с вами?

— Мой ворник, этта мой ворник, — вежливо и поспешно вступается Тьоппенен, длиннобородый гребец. — Работник на ферма. Ребет хорошо лодке. Роцент вам будет на ратном пути.

— Процент — это, конечно, я понимаю, но в Кронштадте, как узнают, может неприятность выйти. Теперь времена!

Над его головой висит винтовка. Заговорит ли она? Противная улыбка кривит губы молодого матроса. Ноздри раздуваются. Что ж боцман тянет!

Но боцман все не начинает. Он деловито беседует с Тьоппененом на финском языке. Значит, он карел.

Пыльные стекла никогда не открывающихся окон не выпускают на свободу жирных, черных перезимовавших мух. Они жужжат, ползают по столу у лужиц пролитого чая. Так же вот деловито и торопливо будут они подбегать на тонких черных ножках к лужице крови.

«Команда переменилась. Влипли!»

Молодой смотрит не отрываясь в глаза Келлеру. Келлер — ему. Кто сдастся первый? У Келлера — светло-серые, у того — голубые. Ни один не опускает взгляда. Неожиданно матрос говорит, четко разделяя слова:

— У его благородия ладошки-то пообтерлись с непривычки.

— Пообтерлись, — кротко соглашается Келлер. Сказал и посмотрел на боцмана.

Но боцман в этот момент, хитро прищурившись, смотрел на Тьоппенена, приводившего ему какие-то аргументы на своем певучем языке. Слышно лишь со стороны, как плавно журчит сбегающая по течению речи гласная «а», бесконечно повторяющаяся. Тьоппенен откидывается на спинку стула, опять подается к боцману. Наконец чешет чуб и сдвигает унылым жестом картуз.

«Идет торг за жизнь…»

Келлер берет огромную чашку с чаем и лениво отхлебывает невкусный солоноватый напиток.

Высокий матрос резко подымается и идет к двери. Здесь он останавливается и смотрит через плечо на Келлера сатанинским взглядом. «Что, он статистом был в театре, что ли? Пойти за ним? Там, за дверью, решить вопрос, один на один… Главное, без шума!»

Жарко. Как большое, горизонтально положенное зеркало, горит море. Никого на скале. Скрылся куда-то.

У пристани застыла шлюпка с поднятым парусом. Пара весел лежит на берегу.

«Собирается идти под парусом в Кронштадт доносить. Не верит боцману».

Когда же были принесены весла? Только что принесли или лежали раньше?

Бесшумно перебирая загорелыми лапками, опять появляется на сцену пятилетнее существо.

— Мальчик, знаешь, когда эти весла принесли, недавно?

— Недавно, — отвечает он и проводит по щеке грязным пальцем.

— Сегодня?

— Вцела.

Показывается Тьоппенен. Он идет широко шагая, и полы его пиджака развеваются по ветру. Лицо обиженное, будто его обокрали или надули.

— Едем коро, коро. Нет ремени. Корей лодка!

— Корей, — неторопливо добавляет Нокконен.

Ну что ж, придется Тьоппенену подождать выводить крышу на своей новой даче. Ничего, потом достроит! Скажи спасибо, что цел!

— Нехороший человек, — говорит финн, сильно занеся весло и вонзив его в лакированную поверхность заснувшей воды.

— Пошел вонить в Ронштат. Порчено, не мог вонить, а то бы лохо было.

Келлер растягивается на корме, надвинув на глаза картуз от солнца. Направо широкой песчаной полосой открывается русский берег. Видны вытащенные лодки с уложенными на них веслами. Будто усталые черные птицы со сложенными крыльями. Длинным углом сбегаются две серебряных струи. Опять этот тюлень!

Что ж дальше? Про патрули не узнали. К чему? Дядя Тьоппенена, кузнец, карел. Восемьдесят лет…

— Со равно, — как говорит верный гребец. Сон сковывает тело Келлера.