Было закуплено много необходимых вещей для жизни на Крайнем Севере. Ранау относился к этим покупкам с таким воодушевлением, будто дело шло об экспедиции на Северный полюс.

С особою страстью он отнесся к покупке обуви. Высокие шнурованные сапоги со швами на верхней стороне ступни, на лосиной подошве, пропитанной моржовым жиром.

— Это необходимо, моржовый жир! Скумагеры! — восклицал Ранау.

Его глаза сверкали. Казалось, перед ним проходили картины из его прежних долгих скитаний в полярных экспедициях, когда он открывал новые земли, плавал на одном корабле со Свердрупом, во время оно, — сподвижником Нансена, в его знаменитом странствовании на «Фраме» к Северному полюсу.

Он был влюблен в норвежцев. Все, что касалось их, было для него священно. В монотонности их жизни, обусловленной северной природой, в призрачности контуров берегов, над которыми трепещет северное сияние, в молчаливости, отсутствии пафоса и крепкой, упорной воле к достижению намеченной цели он видел особую, недоступную другим европейцам поэзию.

— У них необыкновенное чутье места на океане, среди льдов. Им не нужно инструментов и вычислений для того, чтобы определиться. Однажды Свердрупу пришла в голову нелепая мысль взять высоту и найти свое место. Вы знаете, где оно вышло, — сказал Ранау торжествующим тоном, — на сто миль от береговой полосы, на суше. Да, он совершенно забыл всю эту музыку, как она производится, но он мог в любую минуту сказать, где север. Ткнет пальцем: там-де — и баста. Никогда не ошибался. А как он чувствовал льды! За сутки говорил, откуда они придут. А туманы! Помню, раз собрались мы на охоту, в далекую экспедицию. Была отличная погода, и наш метеоролог не возражал против того, что мы оставляем корабль на целую неделю. Свердруп вынимает изо рта свою короткую трубку и говорит: «Через пять дней будет туман, и вам не удастся найти корабль». Потом опять трубку в рот и умолкает на несколько часов. Поразительный человек! Нам действительно пришлось ждать на одном острове, пока разойдется туман… Да, это замечательные люди, норвежцы. А их саги! Вы читали их саги? Сагу о скальде, по прозванию Гюнлейг-Змеиный язык? Я вам когда-нибудь расскажу. Теперь слишком долго рассказывать. На Мурмане будет больше времени. Или в дороге.

Однажды вечером на стокгольмском вокзале собралась небольшая группа провожавших Келлера и Ранау. Пришли Ванда, Агафоновы и госпожа Ранау.

Впервые со времени бегства из Петербурга Келлер расставался с Агафоновым, и ему было грустно. Он чувствовал, что его седой друг был в сущности несчастным человеком, как и он сам.

Будущее, на котором они базировались, состояло из одних неопределенных уравнений, решить которые могла одна лишь судьба.

В одном Келлер не сомневался — в крепкой дружбе, соединявшей их маленькое общество.

— Ничего, дорогая, — крикнул Агафонов на прощание, когда поезд уже тронулся, — я к тебе приеду, будь спокоен! Мы еще увидимся!

Поезд тронулся. На север…

Ранау был встревожен. Материя на его новеньких спортивных штанах подозрительно вытягивалась. Можно было ждать в скором будущем, что она не выдержит напора колена и протрется.

Чтобы успокоить его, Келлер высказал мысль, что норвежский портной оказался бы более добросовестным. Ранау воодушевился. Норвежцы!

— Вы мне обещали как-то рассказать про древнюю сагу о Гюнлейге-Змеином языке. Расскажите.

— Да, Гюнлейг, скальд Гюнлейг! Скальд — это поэт, но поэт, носивший меч. Вроде того, как нынешние французские «бессмертные» носят при мундире шпагу, — сказал Ранау и рассмеялся. — Жабоколка! Да, так вот, во время оно, у Боргского фиорда (знаете Борго?) жила почтенная девица по имени Гельга. Это имя — русская Ольга впоследствии. Ее любил скальд Гюнлейг, что значит в переводе Змеиный язык. Это имя он получил за свою мудрость. Но Гельгин папа не хотел выдавать свою дочку замуж в таком молодом возрасте. Пусть подождет. Скальду дают срок в три года, пусть отправится в образовательное путешествие, повоюет, кстати, а там посмотрим.

Вот и отправился он в разные страны. Я теперь забыл имена лиц, к которым он поехал с визитом, помню только имя английского короля — Сигтрюг. Король с шелковой бородой.

Корабли викингов были незначительного тоннажа, и парусное вооружение у них было весьма несовершенное, так что Гюнлейг не мог составить точного маршрута.

Переезжал он из одной страны в другую, может быть, и в Северную Америку заглянул и, между прочим, много выпивал на пирах из рогов и импровизировал великолепные саги.

Суть, однако, в том, что домой, в Боргский фиорд, он прибыл со значительным запозданием, что-то на два или три года.

Гельга ждала его, ждала, трогала его плащ, который он ей оставил как залог свидания, наконец, уступая настояниям отца, уже отчаявшегося дождаться Гюнлейга, обручилась с другим скальдом, неким Шрапном, или, правильно произнося, Храфном.

Случилось так, что во время свадебного пира, когда господа в шлемах с орлиными крыльями мирно сидели при свете масляного светильника у круглого стола, постукивая мечами в такт какой-то воинственной песенке, появляется, как дух с того света, господин Гюнлейг!

Положение у всех получается пиковое. Особенно у Гельги, потому что она в полном смысле слова между двух огней, двух огнедышащих скальдов, Гюнлейгом и Храфном.

Никаких проторей и убытков, нужно драться, как полагается настоящим поэтам!

В те времена секунданты тоже дрались. Нынешние секунданты — рудимент прежнего богатого прошлого.

Секунданты одной стороны — что-то пятьдесят человек, столько же с другой. Сто человек будут драться, чтобы решить вопрос, за кого же в конце концов выйдет замуж Гельга.

Гельга, конечно, не выказывает признаков беспокойства, как и всякая скандинавская девушка из хорошего дома, но, я думаю, поглядывает на сувенир Гюн-лейга — его плащ. У меня есть основания так предполагать.

Скальды со своими друзьями отправились на какой-то «Мосфелль», где немедленно приступили к делу.

Через день или два (дрались упорно и долго) секунданты перебили друг дружку, остались лишь Гюнлейг и Храфн.

Гюнлейг изловчился и отрубил Храфну ногу, но тут, — сказал Ранау, возвысив голос и грозя пальцем, — Храфн становится обрубком ноги на пень дерева, срубленного во время боя одним из секундантов неудачным ударом, и говорит вероломно Змеиному языку, Гюнлейгу: «Твоя сила. Победил! Дай мне перед смертью водицы испить». Благородный скальд идет к ручью, снимает свой шлем, зачерпывает воду и несет в нем напиться Храфну. Храфн принимает шлем левой рукой, а правой, в которой был меч, лупит по голове доверчивого Гюнлейга. Рассекает череп.

Поступок свой Храфн заключает такими словами: «Условимся так — ни ты, ни я не будем обнимать Гельги. А Один нас рассудит».

— Ну как вы находите, — спросил Ранау, сверкая глазами. — Недурно? Но еще не все. Гельга в конце концов выходит замуж за кого-то третьего, рождает ему одиннадцать человек детей (не имеет значения, у Беатриче тоже было одиннадцать детей) и доживает свой век, окруженная почетом и уважением. Когда же наступил ее смертный час, она приказала подать ей плащ Гюнлейга и умерла, завернувшись в его складки.

Вот вам молчаливая Скандинавия! Какая страсть под пеленой снега!

К утру поезд был уже довольно далеко на севере Швеции, следуя кружевной линией берега. Потянулись бесчисленные фиорды.

Глубокие, не шире средней реки, заливы, с высокими гористыми берегами. Горы покрыты в своих складках снегом, а местами и до самой вершины, и все это отражается в синей воде, не замерзающей из-за Гольфстрима.

Мелькали маленькие железнодорожные станции с аккуратно расчищенным перед ними, голубоватым в теневой стороне снегом, вылетали навстречу мчавшемуся поезду синие сосновые и еловые леса, гремели железом легкие ажурные мосты и надвигались гулкие и темные туннели.

Затем растительность стала меняться. Показались маленькие тоненькие березки, пейзаж становился суровее и грандиознее.

— Приближаемся к полярному кругу, — сказал Ранау. — В этих местах, в долинах лопари пасут своих оленей. Вам нравится?

— Очень, — ответил Келлер. — Тихая и чистая жизнь. Скажу откровенно, я растроган. Все это так знакомо с детства. Северные сказки, Сельма Лагерлеф… Какая прелесть!

Вечером прибыли в Нарвик, где должны были переночевать, а утром погрузиться на пароход и плыть до Вардо.

— Вы попробуйте это и скажите, что за блюдо, — настаивал Ранау, чувствуя себя вроде импресарио, показывавшего страну с ее самых выгодных сторон. — Ну, что?

Они сидели в крошечной столовой отеля перед столом, уставленным закусками. Разговор шел о каких-то мягких шарах под белым соусом. Было вкусно, напоминало волован.

— Это вроде армянского анекдота, — отгадать все равно нельзя, нечего и стараться.

— Треска, — сказал Ранау и затрясся от радостного смеха. — Да, да, треска! Кто бы мог подумать! А помните, у нас ведь это был ужас какой-то! И запах? А здесь…

Вот, например, как вы находите это масло? Чудесно, не правда ли? А ведь это маргарин. Все это маргарин! И как это они ухитряются достичь такого совершенства!

Ранау нахмурил лоб и провел по нему рукой.

— Посмотрим, что мы встретим на Мурмане. Но это и не так важно. Важно поскорей начать дело. У нашего общества уже сделаны заявки. Если все пойдет как следует, мы забьем норвежцев. Вся масса рыбы идет к русским берегам, девять десятых трески и пикши. А выходит, что норвежцы берут себе эти девять десятых, на нашу же долю остается одна десятая. Какие у них боты! Вот увидите, когда пойдем океаном, сколько их отовсюду высыпет!

Утром в маленькую нарвикскую гавань вошел чистенький белый пароходик. На борту его было написано: «Гаакон Яарль».

Не слышно было слов команды, он подходил, как заводная игрушка…

В синей тихой воде отражались его белые борта… В кают-компании сидело несколько русских офицеров, направлявшихся через Мурманск в Архангельск. Они ехали из Финляндии. К завтраку вышли еще двое, маленького роста дама и плотный блондин. Они разговаривали по-английски.

Дама не была красива. Слишком большой рот и скверные зубы. Но у нее была привлекательная улыбка. На ней почему-то было надето вечернее кружевное платье. Видно, лучшее, что она имела в своем гардеробе.

Очень скоро завязался общий разговор, и новоприбывшие перезнакомились. Дама оказалась барышней. Имя у нее было странное: Эльрика, а фамилия Гартнер.

Она была из Риги. Блондин был ее случайным спутником, с которым она познакомилась на этом же пароходе. Норвежец Берг, инженер, направлявшийся по делам одной фирмы в Архангельск.

Эльрика была очень веселым существом и хохотуньей. Узнав, что Ранау и Келлер моряки, она быстро нашла общих знакомых.

— А кто из вас знал капитана Кроми? — спросила она, сделавшись внезапно серьезной.

«Гаакон Яарль» проходил в это время группу каких-то островов.

— Лафотенские острова! — крикнул Ранау. — Норвежцы произносят «Луфотен». Здесь живет Гамсун.

Эльрика ждала ответа и смотрела с тревогой на Келлера.

— Вы знали? Да? Он был героем. Как жаль его! Погодите, я сейчас, — бросила она и скрылась.

Тягостное воспоминание ворвалось в маленькую кают-компанию… Вдруг послышался отдаленный треск бензиновых моторов, быстро приближавшихся навстречу. Ранау поднялся к иллюминатору и сделал Келлеру знак подойти тоже.

Флотилия белых рыболовных ботов шла тучей в нешироком проходе между островами.

— Вот они, современные викинги, цари рыбной ловли!

Шум усиливался настолько, что трудно было слышать слова. Боты прошли.

— Молодцы, — сказал Ранау, — так и надо! Вошла Эльрика, в ее руках была большая фотография.

Она подсела к Келлеру.

— Вот, узнаете?

Келлер посмотрел на знакомое лицо в английской морской форме, с шитьем капитана на козырьке фуражки. Продолговатое, правильное лицо, со смелым взглядом, без пошлой улыбки, принятой за обязательную на нынешних фотографиях.

Это был несчастный Кроми, убитый большевиками в то время, когда он защищал английское посольство.

Они помолчали с минуту.

— Вы знаете, ведь некому было обмыть его тело! Несмотря на риск, я сделала это. Больше некому было. Он не был моим возлюбленным, у него семья в Англии, которую он любил, но он был такой очаровательный, такой храбрец! Его так подло убили! Сзади. Он стрелял из маленького карманного браунинга. Умер, как орел.

На ее глаза навернулись слезы.

— Почти никого не было за его гробом. Неужели Англия не отомстит?..

Стюарт звонил к завтраку.

Стали собираться пассажиры. За исключением двух норвежцев, все это были русские офицеры. Артиллеристы из Свеаборгской крепости, у входа в Гельсингфорс. Среди них были и пожилые люди, с седыми волосами, было и двое совсем молодых.

Они представились мадемуазель Гартнер, каждый называя свой чин. Почти все — полковники, что поразило смешливую Эльрику. В течение двух дней пребывания на «Гаакон Яарле» она так и называла русских пассажиров — «полковники»:

— Полковники уже пили кофе, полковники пошли спать.

Все это были люди солидные, с известным положением в прошлом. Они отправлялись теперь в Архангельск на противоболыпевистский фронт, без воодушевления, без жажды борьбы, свойственной молодежи.

Эта поездка была их последней ставкой, другого выхода у них не было. В Гельсингфорсе остались их семьи, большинство которых впоследствии осиротело.

Против каждого прибора была записка с именем пассажира.

Келлер, Ранау, Эльрика и Берг были посажены рядом. Напротив сидели два норвежца средних лет. Один — мрачный, болезненный, другой веселый. Веселый перебрасывался с толстяком-капитаном шутливыми замечаниями, на которые тот отвечал громовым хохотом и наливался кровью.

Стюарты, подававшие за столом, едва удерживались от смеха, а один из них чуть не выронил блюдо с треской и не облил белым соусом полковника с седыми волосами, стриженными бобриком.

«Норвежский тип души общества», — подумал Келлер. Он не любил типа души общества.

После завтрака норвежцы подошли к пианино. Мрачный сел аккомпанировать, а веселый запел песенку с припевом: «И моргон квель», что значит — «завтра вечером».

Пел он отлично, и эта песенка подмывала. Даже один из полковников, страшно высокий и худой человек с желчным лицом, улыбался и отбивал такт ногой.

В помещении было душно, и стюарт открыл иллюминатор. Тотчас же донесся далекий звук двухтактного мотора и уже совсем далеко другой. Носились чайки, как будто отбивая крыльями такт вальса, слышанного ими одними.

Певец взял со стола тарелку и обошел с ней слушателей.

Оказалось — профессионал.

Короткий зимний вечер кончался. Ранау, каждый день определявший по карте место «Гаакона Яарля», подошел к Келлеру.

— Пойдемте наверх. Сейчас будем огибать Норд Кап. Это чего-нибудь да стоит. Самая северная точка на Европейском материке!

Над океаном были сумерки. На горизонте уже скрылись алые полосы заката, остались лишь бледно-зеленые тона, незаметно переходящие в серо-синюю краску ночи. Вдали виднелась темная, однообразная полоса берега.

— Норд Кап.

«Гаакон Яарль» дальше Вардо не шел. В Мурман должен был доставить мощный буксир «Руслан».

Треска уже прошла, и маленький городок насчитывал лишь свою тысячу постоянных жителей. В сезон же, то есть когда шла вдоль берегов рыба, приезжие французские, английские и шведские рыбаки удесятеряли население Вардо.

Теперь он был пуст. Ни одного человека не было видно на покрытых снегом улицах. Бесконечные ряды жердей, с сушившейся на них распластанной треской торчали повсюду. Как подпорки виноградных лоз в Крыму.

Крошечный номер в гостинице «Норд Поль» отапливался камельком, и английский уголь поднял температуру выше двадцати градусов. Пришлось открыть окно.

Послышался шум шагов сотни человек, идущих в ногу.

Келлер высунулся в окно. Несмотря на спустившиеся сумерки, можно было все же довольно ясно различить, что шедшая по улице толпа была солдаты. Когда они проходили под окном, послышался счет по-русски: «Ать, два, ать, два!»

Сбоку шел фельдфебель в папахе набекрень, четко размахивая руками в такт шагу.

Должно быть, это были, как говорили Келлеру на пароходе полковники, солдаты, интернированные в шведских лагерях. Те, что бежали во время войны из немецкого плена.

Они не знали ни революции, ни революционной пропаганды и сохранили прежнюю дисциплину.

На севере норвежской земли, за полярным кругом, на берегу незамерзающего океана был слышен русский солдатский счет: «Ать, два, ать, два».