В двенадцать часов дня, при тусклом свете не показывающегося над горизонтом полярного солнца, длинными шагами шел на лыжах огромный лейтенант итальянского экспедиционного корпуса маркиз де ля Аква.

Он шел издалека, но не устал (он уставал очень редко), а вспотел.

Напрасно он надел два свитера и две пары шерстяных чулок!

В его атлетическом теле было слишком много крови, разогревшейся теперь от долгого однообразного движения на лыжах.

Уже недалеко был барак итальянской кантины, над которой развивался трехцветный флаг с короной посредине.

Де ля Аква снял меховую рукавицу и вытер вспотевший под высоким кепи лоб.

— Это было великолепно вчера, — произнес он вслух и рассмеялся. — Надо будет повторить этот опыт с Сан-Северино. Посмотрим, как он будет реагировать. Правда, этот синьор может вызвать за такую штуку на дуэль, но это не так уж страшно! Непременно попробую.

И де ля Аква снова пошел бегом.

Следы его были строго параллельны и близки один от другого, почти сливались, так правилен был его бег. По пути стоял на горке невысокий сарайчик, крыша которого с одной стороны спускалась до самой земли, с другой стороны был обрыв. Лейтенант свистнул для бодрости и взлетел на крышу. Затем, с силой оттолкнувшись, полетел вниз длинным безукоризненным прыжком и, не остановившись ни на секунду, покатил дальше, на полном ходу поднялся на пригорок у самого здания кантоны, снова прыгнул и очутился на замерзшем скрипящем крыльце. Дежуривший там берсальер помог ему снять лыжи.

— Браво, экко браво, синьор! — сказал он, смотря на своего офицера блестящими глазами.

В большом бараке, с двумя рядами столбов, поддерживавших потолок, за длинным столом сидели уже все офицеры, когда появился де ля Аква.

Лейтенант без особых боевых заслуг (не успел из-за своей молодости), он был самой видной фигурой в итальянском корпусе. Причиной тому была веселость и незлобивость его характера, но главным образом его поразительные физические данные, сделавшие из него совершенного атлета. Теперь на Мурмане, где столкнулось несколько национальностей, итальянцы, благодаря де ля Аква, были первыми на всех состязаниях.

Он подошел к командиру и, вытянувшись в струнку, попросил извинения за опоздание.

— Вы меня приучили, лейтенант, к своей неаккуратности, но я должен вам сделать выговор за вчерашнее. Вы сами знаете, в чем дело. Я не хотел бы, чтобы такие шутки повторялись. Идите на место, — сказал командир и, не удержавшись, с восхищением посмотрел на уходившего де ля Аква. — Аполлон, — добавил он, обратившись к соседу.

Де ля Аква сел на обычное свое место, между своими приятелями, Каретти и Пуле. Оба они до войны были студентами и прямо с университетской скамьи попали на Изонцо.

— Ну что, жучил тебя старик? — спросил Каретти. — Я думаю, что он сделал тебе замечание по привычке, а сам гордится тобой.

Накануне де ля Аква лежал после завтрака на койке в офицерском бараке, вытянув длинные ноги, и, чтобы не терять даром времени, занимался метанием ножа в дверную раму.

Как только слышались за дверью чьи-либо шаги, он нацеливался и, когда на пороге появлялся кто-нибудь, нож со свистом летел по воздуху и вонзался в дверную раму на высоте головы вошедшего.

Нашлись люди, которым это было неприятно.

Но номер сам по себе был великолепен, и Каретти и Пуле его одобрили.

— Не понимаю, чего от нас еще хотят, — сказал де ля Аква, набирая себе через верх тарелку спагетти с томатным соусом. — Нас послали к чертовой бабушке на дикий север дикой страны, когда война еще не кончена и мы могли бы пригодиться у себя на родине. Но если б мы еще воевали, пер Бакко, я ничего не имею против. Мои предки были кондотьери. Но торчать на месте и не двигаться в этой страшной стране без солнца, околевать от скуки, ходить в гости к этим несчастным русским, очень милым, впрочем, где говорят на плохом французском, — нет, я не играю. Если же не заниматься спортом и физическими упражнениями, заболеешь скорбутом, как несчастные итальянцы, загнанные в Колу. Говорят, там каждый день умирают люди.

Тарелка была пуста, он наложил себе вторую.

— И кого послали — неаполитанцев! Они даже не поют, бедняги! Неаполитанцы без песен! Посмотрите, англичане. С утра до вечера играют в футбол и ходят на лыжах. Правда, плохо ходят, но весь день в движении. У них, кажется, ни одного смертного случая, за исключением этого майора, которого убила русская. Как ее?

— Это не русская. Она латышка. Синьорита Гартнер. Я с ней знаком, — сказал Каретти. — Какой ужасный случай, и как раз во время встречи Нового года!

— Как это было? — спросил Пуле и снял и протер пенсне. Он всегда это делал, когда его что-нибудь интересовало.

— Обычные сюрпризы с браунингом. Знаешь, восьмая пуля в дуле. Англичанин сам разрядил его, забыв про ту, что была в дуле, и дал этой синьорите поиграть. Та сейчас: вот я вас убью! Навела браунинг и убила. Говорят, она совсем лишилась рассудка, несчастная.

— Я больше люблю револьверы, — сказал де ля Аква и опять наложил себе тарелку спагетти.

Ранау уехал в Архангельск по делам фирмы, Келлер остался с Покоевым. Дом Земгора уходил под какое-то учреждение, пришлось переселяться.

На краю города, над обрывом, где внизу раскинулся порт, стоял небольшой разборный шведский барак. В одной его половине жили мастеровые из порта, в другой, состоящей из одной комнаты, из окон которой был виден залив, поселились они.

Когда дул сильный южный ветер, приносивший из пустынной Норвегии снег и тридцать градусов мороза, доски барака расходились, и в помещении было нестерпимо холодно.

В защиту повесили на стены сигнальные флаги. Комната приняла вид праздничного шатра. Флаги играли под ветром, и тогда казалось, что сидишь на корабле, на палубе, во время торжества раздачи призов.

Каждый флаг имел свое значение. Например, над дверью висел сигнал: «Действовать по способности». Когда проснешься утром и окинешь взглядом сплошь покрывавшие стены флаги, в непрерывном трепетании, создавалось странное впечатление, непохожее на явь, будто штаб сигнализирует приказы: «Эскадре построиться в кильватере», «Адмирал выражает свою благодарность», «Склониться к югу на два румба».

У южной стены стояли большие бумажные мешки с сушеными яйцами и молоком, а в углу подвешен к потолку залитый в какую-то массу австралийский окорок. Это было забрано из кантоны. Со столом обстояло дело неважно. Да и в пургу не всегда можно было высунуть нос.

Покоев все не мог получить разрешения на возвращение в Архангельск, место своей службы, и неизвестно было, когда он его, наконец, получит. Келлеру все не выходило назначения на определенную службу. Возможно, что с самого начала имелось в виду послать его курьером в Петербург.

Дни и недели проходили в полном бездействии. Покоев, чтобы скоротать время, раскладывал пасьянс и изредка вспоминал о своей жене, оставшейся в Архангельске. Говорил он слов десять за весь день и всегда начинал неожиданно, как бы досказывая вслух свои мысли, начало которых не было доступно слушателям.

— Она, должно быть, ложится спать, — произносил он вдруг.

«Она», несомненно, была его жена. Или:

— Он сделает все возможное, чтобы помочь мне выбраться.

Эту фразу было уже труднее разгадать, так что приходилось спрашивать, кто это «он».

Расшевелить его можно было сразу, если заговорить о парусном корабле. Тогда он бросал пасьянс и, мягко расхаживая в своих черных валенках по комнате, говорил с увлечением и долго.

Второй любимой его темой были бег и ходьба.

Быстро бегать, впрочем, было, по его мнению, очень легко. «Надо как можно скорее передвигать ногами, и ни шпинта», — утверждал он. Как он говорил, людям просто не приходит в голову такая простая мысль. Для этого надо правильно дышать.

Поговорив немного на эти темы, он снова умолкал. В два часа дня становилось окончательно темно. Со стороны залива неслись тучи снега, будто его бросали в окна лопатами, сигнальные флаги плыли по воздуху, камелек жарко горел, посылая все тепло кверху, начиная с аршина высоты над полом, отчего ноги мерзли, а на лбу выступала испарина.

Покоев раскладывал свой пасьянс — и ни шпинта, за стеной переговаривались пришедшие из порта рабочие.

Если же погода позволяла, выходили вечером куда-нибудь посидеть. Всего было три-четыре дома, где принимали.

Это были: «Зверинец», дом Красногоровых, дом инженера Белова и дом Карнаухова.

«Зверинец» был первым домом, куда попал Келлер. Там жили три девицы и одна дама. Девицы служили машинистками в портовом управлении, дама не служила нигде, она была певицей и предназначалась для концертов. Все они попали на Мурман случайно, в период беспорядочного метания петербуржцев перед призраком голода. С таким же успехом они могли оказаться у белых в Сибири, у Деникина, на юге России.

Они все работали за год до этого у большевиков, в их бюро. Раньше им нигде не приходилось.

Так как рацион продовольствия был ограничен на Мурмане, для получения пайка приходилось сесть за пишущую машинку. Портовое управление отправляло требования, выписывало ассигновки, смещало и перемещало служащих, и девицы, быстро набив себе руку на казенной форме стиля, выстукивали все это на пишущих машинках. Неизвестно почему, дом, где они жили, назывался «Зверинцем».

Девицы были очень даже недурны собой.

Когда Келлер в сопровождении молчаливого Покоева зашел туда, все были в сборе. Небольшая комната была разделена перегородкой надвое. В первой половине был народ и было светло, вторая была освещена светом, падавшим через перегородку. Оттуда слышались порой два голоса, мужской и женский.

В освещенной половине сидели девицы. Одна из них, довольно полная, с выпуклыми глазами и неправильными, но милыми чертами лица и удивительно нежным тоном кожи, сидела у стола, над которым спускалась лампа, и что-то объясняла по книге сидевшему с ней рядом пожилому офицеру в итальянской форме.

Так как в комнате было холодно, все присутствовавшие сидели в пальто, меховых шапках и валенках.

Итальянский офицер был не в валенках, а в высоких резиновых сапогах, блестевших лаком, и в шпорах.

Полная девица давала ему урок русского языка. Итальянец с трудом произносил русские слова, все время делая ударения на итальянский манер. Видно было, что он относится к делу изучения языка необычайно серьезно и очень боится ошибиться.

Другая девица, черноволосая и черноглазая, сидела перед трехстворчатым зеркалом и старалась укрепить на своей переносице какую-то мягкую массу. Рядом сидел очень молодой человек с пробором на русой голове и смотрел на девицу критическим взглядом.

Третья девица, с очень красивым, но неподвижным, совсем каменным лицом, читала книгу на другом конце стола.

С приходом Покоева и Келлера девицы оживились. Урок был прерван. Черноволосая отвернулась от зеркала.

— Я хочу изменить форму своего носа, — сказала она просто. — Горбинка портит его рисунок. Когда придется бежать отсюда во время эвакуации, я отправлюсь в Скандинавию и буду работать для экрана.

— Так вас и пустят сразу в Скандинавию, — сказала полная. — Представляете себе, что будет твориться во время эвакуации? Конечно, если вы нажмете как следует в английском штабе, — добавила она не без ехидства.

— Ах, это в сущности все равно, — сказала черноволосая протяжно. — Итальянский или английский штаб, лишь бы вырваться из этой дыры! Приглашены на свадьбу? — обратилась она к Покоеву.

— Какая свадьба, мне ни шпинта не известно?

— Да как же, начальник портового управления Головлев женится на Кисе. Знаете машинистку Кису? Вот, она выходит замуж.

— Попируем, — сказал Покоев простодушно.

— А как же эвакуация? — спросил молодой человек с русым пробором. — Что за смысл жениться, когда все так неопределенно!

— Вы говорите по-французски? — спросил Келлер, подсаживаясь к итальянцу. — Да? Вы первый иностранец, с которым мне приходится беседовать здесь, на Мурмане. Расскажите мне, как понимаете вы, итальянцы, что здесь происходит? С одной стороны, продолжают прибывать пароходы со снаряжением, бараками, кровельным, волнистым железом… Пришел даже специальный пароход с исландским мхом, который кладут в полярную обувь. Подумайте, пароход! Мне говорили, что здесь сейчас Шакельтон, знаменитый полярный исследователь… Прокладывают узкоколейный путь по снегу. Это указывает на срочность какой-то предполагаемой операции. Против большевиков, конечно! Откуда же это паническое настроение среди русской колонии? Вы слышали, что говорят об эвакуации?

Итальянец вынул из серебряного портсигара папиросу и закурил. Заструился аромат «Гольд-Флак».

— Видите ли, ни для кого не тайна, — начал медленно он, — что мы уходим отсюда. Сначала уедут неаполитанцы. Они стоят в Коле. Съездим туда, если хотите, это очень интересный городок. Почему мы пришли сюда, не могу вам сказать. Я солдат, исполняющий приказания. В штабе знают. Почему мы уходим, на это могу вам ответить: потому что нам здесь нечего делать. Спросите англичан или французов. Я не знаю, когда еще кончится война, и вот, рассуждая с эгоистической точки зрения, это очень хорошо, что несколько тысяч итальянских солдат отдохнут от бойни на Изонцо. Правда, умрет несколько человек от цинги, но это ничтожный процент. Впрочем, как я сказал, мы уходим. Не все сразу, но по частям. Спросите у англичан, у французов, у американцев, наконец. Какие прелестные эти русские женщины, — повернул он разговор. — Какой героизм отправиться в эту глушь, на этот страшный Север! Правда, они привыкли к снегам, среди которых умеют сохранять свой аромат цветов. Я про вас говорю, синьорита, — сказал он, обращаясь к полной барышне, приподнялся и слегка щелкнул шпорами на своих резиновых сапогах.

— Какая чушь, — ответила она, — вы понятия не имеете о России! Вы в самом деле думаете, что мы всю жизнь сидим по горло в снегу!

Она отлично говорила по-французски.

— Эльза, ваша очередь готовить чай, — сказала черноволосая девице с красивым неподвижным лицом. — Чайник уже вскипел. На полочке бисквиты, что принес вчера Уайт из кантоны. Какое счастье, что есть на Севере эти прелестные английские мальчики!

— Вы, конечно, опять недовольны! Я сужу об этом по нашему недовольному кислому виду, — говорил Покоев Келлеру, выйдя из «Зверинца». Вы вот, батенька, думаете, что это глупенькие мотыльки слетелись на Мурман. Все эти девицы. Конечно, лучше всего было бы постановить: не пускать их в военную зону, и ни гвоздя! Но что ж, раз они здесь — ничего не поделаешь. Здесь так здесь. А между прочим, это все великолепные девицы. Произошел взрыв, вот всех и разбросало. Чем они, бедненькие, виноваты? Всем жить хочется, а они молоденькие и хорошенькие… Она у меня тоже молодая, — неожиданно повернул он на свою жену. — Вот сидит сейчас в Архангельске и рукоделит. Она веселая.

Затем Покоев умолк и молчал до самого дома.

Часов в одиннадцать, когда они были уже в постелях, без стука раскрылась дверь и из темноты показалась высокая фигура в коротком пальто, залепленном снегом.

Это был Агафонов.

— Вот и я, — произнес он своим хриплым голосом. — Прямо к тебе, тихим шагом, робким зигзагом. Здорово, дорогая!

Они обнялись. Была добыта бутылка джина. Выпили по стакану, дали Покоеву тоже. Он выпил и сразу заснул.

— Ну что же, когда воевать будешь? — спросил Агафонов. — Мне кое-что известно про тебя. Должно быть, пойдешь курьером в Петербург. Это ничего, хороший номер. Увидишь свою женщину. А ты уже успел геройствовать, я слышал. Спасал. Ничего, хорошо. Мне англичане говорили. А я проездом в Архангельск. Так, на недельку, погощу здесь. Ну и дыра! И темень какая! Буду бегать каждое утро. До пяти километров. Знаешь что? Пойдем в наш вагон. Я у англичан остановился. Выпьем там. Это хорошо.

Келлер знал, что английский штаб стоит в спальных вагонах на железнодорожном пути, в порту. Ходьбы туда было с полчаса, и Агафонов несколько раз пускался бежать бегом по дороге, чтобы рассеять полярную тоску, как он говорил.

Когда он подходил уже к вагону с ярко освещенными окнами, он неожиданно сказал:

— Экстренно нужны два белых песца. Где достать, не знаешь? Для Ла-Вальер. Я с ней жил потом в Стокгольме. Прелестная женщина!

— Вот он, герой, спасатель! — крикнул он затем по-русски, входя в вагон и указывая на Келлера. Там сидело и стояло человек десять.

Все это были молодые люди, не старше двадцати пяти лет. Они были одеты в форменные френчи и в те удивительные «бричес», от которых сходило с ума русское послевоенное офицерство. Все высокие (один только ниже среднего роста), сухощавые, стройные, они напоминали породистых скакунов. Печать особого практического изящества лежала на каждом из них.

В плотности и добротности материала их одежды, их поясов и плечевого ремня из толстой кожи заключался никому другому недоступный стиль красоты, английский шик. Все были начисто выбриты, гладко причесаны и напомажены. Если б они ждали прихода короля, им нечего было бы прибавить к своему туалету.

«Великолепные люди», — подумал Келлер.

Это были русские англичане, покинувшие Россию во время войны, чтобы пойти на войну в рядах своих войск. Но они были и русскими. Говорили по-русски, некоторые с московским, некоторые с петербургским акцентом. Но называли они друг друга не по именам, как это делают в России, а по фамилии, и в этом сказывалось их пребывание в английской армии.

Келлера и Агафонова встретили спокойно и дружелюбно. Келлеру, однако, не сказали комплимента, но сразу поднесли большую порцию виски. Выпили, впрочем, и все присутствовавшие и чокнулись с Келлером. Затем выпили за русский успех, за благополучную поездку в Архангельск и за какую-то Дженни, живущую в Дублине.

Потом стали с горячностью обсуждать предстоящий футбольный матч «Арми — Нэви».

Потом Агафонов и капитан Смол (тот, что был пониже других ростом, черноволосый) пробовали силу, перегибая руку. Сначала Смол перегнул Агафонову, а затем Агафонов два раза подряд перегнул Смолу.

Потом пили бренди. Начался шум. Пели песни. Сначала знакомую «Ит из э лонг уэй ту Типеррери». Знакомую по Петербургу. В русских домах, где говорили по-английски, знали эту песню.

Один офицер в роговых очках, тонкий и женственный, подошел к Келлеру и признался, что любит Россию, как Англию. Он был трезвей прочих.

— Скажите, что происходит? — спросил его Келлер. — Итальянцы оставляют Мурман и возвращаются к себе. А вы, англичане?

— Я ничего не могу сказать, — ответил англичанин, сморщив лоб, — но я уверен, что мы уйдем последними. Но ведь вы, русские, о чем думаете вы? Почему у вас до сих пор ничего не готово? Ведь мобилизация до сих пор не начата. Под Архангельском как будто что-то происходит, а здесь тишина и покой. Послушайте, завтра у нас концерт. Опять госпожа Белова будет петь «С далекой родины звучат колокола», и все будут умиляться. Что это такое, ведь это ужас! Слушайте, знаете, что я вам скажу, — он тихонько тронул Келлера двумя пальцами за плечо, — рок! Над вами повис рок. Вы все как будто бы во сне, из которого не можете проснуться. Мы думали, что разбудили вас. Посмотрите, сколько вам всего навезли! Чего тут нет! И чем это кончится? Это все останется большевикам, если вы не преодолеете своей апатии. Вы хотите, чтобы вами обязательно командовали иностранцы, вы не можете без какого-нибудь Рюрика. — Он отошел на шаг назад и пристально, слегка пригнувшись, посмотрел в глаза Келлеру, словно желая убедиться, может ли он, Келлер, без Рюрика. — Люк хир, — сказал он по-английски. — Что произошло на прошлой неделе под Шенкурском! Восемьдесят человек американцев без всякой разведки пошли в лес истребить засевших там большевиков. Всем им отрубили головы. Тамошние большевики, лесные люди. Как это по-русски… Они дроворубцы. Они отрубили головы восьмидесяти американцам, как индейцы в Америке сто лет назад. Это ведь ужасно! И сегодня американский консул пишет, что Америка не будет воевать с Россией. Он прав. Но они прислали пароход с спортивными принадлежностями в Архангельск, эти американцы. Они правы, совершенно правы.

— Ну да, я об этом всем уже слышал, — сказал Келлер, — но забывают, однако, о том, что в России были другие условия. В России после революции разошлись по домам четырнадцать миллионов вооруженных людей. Извольте-ка идти на них с пукко, как финны. Нет, знаете, говорят, что легче судить со стороны. Нет, судить можем мы, и только мы, из середины. И еще одна вещь. Немцы, подавшие руку Маннергейму. Как жаль, как бесконечно жаль, что Гофману не дали пойти на Петербург! Я говорю это со своей, русской точки зрения и знаю, что говорю ужасную вещь с точки зрения союзнической. Можете объявить меня изменником. Война не кончена.

— Что вы, что вы, — сказал англичанин. — Ваше мнение и я уважаю. Может быть, вы и правы. Во всяком случае, мы уйдем последними.

Неизвестно, как это вышло, но все общество отправилось куда-то на оленях. Кто заказал их, это прошло совершенно незаметно, но олени, как выяснилось, уже давно ждали у железнодорожного полотна. Стояли двое нарт, каждая на пять человек. Запряжка из четырех оленей.

Келлер видел их так близко впервые. Олени были совсем маленькие, до пояса человеку среднего роста, но у них была очень широкая спереди в обхвате грудь. Поражала распластанность их двойных копыт, благодаря которой они могли бежать, почти не проваливаясь в глубоком снегу.

Олени стояли, понурив головы с широкими ветвистыми рогами. Большие черные влажные глаза их, опушенные густыми ресницами, были прекрасны.

Маленькие плотные лопари в меховых одеждах и капорах стояли у нарт неподвижно, опустив руки, и безучастно смотрели на огромных для них светловолосых и голубоглазых людей, выходивших из вагона.

Когда расселись, лопари длинными и легкими шестами тронули оленей. Те побежали с места, перетащили нарты через рельсы, будто это лежали сваленные в лесу стволы деревьев, и, постепенно увеличивая ход, широко расставляя задние ноги и занося их за передние, пересекли поре, низкорослый березовый лесок, сбивая по пути пушистые пласты осевшего на ветвях снега, и пошли размашистой рысью по холмистой равнине к далеким низким горам, в рассеянном, сумеречном свете полярного дня, без солнца и теней.

Было очень холодно, и Келлеру пришлось окрутить вокруг шеи длинные спускающиеся ленты оленьей шапки.

Госпожа Белова, жена инженера путей сообщения, жила в одном из лучших бревенчатых домов Мурманска. Стены этого дома были отлично проконопачены, так что из щелей не дуло и тепло из печки не уходило наружу.

Прибыли Беловы из Японии, и в их обстановке было много японских предметов: на стенах — шелковые панно с изображениями самураев и аистов, на диване — подушки с вышитыми хризантемами; лакированные ширмы закрывали раскаленный докрасна камелек.

Когда Келлер вошел в гостиную, госпожа Белова сидела у пианино и перелистывала ноты. Рядом, опершись на инструмент, стоял молодой итальянский офицер в пенсне.

— Пуле, — представился он Келлеру.

— Вы знаете, о чем я подумал, — сказал Келлер, опускаясь на низкий диван. — Вот у вас висят эти японцы и дерутся на своих японских мечах. Кажется, это единственные иностранные союзники, что не прикатили на Мурман свергать большевиков. Ах да, я забыл, они, кажется, во Владивостоке.

— Говорите по-французски, это невежливо, господин Пуле не понимает по-русски, — сказала Белова и погрозила Келлеру пальцем.

— Я бы очень хотел съездить в Колу, — сказал Келлер по-французски итальянцу. — Там стоят ваши войска. Как бы это сделать?

— Очень просто. Синьора Белоф завтра вечером поет в Коле, в собрании. Если хотите, поедем вместе. Мой отец тоже едет. Вы, кажется, познакомились с ним в одном доме.

— Ваш отец уже сложил свое сердце к ножкам мадемуазель Евгении, у которой берет уроки русского языка? — сказала Белова и притворно-трагически вздохнула. — Боже, насколько легче жилось бы на свете, если бы мы не разыгрывали комедий. Вашему отцу нравится эта девица, В этом нет ничего удивительного. Ему пятьдесят лет, но он рожден в Сицилии, в знойной стране страсти. Не любви, а страсти… Впрочем, это неважно. Скажите, к чему эта канитель, уроки и т. п.? Ведь он уже сделал ей предложение быть его женой? Почему вы покраснели? Из брака ничего не выйдет, как и из уроков, между прочим. Надеюсь, она не будет дурой и позаботится об итальянской визе, чтобы выбраться отсюда без лишних хлопот. Но ваш отец романтичен. Ему нужен брак. Это благородно. У нее может быть ребенок… Бросим эту тему!

Она взяла сильный аккорд и запела какую-то итальянскую песенку. Она пела, как настоящая артистка. Итальянец смотрел на нее горящими глазами. Белова неожиданно прервала пение и показала ему кончик языка.

— Что вы смотрите на меня, как баран на новые ворота? Это русское выражение. Терпеть не могу робких юношей. Даю вам неделю срока если не будете решительнее, ничего не получите. Помните, друг мой!

Принесли чай и к нему английские имбирные сухари. Госпожа Белова шалила и пила чай с ложек Келлера и Пуле.

— Вы знаете, Келлер, меня считают здесь ужасной женщиной. Уверяю вас, только потому, что говорю только то, что думаю и чувствую. И еще потому, что у меня отличные ноги. Вот, посмотрите.

Она подняла до колен платье. Ноги были очень стройны и красивы.

— Я бы показала вам, как я сложена, но этот мальчик умрет от разрыва сердца.

Она потрепала Пуле по розовой щеке. Тот снял пенсне и стал протирать стекла.

— Я знаю, что про меня говорят даже больше, чем есть. В особенности эта старая верблюдица Белогорова! Белогорова! Один из культурных столпов Мурманска! Она дает читать французские книги альпийским стрелкам. У нее дом с французским влиянием. Мой дом — итальянское влияние. Этим занимается мой муж, а я выбираю чичисбеев. Правда, хорошенький мальчик?

И она опять потрепала по щеке молодого итальянца.

— Что же касается вас, то вы безнадежны. Вы оставили якорь в Петербурге, меня вы не обманете. А жаль, я люблю моряков… Мог бы выйти толк. А де ля Аква, он так и не покажется больше? — обратилась она к итальянцу. Я его не превращу в Иосифа Прекрасного, он слишком велик для этой роли, но я люблю с ним поболтать. Передайте ему.

Вошел Белов. В высоких шнурованных сапогах, изящный и тонкий. В руках у него был толстый портфель, который он положил на какую-то японскую подушку.

— Дай мне чаю, я так устал. Столько работы!

— Готовишься к эвакуации? — спросила его жена.

— Перестань говорить глупости, — ответил он сухо, — ты, верно, не отдаешь себе отчета в моей работе.

— Да, да, о, да! Прокладывать рельсы по снегу!

— А ведь правда, — вмешался Келлер, — я сам видел это, почему?

— А потому, — ответил Белов, макая имбирный сухарь в чай, — что в очень близком будущем предстоит ряд решительных действий.

На следующий день отправились поездом к Колу, где и ночевали.

Келлеру приготовили постель в комнате, где жили два офицера. Было очень холодно, и любезные хозяева набросили на одеяло Келлера оленью шкуру. Келлер долго ворочался в постели и не мог заснуть.

Все стоял перед глазами большой барак, наполненный солдатами-неаполитанцами, слушавшими музыку. Поверх их шинелей у всех были пледы, а высокие итальянские кепи были надеты на вязаные шлемы. Видно было, что они всеми средствами защищают себя от холода.

Когда Белова пела их неаполитанские песенки, стояла тишина, как в храме, а по окончании пения они кричали счастливо и исступленно: «Браво!» Было накурено, в задних рядах почти темно, и оттуда смутно проглядывали их смуглые лица и сверкали черные глаза. А в антракте слышно было, как в разных местах повторяли нежными голосами, совсем тихонько, песенки, только что спетые Беловой…

— День начался хорошо. Днем ходил к Чертову. А вечером этот концерт, этот жалкий, трагический концерт! А у Чертова было хорошо, — говорил Келлер себе. — Я понимаю, почему его называют Кольским Соломоном.

Он видел огромный Чертовский двор, заставленный нартами и челноками, запряженными оленями.

Полный двор. Лопари съехались отовсюду, на суд к Чертову. Он у них за судью.

Странный у него дом. Внизу — конюшни для оленей, а во втором этаже Соломоновы чертоги. Сколько их, чертенят? Штук двенадцать, я думаю. Страшный живот у госпожи Чертовой и черные жемчуга. Вот она, Русь Ивана Грозного!..

Солидный, чернобородый Чертов, со лбом мудреца… Огромные пироги с семгой, не съесть вдвоем одного…

Фотография французского посла Нуланса с надписью: «Мудрецу Колы».

Старинная церковь Колы со следами английской бомбардировки в 1855 году. Как это странно! Теперь англичане прибыли как союзники!

Выпита у Чертова пропасть водки, но ничего, прошло гладко при такой еде.

Да, странно все это. Паркетные полы у него в доме, а под ним стоят северные олени. Вечером — неаполитанские солдаты, «Соле мио», ужин в собрании, итальянский язык.

Он стал засыпать в конце концов. Ясно представил себе Белову. «Ма нату соле, ой си, ой не» — прозвучало в ушах. Солдаты закричали «Браво, браво» исступленными голосами, и он заснул.