«Руслан» тихонько подходил к пристани. Его винт порой совсем переставал работать, порой делал несколько судорожных оборотов. На синей, холодной воде за его кормой подымалось при этом красивое кружево пены, разрываемое маленькими водоворотиками, и таяло, как только машина переставала работать. Показался пяти-мачтовый парусник с железными бортами. «Катанга» — было написано на нем белыми буквами. Подальше, направо — грязно-серый распластанный широкий военный корабль «Чесма». На корме — Андреевский флаг. Еще дальше — группа больших ледоколов, бывших русских, теперь под французскими и английскими флагами. Это были «Святогор», «Микула», «Соловей Будимирович». За ними стояли английские крейсера.

С бака открывалась широкая панорама на порт и город, с разбросанными низкими постройками. Налево, в гору — группа итальянских домиков и лазарет.

Прямо против — электрическая станция и школа. Дальше, направо — железнодорожная станция с низеньким бревенчатым зданием вокзала. А над ним, прямо у отвесного обрыва, — довольно высокий дом, с большими окнами.

— Здесь живет вдова адмирала Кетлинского, — сказал Келлеру подошедший капитан «Руслана», показывая на дом пальцем. — Знаете, этого, убитого подосланными из Петербурга. Говорят, немецкая интрига. Он там и зарыт, перед домом во дворе. Вдова не хочет теперь уезжать отсюда, чтобы не разлучаться с могилой мужа. А вот и олени. Не видали никогда?

Вдали показалась совсем маленькая группа, быстро пересекающая железнодорожное полотно.

— Вот, посмотрите.

Капитан «Руслана» передал Келлеру бинокль. В бинокль были ясно видны четверка оленей и человек в меховой одежде, лежавший на легких и широких нартах. Олени бежали, высунув язык. Казалось, они очень устали.

— Они всегда так бегут с открытым ртом? — спросил Келлер.

— Всегда, — ответил капитан. — У них всегда такой вид.

Во все стороны разбегались бревенчатые пристани на высоких сваях. Сваи обмерзали во время отлива широким слоем льда посредине, сужавшимся по концам. Работа прилива и отлива. В слабом, рассеянном свете полярного дня ледяные колонны придавали порту зачарованный вид.

Весь порт казался поднятым на прозрачные легкие подставки. Вдали, над синеющей водой залива, подобно газовому занавесу повисли испарения.

Близкий Гольфстрим не давал воде замерзать; она была теплее морозного воздуха и испарялась.

На пристани, к которой подходил «Руслан», было много народа. Стояли английские солдаты в меховых шапках сибирского покроя и белых парусиновых сапогах, с белыми же ремнями подсумка и короткой винтовки, даже в этом наряде сохранявшие особое, чисто английское, практичное изящество, американцы-шоферы с огромных грузовиков, несколько итальянских берсальеры. Среднего роста плотный сербский офицер разговаривал с французским адъютантом.

У сходни, поднятой на «Руслана», стал русский часовой, матрос в маренгового цвета шинели с повязанным выше ушей башлыком.

— Ба, старый знакомый! Здорово, матроцкая сила!

Келлер посмотрел на него внимательно. Дегенеративное лицо матроса выражало прямую скуку и неодобрение всему происходящему. Как попал этот человек сюда? Почему он не там, среди своих, в разбойном городе Кронштадте? Что будет он делать здесь, на Мурмане, откуда пойдет «освобождение»?

Конечно, не все крестоносцы, но хоть бы были людьми одного толка! И таких, как этот матрос, немало, должно быть… Не к добру! Плохое предзнаменование — эта первая русская фигура на Русской земле. Но, может быть, он преувеличивает?

Быть может, это и не так уже страшно?

Но почему, однако, их никто не встречает? Ведь телеграмма, что они прибывают, была послана заранее?

Подошел Ранау.

— Любуетесь видом? Вряд ли где еще увидите подобную картину. Заметьте, что это типичные арктические тона. Часов в шесть вечера, быть может, увидим сполохи, а может быть, и зеленый крест. Но что занятнее всего, — продолжал Ранау, — что на фоне такого специфического пейзажа мы видим грузовые автомобили, краны, железную дорогу… Какая мешанина! Когда я был с Вилькицким, нам на этой широте не приходилось видеть подобного. Сам-то я не поклонник такого мезальянса, — Ранау показал белые зубы.

— Однако, мило, нечего сказать. Вот это уже действительно мордой об стол. Прибыло воинство, горя желанием умереть за родину, и ни один гранд не явился встретить! Вот это разруха! Потеряли шпаргалку, по которой сдавали экзамен вежливости. В штабе где-нибудь потеряли, солдаты растоптали. Не будет толку, увидите.

Ранау стал горячиться.

— Смотрите, ну чего бы, кажется, лучше? Приходит часть, никогда не видевшая революции. Просидела этот период в концентрационном шведском лагере. Сохранилась, как мамонтовая кожа в доисторическом льде. Она распылится здесь, растает, не будет существовать через неделю-две. Помяните мое слово! Некому…

— Взве-е-е-е… — сильно и сочно бросил вверх к полярному небу подголосок роты, незаметно для них выстроившейся уже на пристани.

— «Взвейтесь, соколы, орлами», — поспешно и внушительно ответили баритоны и басы.

И пошла гулять бодро и весело прежняя, теперь ненужная песня. Высокий, покрытый снегом обрыв, отбрасывал звуки, как ракета теннисный мяч, к синему, никогда не замерзающему заливу с легким покрывалом испарений. Там звуки умирали, угасая, с театральным эффектом пианиссимо. Но сейчас же за ними неслись другие и тоже замирали.

Рота постепенно удалялась. Сбоку шел высокий фельдфебель. Уши его, не покрытые башлыком, горели на морозе.

— Вот видите, кто-то повел роту куда-то. Значит, нашлись люди, — сказал Келлер, сам себя стараясь убедить.

Ранау убито махнул рукой.

Подошел русский моряк и представился. Знакомый Ранау.

— Квартир нет. Можете поместиться в бараке Земгора. Там двое. Найдется и для вас место. Столоваться можно в вагоне-ресторане. Под домом адмиральши Кетлинской. Поваром там Миша Надачный, матрос с «Варяга».

Спустились по сходне. Песня была едва слышна, далеко ушли.

Но зато были иные звуки. Гремели железные бидоны с бензином.

Бросали их с грузовиков русские матросы.

Казалось, они ненавидели эти бидоны от всей души и желали им гибели. Бидоны, падая друг на друга, вгибались, деформировались. Слышался запах бензина. Должно быть, некоторые уже дали течь. Некому было сделать грузчикам замечания.

— «Взвейтесь, соколы, орлами»! — крикнул Ранау и расхохотался. — Решилась Рассея — помните, так у Толстого лавочник Ферапонтов, кажется, кричит, когда Смоленск горит.

— Напрасно вы смотрите так мрачно, — ответил Келлер и споткнулся о шпалы. Стало уже очень темно, и на белом снегу предметы потеряли рельеф.

И вдруг все огромное, до сих пор сумеречное сероватое небо дрогнуло и заколебалось.

Будто электрический разряд потряс его. С одного его края в другой, как луч прожектора, со страшной быстротой стало переноситься странное трепетанье. Зеленые широкие полосы. Они заходили одна за другую, играли друг с другом в прятки, гасли и вновь загорались.

Келлер остановился пораженный. Такого явления ему еще не приходилось видеть.

— Сполохи, — торжественно сказал Ранау. — Что вы скажете, когда увидите крест?

Потом все прошло. Сделалось по контрасту довольно темно. Но уже показывалась луна, холодная, маленькая, на огромном пространстве неба и снега. Неясный туманный круг окаймлял ее, как будто для того, чтобы ей не было так страшно в этой необозримой пустыне.

Келлер оглянулся. Позади был сразу затихший порт. Трубы пароходов, краны, мачты парусников и норвежских ботов были как бы нарисованы невнимательной, легкой кистью. Далеко вправо искрил оранжево-красными искрами паровоз, за ним — темной гусеницей длинный товарный поезд. Паровоз несколько раз сердито крикнул. Требовал семафор.

Тоскливый свист. Что будет дальше?

Вагон-ресторан стоял один на рельсах. Слабый желтоватый свет лился из его больших зеркальных окон.

Келлер и Ранау поднялись на высокую ступеньку и вошли внутрь. В кухне их встретил среднего роста человек, еще совсем молодой, чисто выбритый, в поварском колпаке. Наверно, это и был Миша Надачный, кок с «Варяга».

Необыкновенная физическая сила чувствовалась в этом человеке, как бы высеченном из одного куска светло-розового гранита. Он казался небольшим, но на самом деле Ранау, человек хорошего роста, едва доходил ему до уха. Так широк был Миша и плотен.

Говорил он сипловатым басом, из тех голосов, что в хоре называются октавой. Лицо его было скорей красиво, если б не слишком низкий лоб и не то, что голова держалась на чересчур широкой, шире лица, шее.

Плечи были несколько покаты, отчего они казались уже, чем были на самом деле. Руки очень длинны, с большими красными кистями.

Принял он пришедших сдержанно вежливо, как хозяин принимает гостей одного с ним ранга.

Еды, однако, не оказалось. Надо было заказывать заранее. Лишь хлеб да чай.

— Вот на завтрашний день можете заказать что хотите. Сейчас привезли навагу, есть и оленина. Седло молоденького оленя — очень хорошо, — раскатисто пробасил Миша. — По особому заказу могу и слойку приготовить.

— Что это такое — слойка? — спросил Ранау.

— Слоеное тесто; моя, можно сказать, коронная специальность. Такую слойку не каждый сделает. Когда у адмиральши прием, мне всегда слойку заказывают. Надо очень умеючи сделать.

— Послушайте, — продолжал Ранау, — вы, кажется, с «Варяга»? Что это за история произошла у вас в Англии? Не можете рассказать?

— Не стоит, — ответил Миша. — Ничего хорошего не было. Донесли шпионы, о чем команда и не замышляла. Ничего, потом, кому судьба — будет держать ответ, — добавил он тише, но внятно. — Так вы, значит, вдвоем будете завтра? Два раза в день или только в час? Только в час, хорошо.

В это время грязная женщина принесла два стакана чая без блюдец. Стаканы были липки и чай мутный.

— Не можете ли вы принести блюдечки? — спросил Келлер.

Женщина, сердито тыча локтями, унесла обратно стаканы. Больше она не появлялась.

— Итак, господа, — продолжал Миша хладнокровно, — вздумали вы заделаться мурманскими обитателями? Что ж, жить можно, есть здесь общество, довольно большое. Наверное, скоро перезнакомитесь. Концерты здесь устраиваются всех наций, спектакли. Меня всегда тоже приглашают, по буфетной части. Слоеные пирожки. Имя мое на программе по этому поводу печатают.

— А что же, чаю нам так и не дадут? — спросил Ранау.

— Нет, не дадут, — грустно покачал головой Миша Надачный, — чаю она не принесет вам. Вы ей грубо про блюдечки заметили. Теперь республика, все равны, — и опять вздохнул.

Вышли из вагона-ресторана. Луна стояла уже высоко. Теперь она уже не была окаймлена туманным кругом и светила, как всюду светит луна.

— Поднимемся по этой тропинке, мимо дома адмиральши, — предложил Ранау, — там, за ним, должно быть, проходит главная улица, там, вероятно, и дом, где Земгор.

Поднялись по скользкой тропинке и остановились. Внизу во все стороны расстилался порт. Туман, повисший над заливом, теперь казался темнее и смотрел бурым облаком.

Отчетливо, без ореола, как это бывает при луне, светились огоньки далеко разбросанных судов. Паровоз у вокзала все еще искрил.

— Ну что, слышали? — сказал Ранау, — скучать не придется: и спектакли, и концерты. Интернациональная слойка, или, что я, — это концерты интернациональные. Слойка — Миши. Отсюда пойдет спасение, отсюда соколы взовьются орлами. Впрочем, не ожидал я лучшего. И потом, эти дамы! Зачем они? Почему они не осели в Гельсингфорсе? В Стокгольме? Бросили бы это дело. Один в поле не воин. Право, переходите в нашу компанию. Интересно! Заявки уже сделаны. Будем строить верфи. Треска потом пойдет, пикша! Вы не можете себе представить, что за прелесть это время!

— А вы уверены, — возразил Келлер, — что это все уцелеет?

Он запнулся, желая яснее выразить мысль.

— Вы уверены, что это все не будет сметено при отступлении?

— Тут я вам скажу про иностранцев, — вступил Ранау, по своему обыкновению твердо и ясно выговаривая каждую букву, когда начинался спор. — Здесь будет второй Гибралтар. Аннексированная часть территории. Слишком богатый край, чтобы оставить. Вы видели сегодня в порту, чего не навозят? Все, все это для экономического завоевания. Мне еще в Стокгольме рассказали, что американцы послали в Архангельск целый пароход с пианино, теннисными ракетами и прочей требухой для спорта. Будут отбивать Шенкурск теннисными ракетами. Ха-ха!

Шли по узкому деревянному настилу. По сторонам — глубокий снег. Келлер остановился на минутку и закрыл глаза. Настраивал ли он себя и заставлял себя представлять определенную картину, но ему на миг сделалось жутко.

…Отступление. Опрокинутые повозки, запряженные крупными мулами, каких он давеча видел в порту… Сожженное, обугленное здание вокзала, пробитая «чемоданами» восставшей «Чесмы» электрическая станция. Неубранные трупы в английских шинелях с русскими погонами, трусливо проезжающий на оленьей запряжке лопарь, мотающий головой при звуке залпа…

— Не надо, не хочу думать об этом! А ведь какая скотина этот Миша, не правда ли? — сказал он громко. — Он на меня тоску нагнал… Как вы переносите отсутствие солнца в течение нескольких месяцев?

— А так, — ответил Ранау, тоже приостановившись, — что, когда в первый раз оно покажется, в марте (здесь в марте, я думаю), то такая радость в теле, будто на холоду горячего грога выпил. Обжигает. Бьюсь об заклад, что это тот дом и есть.

И он указал на солидный, на каменном фундаменте бревенчатый дом. Из трубы его шел дым.

Залаяли собаки, без надрыва, по долгу службы. Поднялись по лестнице на высокое крыльцо и оттуда в темные сени.

— Кто там? — красивый голос оперного баритона. Их было трое в большой комнате с бревенчатыми стенами.

Один, высокий, кряжистый, в меховой куртке и такой же шапке с ушами, так называемом малахае. У него было обветренное, коричневое лицо с редкими светлыми усами.

Его скулы были широки, рот велик, глаза маленькие, стальные. Он собирался, по-видимому, уходить, потому что уже держал рукавицы.

Увидев Ранау, он прищурился, приоткрыл рот, затем, уронив на пол рукавицы, раскрыл широко для объятия руки и пошел навстречу, весь содрогаясь от беззвучного смеха.

— Вот, вот так шпинт, вот так история, какими судьбами? — заговорил он, пришепетывая тонким, почти женским голосом. — Ванюша, Ваничка, где встречаемся!

И он крепко обнял Ранау. Это был Покоев, соплаватель Ранау по экспедиции Вилькицкого.

Двое других, сидевших за большим, некрашеным столом, смотрели, улыбаясь, как всегда, когда невольно делаешься свидетелем неожиданной встречи двух старых друзей.

Один из них, ближе ко входу, был молодой человек в черной сатиновой косоворотке, бобриковых штанах и валенках. Тип московского студента позднейших времен. Тонкое лицо, чисто выбритое, красивое скорее, аккуратно причесанный пробор. Студент, но проделавший войну прапорщиком, дошедший, быть может, до поручика.

Другой, очень плотный, рябой и лысоватый, пил чай с белым хлебом и корнед-бифом. Он старательно и медленно пережевывал пищу, и Келлеру показалось, что он никогда не проглотит пищу, жует, жует — все время, пока Покоев и Ранау обменивались радостными восклицаниями, он, как показалось Келлеру, все жевал один и тот же кусок.

В комнате стояли три походные кровати, покрытые оленьими шкурами. Три пары лыж, стоймя у стены, достигали почти до потолка. Маленький норвежский камелек жарко грел. Неподалеку были сложены березовые дрова. Длинная деревянная скамья тянулась у противоположной стены.

Перевернутые санки с полозьями, еще покрытыми местами снегом, виднелись в углу.

Ранау, все время радостно улыбаясь, познакомил Келлера с Покоевым.

— Славный моряк! — сказал он, хлопая его по плечу. — Марсофлот, наш лучший штурман и парусник. Вот бы тебе, Антоша, этот пятимачтовик, что мы видели сегодня в порту. Как его?

— «Катанга», — поспешно сказал Покоев, — хорошее суденышко. С ним куда хочешь иди. Косое вооружение, не нужно много людей, чтобы управляться. Плохо, что железный и не с двойным дном. Но тоннаж-то какой, три тысячи тонн! Ну а как ты, Ваня, рассказывай про себя.

И он отвел Ранау в сторону.

— Присаживайтесь, чайку не хотите ли? — ласково сказал молодой оперным баритоном. — Вы что, к нам вселяетесь? Вот Антон Николаевич завтра уезжает в Архангельск, у нас освободится второе место. Сейчас уже есть свободная койка, значит, уедет Покоев, будет две. Вам сколько сахару?

Келлер рассказал о неудачной попытке выпить чаю в вагоне-ресторане.

— Да уж, этот Миша! — сказал рябой, проглотив, наконец, кусок. — Фруктик!

— Видите ли, — вступил Келлер, — мы совсем новые люди, сегодня только прибыли. До этого были в культурных странах, в нормальных условиях жизни. Ехали сюда с большими надеждами. Но, знаете, уже на первых порах были разочарования. Может быть, это неблагоприятное впечатление — чисто внешнее. Не знаю. Больно думать, что это серьезнее. Мы нигде не видели руки. Понимаете, не чувствуется наличия власти. И потом, этот симбиоз с иностранцами! На каких условиях это происходит? Где границы влияния? Кто управляет?

— Ну, это скоро узнаете. Проживете денька два и узнаете, — сказал баритон.

— А никто. Само идет. Крутится, пока не перестанет, — заметил рябой. — Ничего хорошего не ждите.

— А что это значит, — продолжал Келлер, — этот самый Миша рассказывал: концерты, лекции, вечера с дамами… Неужели все это правда?

— Тыл, — ответил баритон. — Так всегда и повсюду бывает. Вы не были на сухопутном фронте?

— Не был.

— Ну вот, так и всегда. И у англичан, наверное, так было, и у французов, и у немцев. Это не беда. Что же вы хотите, особые условия, к тому гражданская война. Те дамы, у которых не было средств осесть в Швеции, и те, что не знают иностранных языков и не имеют связей, чтобы покатить в Европу, осели здесь. Все служат. Стучат на русских машинках. Те же, у которых мужья занимают высшие посты, принимают у себя иностранцев и информируют их о России. И иностранцам хорошо. Лучше, чем сидеть у себя в «мессе» и дохнуть от тоски.

— Ничего из этого дела не получится, — сказал рябой, закусывая второй огромный бутерброд. — А есть хорошенькие дамочки у нас. Персики. Жить можно. Опять же кантина богатющая. Если есть знакомства с ихними артельщиками, что угодно можно получить. И по части напитков хорошо. Разнообразные есть в кантине напитки. Вы джин уважаете? — спросил он, оживившись. — Куда вы его, Владимир Николаевич, поставили?

— Под кроватью, как всегда, — ответил баритон. — Да, придется вам разочароваться маленько. Мы-то, от Земгора, идем по промыслам. Пока входили в контакт с норвежцами. Ничего не поделаешь, жизнь идет не останавливаясь.

— Послушайте, — сказал Келлер, — но ведь сейчас (это правда, что жизнь идет), сейчас разве можно думать об этом? Вы имеете представление о том, что происходит в России? Если б вы знали, как они слабы, большевики, как бесконечно слабы, как они сами в себя не верят! Ведь я знаю, что иностранный экспедиционный корпус насчитывает до тридцати тысяч человек! Железная дорога прямо на Петроград, через два дня там. Ну, через неделю, если будут разрушать полотно. Каждый упущенный день — преступление!

— Не так это все просто, — спокойно сказал Владимир Николаевич и стал разливать джин в чайные стаканы.

Джин был горьковат, ароматен и обжигал. Подошли Ранау с Покоевым и тоже взяли по стакану.

— А у тебя какие планы? — спросил Ранау своего Друга.

— Планов нет, есть мечты. А мечты вот какие. Думают добыть хлеба из Сибири Северным морским путем. Вот я и мечтаю пойти за ним на ледоколе к устью Енисея. И прошлое бы вспомнил, и дело бы сделал. Что и говорить! Расхаживал бы себе по мостику, и ни шпинта. Здесь все равно ничего не выйдет.

— Позвольте, но ведь под Архангельском идут бои, — сказал Келлер, — значит, есть люди, которые идут.

— Бойцы есть, — ответил рябой. — В Архангельске есть бойцы. А здесь пока подготавливается. Подготавливается, подготавливается, пока все и не уедут отсюда на пароходах. Заявочки, однако, многие компании иностранные уже сделали. Я их все знаю. А американцы, так те в порту сваи прямо в воду повколачивали, никого не спросившись.

— А вы знаете заявки Северного общества, — быстро спросил Ранау, — русско-английского?

— Как же не знать, знаю, конечно. Если идти к Оленьему Ручью, что позади электрической станции, через лесок, версты три будет. Это вы что, насчет промывки? Золото? Да, говорят, есть. Если ходите на лыжах, я вас проведу. Сейчас луна, замечательно видно. Хотите? А потом как-нибудь одну ночь здесь у нас переночуете, с приятелем. Можно будет на полу, на оленьих шкурах.

— Я с удовольствием. Пойдете с нами? — обратился Ранау к Келлеру и Покоеву.

— Не пойду я, что мне там делать? Я здесь пока пасьянс буду раскладывать, и ни шпинта. А вы себе идите. Там хорошо, — ответил Покоев.

Вышли. Все было залито лунным светом. Вдали неясно различались низкие горы. Ветви маленьких березок просвечивали сквозь оледенелый иней, как сквозь зеленоватое стекло. Вокруг стояла тишина, только лыжи поскрипывали и посвистывали на твердом насте. Ветра совсем не было. Так приятно было дышать этим зачарованным легким воздухом, так успокаивали равномерные лыжные шаги, так весело было глядеть на фиолетовые полоски — следы идущего впереди Ранау, что Келлеру сделалось легко и радостно.

— Ходу! — крикнул он, с силой далеко забрасывая палки и растягивая шаг.

— Ходу! — крикнул Ранау идущему впереди него рябому.

— Э-эй-х-эй! — грозно-весело бросил тот и пошел бегом в облаке снежной пыли, чуть-чуть сгорбившись,

крупный и тяжелый, как лось. С задеваемых им веток сыпались пушистый снег и кусочки льда. Что-то небольшое, но стремительное, как молния, метнулось в сторону.

— За-а-иц, аааай! — крикнул рябой и пошел еще быстрей.

Ранау и Келлер стали уставать. Сделалось жарко, лоб, спина и плечи покрылись потом. Они приустали. Было слышно, как впереди пер рябой, с треском и свистом, так четко слышимым в полярной тишине.

— Не гоните так, — крикнул Ранау, — мы не поспеваем!

— Аааааем! — ответило откуда-то эхо. И еще раз бросило уже только последний слог «ем»…

На покатом, огромном снежном холме, подымающемся у замерзшего ручья, где они остановились, было поставлено несколько вех.

— Здесь, — сказал рябой, — заявки Северного русско-английского общества. — Он похлопал ладонями и надел рукавицы. — А то, где верфи будут строить, это в другом месте.

Рябой имел довольный вид. По-видимому, ему нравилось показывать, разъяснять.

— Хорошее местечко!

Оживленный быстрым бегом на лыжах и джином Ранау был в восторге.

— Вот это дело, это дело, — повторил он несколько раз. — Вот это не борщ из топора варить. Идите к нам, право, Николай Иванович, не пожалеете. Подумайте, как оживится край. Забьем мы норвежцев. Нет нигде на Севере такого местечка. Нигде! Творчество, вы поймите! Творчество, несмотря ни на что. Вот продали американцам Аляску. Они только поскребли, и потекли миллионы. Здесь рыба, удивительная рыба, леса, ископаемые! Это лучше Аляски… Вот, — сказал он торжественно и протянул руку к небу. Сполохи играли опять.

На следующее утро Келлер отправился в порт с Ранау, которому нужно было осмотреть судно для водолазных работ, принадлежавшее Русско-английскому обществу. Когда прибыли туда, был отлив.

Палубы судов были много ниже благодаря этому, чем пристани. С залива шел густой туман. Снег начинал таять, и там, где было большое движение, был буро-сер и замешивался в грязь.

Уже идя по стенке к показавшемуся вдали судну общества, они заметили довольно большую толпу, собравшуюся у самого края пристани. Неожиданно из нее вырвался матрос с растерянным видом, размахивавший руками.

Он кричал:

— Круг или лодку! Лодку!

— Где же ее взять, лодку-то, — ответил какой-то мастеровой. — Лодки здесь не бывает, ей здесь не место. Лодка вон там, где норвежские боты стоят, а здесь ей не место. А теперь, смотри, пока достанете ее, человек и погибнет. Беспременно погибнет, — добавил он убежденно.

Келлер и Ранау отправились бегом к месту происшествия.

— Свалился как был, в валенцах и полушубке, где уж тут выплыть. Ай-яй, жаль-то как человека. Уж больше не покажется, должно, окончательно утоп, — слышались голоса.

Келлер подбежал к краю пристани, не чувствуя ног. Смутно сознавая, что с ним делается, он изо всех сил ударил головой кого-то, стоявшего перед ним, прочистил себе путь и оказался у самой воды. На ее молочно-зеленоватой поверхности быстро, как газ в бутылке содовой, подымались большие пузыри. Больше ничего не было видно. Судорожно распахнул пальто, обрывая пуговицы.

— Я, кажется, дрейфлю, — сказал он себе с отвращением и, чтобы наказать себя за колебание, бросился в воду вниз головой, как был. Обожгло лицо, но сразу прошло.

Мутный свет, проникавший в воду сверху, позволил ему скоро различить медленно идущее вниз тело. Оно показалось ему чудовищным и расплющенным. Огромные ноги в черных валенках подымались и опускались, сгибаясь и разгибаясь в коленях, будто поворачивали велосипедные педали.

Пузырьки воздуха бисерной сеткой осели на них и на полах распахнутого полушубка… Руки были опущены вдоль тела, ладонями наружу. Келлер неторопливо, как будто с любопытством, обошел тело, раздумывая, где бы лучше его взять, и решил: со спины, сзади за шиворот.

Казалось, что он уже давно, страшно давно был под водой, но воздуха в его груди было еще достаточно. Выбрав место, он быстро и решительно вонзил пальцы в воротник полушубка, дернул и стал подыматься на поверхность. Тело послушно и легко подымалось вместе с ним. Вышло! Скоро буду дышать, — мелькнуло в голове. Он все быстрее работал ногами. — Какая красота — сполохи, Боже, как чудесно это было вчера. — Сердце начинало биться с невыразимой быстротой. — Если сейчас пробью головой поверхность, спасен, нет… — в этот момент он вынырнул.

Шум, крики, гул порта поразили его слух. Прямо перед глазами, наполовину уходя в воду, свешивалась веревочная петля. Держали ее Ранау и несколько человек, стоявших за ним.

У Ранау были ласковые, полные нежности глаза.

— Молодчина, так, по-морски, — приговаривал он отрывистым голосом.

Келлер знал, что нужно делать с этой петлей, но тщетно посылал он приказы воли своему телу: руки не повиновались.

— Петлю набросьте! — крикнул Ранау.

— Петлю, петлю накидавай! — ревела толпа.

— Да, да, петлю, я это знаю, но как?

Чего-то недоставало. Не хватало точки опоры. Силы вдруг стали его покидать.

«Сейчас будет поздно, сейчас опять будет эта мутноватая прозрачность воды, пожалуй, больше не выплыву».

Он судорожно схватился за канат одеревеневшей рукой. Пальцы не могли сжаться достаточно сильно. Тогда он схватился зубами. «Жить, жить, не сдаваться!» И он еще сильнее сжал зубы.

Что-то больно ударило его по плечам и скатилось вниз. Потом стало затягиваться туже и туже. Сознание медленно уходило, но он все же чувствовал, что его тело и спасенный им человек отделяются от воды. Услышал, как льются с них струи. Сверху была наброшена петля, и теперь их обоих тащили.

— Ээй, дружно, рраз, рраз! — не то кричали, не то пели наверху.

Сделалось очень холодно. Зубы стучали.

«Только бы не брякнуться без чувств, не оскандалиться! Усилие воли! Вздохнуть поглубже! Так, так. Ничего, пройдет!»

Но уже дрожавшие от радости руки Ранау освобождали от врезавшейся петли. Толпа весело гудела.

— Ишь, вытащил, спас душу человеческую, без его обязательно бы утоп…

— В машинное отделение волоки отогревать!.. Келлер заметил, что он довольно быстро бежит куда-то вместе с Ранау, поддерживавшим его под локоть.

— Так, так, так! — приговаривал он в такт шагу. «Черт возьми, совсем как мальчишки, бежим среди бела дня», — подумал с досадой Келлер и продолжал бежать.

Очевидно, сегодня был какой-то большой праздник, потому что на душе было необыкновенно спокойно и радостно. Какой же это праздник? Все не мог сообразить.

— Осторожно, скользко! — крикнул Ранау. Оказывается, что в этот момент они спускались по обледенелому трапу на глубоко опустившуюся, благодаря отливу, палубу какого-то могучего и широкого буксира.

Келлер хотел было бегом, но посреди трапа поскользнулся и полетел вниз. Кочегары в полосатых тельниках подхватили его.

— Так, браво, Марсофлот! — крикнул Ранау ликующе. — По-морски!

Большой бородатый человек, плотный, с круглым животом, в тулупе, с ленточкой «Викториа Кросс», принял его в свои объятия.

Это был Ризнич, во время войны пришедший на подводной лодке из Италии в Архангельск, теперь командовавший водолазным судном компании.

— Скорей, душа моя, в машинное отделение, как раз под парами стоим. Потом коньяку, разумеется, — сказал он благодушно и не торопясь. — Поздравим с прибытием, — и он взял под козырек. — Ризнич.