Однажды утром, в начале марта, когда дни стали светлее и уже чувствовалось приближение момента, когда, наконец, блеснет солнце, в дверь разборного шведского домика кто-то постучался.

На пороге стоял небольшой «Томми» в полярной шапке шекльтоновского образца и в белых парусиновых сапогах, тоже шекльтоновских.

— Небольшая записка из штаба Келлеру.

«Первый звонок, поезд на Петербург, — подумал он, — надо отправляться».

Несколько дней назад вернулся из Архангельска Ранау. Дела русско-английского общества шли неважно. Вернее даже, они совсем не шли. Их некому было двигать. Было все: люди, материалы, средства, — но не было головы, не было власти.

По-видимому, и на нынешний год норвежцам предстояло забить русских рыболовов.

Но, поразительный человек, Ранау все же не унывал: еще не все потеряно!

Он расхаживал по Мурману в одном спортивном костюме без пальто. Ему было холодно. Увы, костюм не оправдал себя. Но принципом Ранау было: раз ошибся — терпи, сам виноват! Он сшил себе костюм, чтобы ходить без пальто, раз ошибся — терпи! Он просил только не говорить об этом его жене, когда Келлер приедет в Стокгольм. Она знала, что у него было уже несколько плевритов, и будет поэтому очень волноваться по поводу его здоровья.

— Завтра, — сказал он Келлеру накануне его отъезда, — в два часа дня покажется над горизонтом солнце и останется около минуты. Послезавтра начинается ваш поход на Петербург. Это хорошее предзнаменование.

На следующий день Келлер, Ранау, Покоев, несколько офицеров из английского штаба, итальянцы: Пуле, де ля Аква, пришедший на лыжах, — стояли на покрытом снегом пригорке и ждали появления солнца.

Все они были взволнованны. Ранау стоял с часами в руках. У него был такой вид, будто сейчас придется узнать результат важного астрономического опыта. Он произвел вычисления, и теперь наступал момент, когда можно было убедиться в их точности.

Но уже задолго до срока, указанного Ранау, на небе появилось давно уже невиданное, немного забытое даже, освещение — предрассветное.

— Зеленый цвет, — говорили одни из наблюдавших. — Розовый, смотри, розовый! — кричали другие. — Краснеет, краснеет!

Становилось все светлее. На небе готовилось редкое, радостное торжество. Сейчас, еще момент, и будет сорван занавес, скрывавший великолепного бога.

Ранау поднял руку.

— Раз, — крикнул он по-английски, — и… два… Яркий, как из червонного золота, ободок вынырнул из-за фиолетовой полосы далекого горизонта.

— Три, — исступленно крикнул Ранау.

И сразу брызнули совсем золотые лучи. Кровавые персты ринулись вверх, в небо. Длинные тени отбросились от ног наблюдавших.

— Тени, глядите, тени, и ни шпинта! — кричал Покоев.

— Эвива иль соле! — кричал де ля Аква и, вытянувшись во весь свой огромный рост, размахивал вязаной норвежской шапочкой.

Солнце показало узкий сегмент и снова нырнуло за горизонт.

На встревоженном небе еще долго дрожало отражение его лучей.

На спардеке «Канада», бывшем раньше яхтой какого-то американского миллионера, стояли Келлер и командор американского флота Сноу, покидавший Мурманск навсегда.

— Америка не будет воевать с Россией!

У командора Сноу было удивительно правильное лицо, совсем как на антропологической таблице тип европейца. Сходство увеличивалось еще тем, что он носил маленькую бородку, отпущенную им во время пребывания в арктической стране.

— В Америке сбреет.

Показалось солнце и собиралось, по-видимому, оставаться на небе с полчаса, судя по высоте, на которую оно поднялось. Освещенный им Мурманск являл необычайную картину. Впервые Келлер наблюдал розовые тона на его бесконечном пространстве. На угрюмый и холодный пейзаж было наброшено теперь улыбчатое покрывало.

Но этот цвет только увеличивал тоску Келлера.

Краны, мачты рыболовных ботов и пароходов, пакгаузы с заснувшими товарными поездами, — все принадлежит в близком будущем забвению. Только стоявшие вдали на рейде иностранные эскадры не входили в зачарованный круг, они могли уйти когда пожелают, как когда-то ушел Нансеновский «Фрам» из молчаливого круга Северного полюса-Сходни были уже убраны, оставалось отдать концы.

Больше нечем было перекинуться с Ранау, явившимся провожать на пристань; оставалось в запасе два слова прощания, которые бросают, когда пароход отчаливает, и которые берегут напоследок. После них лишь машут рукой, так как слов не слышно.

Пароход стал давать последние гудки. Несмотря на маленькие размеры, у него был мощный голос, от звуков которого дрожало в животе.

— Не унывайте! — крикнул Ранау, когда гудки, наконец, прекратились. — Все будет прекрасно! Бодритесь!

Солнце быстро скрывалось. Пейзаж сразу сделался голубым и холодным. «Канада» быстро удалялась, и фигура Ранау была с трудом различима.

«Как этому чудаку не холодно в его знаменитом спортивном костюме? Он славный. Увижусь ли я еще с ним когда-нибудь? Он так добросовестно заставлял меня восхищаться Севером. Но зачем ему было приезжать сюда? Зачем приехал я? Я не географ и не естествоиспытатель… Судьба! Все судьба!»

Он спустился в кают-компанию. Сноу сидел там и пил с комендантом «Канады» виски. Келлер присоединился к ним. Сноу был доволен, что покидает Мурман. Его практический ум не мог примириться с пребыванием в этом месте.

— Я думаю, что вы проигрываете гейм, — сказал он Келлеру. — Ни у кого из ваших я не видел воодушевления. Советую вам ехать в Америку. Там найдется место для таких, как вы.

Становилось темно. Вошедший стюарт повернул выключатель.

— Еще виски, джентльмены? — спросил Сноу. — Настоящий человек не должен бояться переступать через меридианы. Скоро не будет для него разницы между водой, небом и землей. Он повсюду будет двигаться с одинаковой скоростью. А с высоты не увидеть, какого цвета флаг на мачте. Но зато вы увидите горы, леса и реки. О, у вас огромные реки! И леса. Выпьем, джентльмены! У вас, — сказал он Келлеру, — глаза человека, который много мучился, а корпус — как у борца. У вас очень широкие плечи, не может быть больше при вашем росте. Вы сильный, наверное. Вы должны пробиться в жизни. У вас такой подбородок. Но ваши глаза… они немножко покорные. Вы, верно, устали. Я понимаю. Выпьем, джентльмены! За русских! Я их люблю, но я не согласен с их литературой. У ваших писателей нет радости в жизни и потому в романах не бывает хорошего конца. Это очень вредно, я думаю. Нужно делать такие романы, чтобы все понимали, что доброе побеждает злое. Но должны быть препятствия, разумеется. Как трамплин. Нужно оттолкнуться, а не споткнуться, прыгнуть, а не упасть… Романы ваших писателей плохо заканчиваются. Это вредно. Нет желания борьбы. Вы не любите спорта. Никто из русских на Мурмане не играл в футбол. Это тоже плохо. Когда вы пьете, вы начинаете петь грустные песни и целуетесь с людьми, которых не уважаете. Я больше не буду говорить, но вы лично, Келлер, заслуживаете лучшего. Я пью ваше здоровье, джентльмены!

Сноу обращался только к Келлеру. Англичанин спал, откинувшись на спинку кресла, плетью свесив руку.

— Готов, — весело сказал Сноу. — Мы с вами выпьем еще. Вы мне нравитесь, только не надо таких глаз!

Голова Келлера сильно кружилась, когда, расставшись со Сноу, он вошел в маленькую каютку с одной койкой. Он снял сапоги и пиджак и бросился на узкое ложе. Тонкие, покрытые лаком дощечки потолка поплыли перед его глазами. Мысль, однако, текла свободно, даже с некоторой особой яркостью и легкостью, и собиралась в одном фокусе: о чем сейчас надо было думать.

Все внешние, не относящиеся к делу впечатления отбрасывались в сторону.

«Это, пожалуй, хорошо, что мне пришлось побывать на Мурмане. Я видел все лично и понимаю, как обстоит дело. Я видел своих и союзников… Очевидно, и на других фронтах происходит в этом роде. Неужели правы англичанин из спального вагона и этот Сноу? Что ж мне тогда остается делать? Рок! Он правильно определил, этот юноша. Мы все во власти рока. Я лично чувствую его так ясно! Я ни на одну линию не уклонюсь в сторону… Будто в душе болит зуб. Но иначе никак не может быть. Я пойду туда. „Ты увидишь свою женщину», — говорит Агафонов. Для него, конечно, это только женщина. Хорошо, не будем больше об этом!»

Вода за тонким железным бортом поплескивала с нежным звуком, напоминавшим голубиное воркование.

Наверху стюарт позвонил к обеду. Келлеру было лень пошевелиться, да и есть не хотелось.

«Я строил свою жизнь из кубиков, как мальчик строит дом. Он развалился, и обстоятельства не дают мне возможности построить его вновь. Но почему я все думаю о себе? Те, что постарше, умные, талантливые люди, с так называемым жизненным опытом, которые к тому же и дали жизни, а не только брали от нее, ведь им еще тяжелее… Как, однако, формулировать для самого себя необходимость идти на работу, из которой у меня мало шансов выйти живым? Надрыв? Отчаяние? Отчаяние имеется налицо… Самоистребление!»

Эта мысль поразила его. Он приподнялся с койки, уперся локтем в подушку и продолжал думать.

«Вернее всего — это. Я иду один, это хорошо. Я никого не вмешиваю в свою работу, ни на кого не рассчитываю, никого не стану упрекать в случае неудачи. Я буду всем доволен. Я пойду один, как матерый волк, сам ушедший от стаи. И я погибну, как мужчина, без стона, как погиб Кроми… „Ты погибнешь!» Как она это крикнула тогда!.. Воспитатель из Павловского военного училища застрелился в первый день революции. Он был монархист и поступил правильно, со своей точки зрения. Я не монархист, моя родина гибнет, атмосфера, в которой я могу дышать, — ее нет!»

Стюарт звонил в колокол у самой двери. Затем, приоткрыв дверь, он вежливо сказал: «Вар шо гуд тиль бурде». Он настойчиво приглашал Келлера к столу.

В кают-компании было мало народа. Пароход шел в Вардо наполовину пустой. Сноу был совсем свеж. Он сидел по правую руку от капитана и ел с аппетитом.

— Вы не знаете, где Грин? — спросил он Келлера про англичанина-коменданта. — Неужели этот парень не умеет пить виски, а еще моряк! Итак, мы едем с вами в Америку. Я вам устрою визу.

— Может быть, потом, а теперь я не думаю.

И Келлер положил себе на тарелку шар под белым соусом. Треска, которую так любил Ранау.

В Вардо пришлось прожить несколько дней, поджидая, пока придет пароход, совершавший рейсы между Нарвиком и этим городом. Келлер остановился в знакомом «Норд Поле».

В отеле не было перемен. За столом рассказывали, что хозяйка на днях выиграла в лотерею тридцать тысяч крон, но по ее виду нельзя было думать, что это событие произвело на нее большое впечатление. Она по-прежнему хлопотала на кухне.

К концу обеда появилась молодая полная дама и заняла место рядом с Келлером. Посмотрев на нее, он едва не вскрикнул от удивления. Это была Эжени из Мурманска, обитавшая там в «Зверинце». Она очень обрадовалась этой встрече.

Келлер совсем забыл, что она за неделю до него уехала из Мурманска в Гаммерфест для каких-то покупок. Теперь она возвращалась обратно.

Вечером Келлер сидел у нее. Эжени болтала без умолку. За два дня, что она провела в одиночестве, меж молчаливых норвежцев, она порядком соскучилась.

Она приняла его в легком халатике, мало стеснявшем ее полную фигуру. На ее белокурой голове была черная лента с кокардой английского моряка, подарок приятеля.

Говорили о любви. По ее мнению, самым привлекательным в этом чувстве является сознание сладкой невозможности достижения объекта. Условиться, например, никогда не встречаться, — как бы это было просто. Как бы ни хотелось этой встречи.

Она рассказала про удивительный роман одной своей петербургской подруги. Сын безумного баварского короля Людвига был главным персонажем в этой удивительной истории. Он влюбился в ее подругу по фотографии, переписывался с ней, но ни за что не хотел с ней встретиться. Когда он уезжал за границу, то иногда присылал ей театральные билеты на те пьесы, на которых он был. Он брал всегда два места, одно для себя, другое для нее. Незримо она всегда была с ним вместе.

Когда он умер (известие о его смерти было в газетах), однажды раздался в квартире ее подруги телефонный звонок. Говорил умерший.

Эжени, рассказывая об этом случае, была очень грустна и лирична.

Они сидели рядом на маленьком диванчике. За окном бушевал южный ветер, от которого дрожали стекла. Должно быть, на море было очень жутко и плохо. А в комнате было так уютно, так хорошо пахло духами, была атмосфера женственности… Эжени неожиданно положила голову на плечо Келлера и нашла своей теплой и мягкой рукой его руку.

Когда утром им пришлось расстаться, Эжени плакала. Она говорила, что у нее есть предчувствие, что они никогда больше не увидятся.

— Но ведь вам так нравится роман сына короля Людвига, — сказал Келлер, — я думал, что это в вашем вкусе.

Из окна был виден только что пришедший из Нарвика пароход, на котором Келлер должен был уехать после обеда. Он уперся головой в оконное стекло, задумавшись и забыв про Эжени. Ему виделся блестящий Стокгольм, первый этап его обратного пути в Петербург, кабинет начальника «Интеллидженс» с мягкими кожаными креслами и сам начальник, огромного роста шотландец, красивый, румяный, темноволосый.

Потом — Гельсингфорс, Териоки… Дальше он не загадывал. Над дальнейшим повисло покрывало, как густой туман испарений над заливом Мурманска.

Келлер отошел от окна. Эжени лежала, уткнув в подушку голову, повязанную черной лентой, снятой с английской морской фуражки. Он подошел и погладил ее по голове.

— Подумайте о сыне безумного короля, — сказал он, смеясь. — Впрочем, вы скоро забудете обо мне, в этом я могу поручиться.

Когда в солнечное безветренное утро тот же «Гаакон Яарль», что раз уже доставил Келлера в Вардо, подходил к Гаммерфесту, на пристани было много народа.

Было совсем тепло. Гольфстрим в этом месте близко подходил к берегам.

Когда Келлер сошел на берег, он увидел целые горы апельсинов. Никогда еще не приходилось ему видеть сразу столько этих фруктов.

К югу от берега шли высокие, покрытые снегом горы, сбегавшие к темно-синей воде фиордов. Повернешься к морю — оранжевые пятна апельсинов. Получалась гамма из трех тонов: оранжевого, белого и синего.

«Почему ни у одной страны нет флага с таким сочетанием цветов, — подумалось Келлеру. — Такая удивительная красочность».

Вероятно, был какой-то праздник — повсюду нарядно одетые люди, много детей, упитанных, с розовыми щеками, в ярких вязаных рубашках.

Пароход стоял четыре часа, и было достаточно времени, чтобы побродить по городу. Вместе с Келлером пошел и его сосед по каюте, офицер норвежского флота.

Офицер хорошо говорил по-английски — в тех случаях, когда он вообще говорил, что было довольно редко. Зато он повел Келлера в отличный бар.

Ревел граммофон; до седины белобрысый бармен тряс в воздухе шейкер с крепчайшим коктейлем.

Грубые девицы с натуральным румянцем смотрели на молодых людей вызывающе.

— У нас есть время до отхода парохода, — сказала одна по-английски. Другие рассмеялись.

Офицер оказался племянником Свердрупа. Вот когда Келлер пожалел, что с ним нет Ранау.

Когда возвращались на «Гаакон Яарль», вся водная поверхность была усеяна парусными судами и катерами. Неслись звуки гармонии и медных труб, и под звуки этой музыки маленький белый пароход по-лебединому выплыл из уютной гавани. Уже темнело, и портовые огни, робко сначала, заскользили по воде светло-желтыми, извивающимися струйками.

Келлер стоял на корме и смотрел на светлеющие в полутьме косматые потоки вытесненной винтом воды. Они сплетались в кипящее кружево водоворотов и, постепенно сходясь в узкую полосу, убегали далеко назад и там замирали.

По носу, на горизонте подымалась луна, как сплющенный оранжевый шар. Пароходная горничная, стянутая корсетом, в черном платье и белом переднике, вышла из штурманской рубки с подносом и на минутку остановилась, чтобы посмотреть на луну… Черным силуэтом вырисовывался стоящий на мостике рулевой…

Стукнула цепь штуртроса по гулкой палубе — «Гаакон Яарль» повернул параллельно берегу.

Миром и покоем веяло от прекрасных берегов тихой страны.

Давно не приходилось ей принимать участия в войне!