В своих рассуждениях Гуров был прав — Космонавт находился в городе. Прав был Гуров и в том, по какой именно причине Космонавт не намеревался покидать город. Космонавту нужно было отсидеться в каком-нибудь тихом, незаметном месте, пока сыщики особенно старательно будут рыть землю в его поисках. Это первое. Второе — Космонавт был человеком расчетливым, и он не желал понапрасну рисковать. А уходить из города, не имея ни документов, ни денег, было риском. Глупым и неоправданным риском — можно сказать и так. Потому что далеко ли убежишь без денег и документов? Стало быть, нужно для начала раздобыть и то и другое. А это — дело непростое, его за один-два дня не провернешь. Его, пожалуй, и за неделю не провернешь ввиду сложности. Значит, нужно затаиться в какой-нибудь норе. И нужно осторожно, исподволь выглядывать из этой норы, нужно держать нос по ветру. Искать подходящий случай. В том, что такой случай рано или поздно подвернется, Космонавт не сомневался. Он верил в свою удачу. Не верил бы — так и не стал бы затевать побег.

Но Гуров знал не все, да и как можно знать все? В конце концов, скрываться всегда проще, чем ловить. А не знал Гуров вот чего. Он не знал, что Космонавт нашел уже себе лежбище — у поэтессы Инны. Не знал Гуров и того, отчего Космонавт не отправился сразу по какому-нибудь из городских адресов, где проживали его «заочницы» — Лариса Карпова и Наталья Баймухаметова.

А не отправился Космонавт сразу же по этим самым адресам по весьма уважительной причине. Здесь присутствовал тонкий, холодный взвешенный расчет. Да, Космонавт и впрямь, затевая переписку со множеством женщин, тем самым готовил для себя место, где он мог бы укрыться. В том, что любая из десяти женщин такое место ему предоставит, ни о чем особо не спрашивая, он был уверен. Тут он рассчитывал на свое обаяние, на свой неотразимый шарм, с помощью которого он всегда добивался желаемого практически от любой женщины, с которыми сводил его случай.

Так что дело было не в том, позволит ли та или иная дамочка ему укрыться под крышей своего жилища. Дело, по большому счету, было в том, что соваться опрометчиво по какому-нибудь из адресов — опасно. Да, опасно, как может быть опасен любой шаг, сделанный беглецом. Каждый такой шаг должен быть выверенным, наперед просчитанным — это правило Космонавт знал превосходно.

Да, конечно, ничего этакого, что могло бы вызвать хоть какие-то подозрения, он своим дамам не писал. Есть вещи, которые нельзя писать, когда ты в тюрьме. Такие вещи говорятся с глазу на глаз, и никак иначе. Так вот, ничего такого в письмах он не писал. Но он не мог быть до конца уверенным, что некто, хотя бы даже и лагерный оперуполномоченный Гладких, не разгадает его утонченный замысел. Иначе говоря, не догадается, что неспроста Космонавт пишет письма такому количеству женщин, проживающих при этом и на востоке, и на западе, и на юге… И, следовательно, когда Космонавт явится по одному из таких адресов, там его уже будут ждать…

Нет, так делать было нельзя ни в коем случае. Но что же тогда? А тогда нужно было для начала присмотреться к этим адресам. Прислушаться к ним, принюхаться. И уже потом нанести визит. Но чтобы присмотреться и принюхаться, необходимо некоторое время. И это самое время Космонавту нужно где-то переждать, ему нужно где-нибудь схорониться. И для этого подыскать себе кратковременное лежбище. Что он и сделал, познакомившись с поэтессой Инной.

Чего еще не знал Гуров? Не знал он того, как складываются отношения между Космонавтом и Инной. Да, она пригласила его в свое жилище и даже оставила ночевать. Весь последующий день и вторую ночь Космонавт тоже провел у Инны. Он пустил в ход все свое обаяние, весь набор средств и приемов, которые всегда неотразимо действовали на женщин. Инна также была женщиной, и поэтому эти средства и приемы подействовали и на нее. Прекрасным, неотразимым мужчиной казался ей Космонавт!

Впрочем, на третий день пребывания у нее Космонавта она спросила:

— А почему ты не идешь за своими вещами? Ты говорил, что твои вещи — на вокзале в камере хранения. Почему ты их не забираешь?

— Это успеется! — отмахнулся Космонавт. — Да и вещей-то там — всего несколько тряпиц. Я же тебе говорил, что все свое я ношу с собой?

— Говорил, — согласилась Инна. — А давай я сама схожу за вещами.

— Зачем же? Я и сам схожу, когда захочу. Зачем ты будешь себя утруждать? — сказал Космонавт и широко, радушно усмехнулся. — Никуда те вещи не денутся, говорю тебе. Ты же меня не собираешься гнать из дому?

— Не собираюсь, — со смехом ответила Инна.

— А остальное, — подытожил Космонавт, — не имеет значения.

Во второй раз Инну кольнуло сомнение, когда она предложила Космонавту прогуляться по городским улицам. И сходить на собрание местных литераторов. Она предложила один раз, предложила второй и третий, однако все три раза Космонавт отказался.

— Почему? — не удержалась от вопроса Инна.

— Что мне делать на ваших собраниях? — ответил он. — Навидался я всяких поэтов и драматургов… Все они на одно лицо. Хоть мужчины, хоть женщины. Да и потом, мне вполне хватает и одной-единственной литераторши — тебя. А насчет городских прогулок… Обязательно прогуляемся, и не раз! Но потом. Завтра или послезавтра… А сейчас я устал. Неважно себя чувствую. Кажется, простыл я на дальнем севере…

Что ж, может, все и впрямь так было — и вещи на вокзале, которые можно было забрать в любое время, и нежелание общаться с местными поэтами, и неважное самочувствие. Может, и беспокоиться было не о чем? Тем более что во всем прочем гость Инны вел себя, можно сказать, безукоризненно. Он даже пытался дать Инне денег.

— Зачем же, не надо! — сказала на это Инна.

— Почему же не надо? — с добрым смехом возражал гость. — Очень даже надо! Почему ты должна меня кормить-поить за свой счет? Я не желаю быть нахлебником, деньги у меня имеются!

— Ты — мой гость, — отвечала на это Инна. — Где это видано, чтобы с гостей брали деньги?

— И то правда, — легко согласился Космонавт. — И вправду, невиданное это дело…

И все же, куда денешь сомнения, когда они буквально-таки напрашиваются сами собой? И в третий раз Инну кольнуло сомнение — и на этот раз оно не было уже мимолетным и смутным, то есть таким, от которого легко можно отмахнуться, а основательным, тяжелым, саднящим душу. Все дело было в поэзии. Вернее, в разговорах о поэзии. Инна любила такие разговоры — как-никак она была поэтом. И ее гость также отрекомендовался как поэт. Казалось бы, никаких недоразумений, а уж тем более — сомнений здесь быть не может.

И все же именно на этой почве они и возникли. Все дело было в госте Инны. В первый день их знакомства они говорили о поэзии — проговорили, можно сказать, всю ночь. И на следующий день — тоже. А вот на третий день гость отчего-то стал избегать таких разговоров. Больше того — он не захотел больше читать свои стихи, а где же это видано, чтобы поэт не желал читать свои стихи, когда его просят почитать? Странно все это и непонятно…

Странно и непонятно было для самой Инны, но никак не для Космонавта. В поэзии он почти не разбирался, стихов знал мало, а потому — какие уж тут разговоры о поэзии? Этак, чего доброго, вляпаешься так, что и не выберешься.

— Почему ты не хочешь говорить о поэзии? — спросила Инна напрямик.

— Все поэзия, да поэзия! — отмахнулся гость. — И днем поэзия, и ночью… Сколько можно! Будто нет никаких других тем для разговора!

— А какие другие темы тебя интересуют? — спросила Инна.

— Ну… Всякие. Например, о том, что творится в городе…

— А что там творится? — Инна пожала плечами. — Разная кутерьма творится. Для чего тебе знать?

— Так… Я слишком долго был оторван от цивилизации. Находился в уединенных местах, можно сказать. И отвык от всяких слухов и пересудов. Чувствую себя дикарем. Мне надо вписываться в цивилизацию. Ну, так что же творится в городе? Телевизора-то у тебя нет, а без него как узнаешь?

— Не нужен мне телевизор, — сказала женщина, да на том их разговор и закончился.

Разговор — закончился, а сомнения — остались. И чем дальше, тем тяжелее и беспросветнее они становились. Весь день напролет Инна, будучи на работе (а работала она в небольшом частном издательстве корректором), так и сяк вертела в голове эти свои сомнения, подходила к ним с разных сторон, опровергала саму себя, затем саму себя убеждала и вновь опровергала…

И в конце концов, ближе к вечеру, пришла к окончательному выводу, что что-то здесь не так, что-то нечисто. Судя по всему, ее гость — никакой не поэт. Он лишь выдает себя за поэта. Но для чего? И кто же он такой? Откуда он взялся? К этим сомнениям сами собой прибавились прежние смутные подозрения насчет непонятного и упорного нежелания гостя идти на вокзал за своими вещами и такого же непонятного нежелания выходить на улицу и вообще показываться на людях. Да и о себе самом гость не говорит ничего конкретного. Дескать, работал далеко на севере, в Томск прибыл, потому что истосковался по людям — вот, пожалуй, и все объяснения. Истосковался — а выходить на улицу упорно отказывается… Все это и в самом деле было непонятно и странно. И — страшно. Да-да, и страшно.

Но что же ей делать? Самое простое — выставить гостя из дома. Пускай идет, куда пожелает. В конце концов, в городе множество гостиниц, да и частную квартиру можно снять запросто. Но вдруг он не захочет уходить? Может ли такое быть? И внезапно Инна осознала, что может. Может, потому что, судя по всему, он расценивает свое пребывание в жилище Инны не как гостеприимство, не как общение двух родственных душ, а как некое убежище, в котором можно надежно укрыться. Укрыться от кого? Или от чего? И для чего вообще ему укрываться? И попробуй такого выгони…

А, может, она все-таки ошибается? Может, причиной всему ее богатая поэтическая фантазия? Может, ее гость — обыкновенный бродяга-романтик с тонкой поэтической душой? Бродяги-романтики — они такие, все они ведут себя странно и непонятно. Был у нее один такой персонаж — так он тоже выбирался из ее жилища лишь в исключительных случаях. Намучилась тогда она с ним… Так, может, и ее гость такой же? А значит, и беспокоиться особо не о чем? Поживет он недельку-другую у нее, и сам уйдет, без всяких понуканий. Уйдет примерно так, как ушел тот, первый. Однажды она пришла домой с работы, а его нет. Даже прощальной записки не оставил…

И все-таки Инне было не по себе. Что-то ей подсказывало, что ее нынешний гость — никакой не бродяга-романтик с поэтической душой, а кто-то другой, романтическая бродяжья маска — для него лишь прикрытие. А через нее то и дело проскальзывает совсем другое обличье… И поэтом он лишь прикидывается — об этом Инна подумала в который уже раз. Для чего ему прикидываться тем, кем он не является?..

…Погруженная в невеселые размышления и предчувствия, Инна и сама не заметила, как столкнулась с несколькими полицейскими — буквально лоб в лоб. Это была патрульно-постовая служба — три совсем еще юных сержанта.

— Осторожнее, гражданочка! — заметил один из патрульных. — Так и шишку посадить недолго! Ладно — я, а вас, я так думаю, шишка совсем не украсит.

— Ой, извините! — пришла в себя женщина. — Я и не заметила… Задумалась…

— Бывает, — улыбнулся сержант. — И все-таки будьте осторожнее.

— Я постараюсь, — Инна улыбнулась в ответ.

И совсем уже было пошла дальше, но вдруг остановилась. Ей пришла в голову неожиданная мысль, а правильнее сказать — неожиданное решение.

— Подождите! — окликнула она трех сержантов. — Подождите… Я хочу вам сказать…

Полицейские остановились и молча уставились на Инну.

— Я хотела вам сказать… — повторила она. — Тут такое дело… Непонятное дело… И потому мне страшно. Я не знаю, что мне делать…

— У вас что-то случилось? — спросил полицейский.

— Наверно… — не слишком уверенно произнесла Инна. — А может, и нет. Я не знаю…

Полицейские переглянулись между собой.

— Мы вас слушаем, — сказал один из них.

Инна набрала в себя побольше воздуха и вывалила на полицейских весь ворох своих сомнений, подозрений и опасений. Здесь был и таинственный гость, который уверял, что он — поэт, а на самом деле он не поэт, и его непонятное нежелание идти на вокзал за вещами, и такое же необъяснимое его нежелание выходить на улицу, сюда же Инна прибавила множество вздохов, междометий и — куда от этого деваться — женских слез. Все получилось настолько путано и невнятно, что никто из трех полицейских абсолютно ничего не понял.

— Что вы от нас хотите? — спросил один из них.

— Я и сама не знаю, — угнетенно ответила Инна. — Просто все здесь непонятно и страшно… Конечно, страшно. Когда человек говорит, что он — поэт, а на самом деле никакой он не поэт, разве это не страшно? И подозрительно… Вот вы разве не заподозрили бы такого человека?

Никому из трех постовых понятнее от таких слов Инны не стало. Даже наоборот. Полицейские еще раз переглянулись между собой.

— Значит, вы боитесь этого человека? — спросил один из сержантов.

— Да, боюсь, — тихо ответила Инна. — Потому что я ему не верю…

— Тогда зачем же вы его пригласили к себе? — спросил полицейский.

— Он уверял меня, что он — поэт, — ответила Инна.

— Вы что же, всех поэтов приглашаете к себе? — резонно поинтересовался сержант.

— Не всех… — ответила Инна. — Лишь некоторых. Которые мне понравились.

— Значит, этот человек вам понравился? — уточнил полицейский.

— Да. Вначале. А потом…

— Ну, так выгоните его, и дело с концом. Не вижу никакой проблемы.

— Мне кажется, что он не уйдет, — произнесла Инна угнетенным голосом.

— Как это так — не уйдет? Почему не уйдет? Ведь это — ваша квартира, не так ли?

— Моя…

— Ну, и вот. Велите ему убираться, и он уйдет.

— Он не уйдет, — повторила Инна. — Может быть, он меня даже убьет…

Полицейские в третий раз между собой переглянулись, и это был весьма красноречивый перегляд. Они понятия не имели, как реагировать на ее слова и, соответственно, что им предпринимать. Больше того — они разом усомнились в адекватности своей собеседницы. И даже заподозрили ее в том, что она пьяна. Впрочем, подозрения насчет нетрезвости их собеседницы очень скоро исчезли — от женщины ничуть не пахло специфическим амбре. Тут, похоже, дело было в чем-то другом…

— Вот что, — сказал один из сержантов. — А пойдемте-ка, гражданочка, с нами!

— Куда? — испуганно спросила Инна.

— Отведем вас в городское управление. Там дежурный и еще всякие другие… Уголовный розыск, участковые… Им все и расскажете. Здесь недалеко. Ну, так как? Пойдете?

— Пойду, — помедлив, сказала Инна.

* * *

Дежурный майор, к которому патрульные доставили Инну, также ничего не понял из ее рассказа. И даже мысленно обозвал трех сержантов суровыми полицейскими эпитетами. В самом деле, не могли они разобраться на месте! Какой-то то ли поэт, то ли не поэт, которого эта сумасбродная женщина чем-то подозревает… Попробуй тут разберись!

— Приглашаете, кого ни попадя, а потом возись тут с вами! — проворчал он. — У нас и без вас дел хватает!

— Так ведь я думала, что он — поэт! — вздохнула Инна. — А он — никакой не поэт…

Ох, как же много хотелось дежурному сказать в ответ на такие слова! Но он не сказал ничего. Поразмыслив, он вызвал к себе дежурного оперуполномоченного уголовного розыска. По неизведанным законам судеб дежурным опером в тот вечер был Олег Чернов. Больше того, здесь же присутствовал и Лев Гуров собственной персоной. Не присутствовать в управлении он не мог, несмотря на вечер и, казалось бы, заслуженный сон. Какой тут сон? Гуров пытался нащупать след беглого преступника Космонавта, а именно сюда, в городское полицейское управление, стекалась вся информация по его поимке. Никакой внятной информации, впрочем, пока что не было, но это ничего не меняло. Сейчас информации нет, а через пять минут — вот она, родимая. Например, те полицейские, которые в данный момент вели наблюдение за квартирами, в которых проживали две «заочницы» Космонавта, в любой момент могли сообщить, что некий человек, похожий на Космонавта, появился в одном из таких адресов. Могло ли быть такое? По логике — да. А потому какой уж тут сон? Спать будем потом, когда поймаем преступника.

— Что случилось? — спросил Чернов, представ перед дежурным.

— Вот, — дежурный кивнул в сторону Инны. — Гражданка…

— Вижу, что не гражданин, — сказал Чернов. — И что?

— Возьми ее к себе и разберись, что она хочет.

— А что она хочет?

— Я же сказал — разберись! — нетерпеливо произнес дежурный. — На то ты и уголовный розыск, чтобы разбираться во всякой путанице. А то — какие-то то ли поэты, то ли не поэты… Поэтов мне еще не хватало!

— Не понял. — Чернов даже слегка растерялся от таких слов. — Какие еще поэты? Причем тут поэты? И причем тут полиция?

— Эти вопросы задавай ей, а не мне! — сказал дежурный и махнул в нетерпении рукой. — Все, идите и не фигурируйте перед моими глазами!

— Прошу в мой кабинет, гражданочка, — сказал Чернов и сделал характерный приглашающий жест. — Там и побеседуем без присутствия всяких нервных личностей. — И он смерил дежурного уничижающим взглядом.

Оказавшись в кабинете, Инна первым делом вывалила на Чернова весь хаотический словесный ворох — такой же, какой она до этого вывалила на трех постовых сержантов и пыталась вывалить на дежурного майора. Однако же Чернов был человеком опытным, ему доводилось слышать и не такое, поэтому он со стоическим хладнокровием выдержал словесную лавину, свалившуюся на его голову.

— Значит, так, — сказал он. — Поступим таким образом. Я буду задавать вам короткие и понятные вопросы, а вы постарайтесь давать на них такие же короткие и понятные ответы. Договорились?

Инна часто закивала.

— Вот и хорошо, — сказал Чернов. — Итак, вопрос первый…

Но задать он его не успел, потому что в кабинет неожиданно заглянул Гуров.

— А, ты здесь, — сказал Гуров Чернову. — Никуда не собираешься отлучаться?

— Откуда мне знать? — Чернов пожал плечами. — Я — человек подневольный. Случится, скажем, какая-нибудь беда вроде кражи или, не доведи и помилуй, убийства, я туда и отправлюсь. Я сегодня — дежурный опер. Будто сами не знаете, как это бывает.

— Знаю, — усмехнулся Гуров.

— Что-то случилось? — коротко осведомился Чернов.

— И да, и нет, — так же коротко ответил Гуров. — Просто рядом с одним адресом появился интересный человечек. Появился, значит, покрутился и ушел. Спрашивается, зачем он там крутился?

— Может, тот самый? — спросил Чернов.

— Говорят, что нет, — ответил Гуров. — Не похож…

— Разведка? — предположил Чернов.

— Черт знает что. Может, разведка, а, может, какая-нибудь праздношатающаяся личность. Все может быть… Вот, держу тебя в курсе. Чтобы, значит, ты был наготове. А это у тебя кто? — Гуров кивнул в сторону Инны.

— Понятия не имею. Вот — велено разобраться. Покамест же она — таинственная гражданка. Заморочила голову и патрульно-постовой службе, и оперативному дежурному. Дежурный говорит мне — разбирайся с ней сам. Ты — уголовный розыск, ты это умеешь…

— Вот и разбирайся, — улыбнулся Гуров.

— Не желаете ли подключиться? — спросил Чернов. — Вдвоем оно веселее.

— Пожалуй, — подумав, согласился Гуров.

Первым делом он внимательно оглядел Инну. Никаких особенных выводов он из этого не сделал — разве только самые поверхностные. Женщина как женщина, к преступному миру, похоже, никакого касательства не имеет. Вот только чем-то расстроена или, может, напугана…

— Итак, — сказал Чернов, взглянув на женщину. — Вы кто?

Инна назвала себя.

— А причем тут поэзия? — спросил Чернов.

— Я — поэтесса, — ответила Инна. — И тот, который у меня в гостях, он тоже поэт. Верней, это он так сказал, что поэт. А на самом деле — никакой он не поэт. Только прикидывается. Называет себя поэтом… Будто маскируется…

— Вот как — маскируется? — насторожился Чернов. — И для чего же ему маскироваться?

— Я не знаю…

— Ну, хорошо… Расскажите о нем подробнее. Как его имя, как вы с ним познакомились, как он оказался у вас дома…

Инна рассказала. Чернов и Гуров выслушали ее рассказ в молчании.

— Значит, Руслан… — сказал Чернов. — Но почему вы думаете, что он — не поэт, а лишь назвался поэтом?

— Он не хочет мне читать свои стихи, — сказала Инна.

— И что? — спросил Чернов.

— Вы где-нибудь видели поэта, который не хотел бы читать свои стихи, когда его об этом просят? — Инна посмотрела вначале на Чернова, а затем на Гурова.

Чернов ничего не ответил, он на миг даже растерялся от такого неожиданного вопроса. Он никогда не имел дела с поэтами, для него они были загадкой, или, иначе говоря, субъектами, не заслуживающими внимания. В какой-то мере это было объяснимо и оправдано: поэты — это все-таки не квартирные воры, не мошенники и не душегубы.

Что касается Гурова, то он отреагировал на вопрос Инны встречным вопросом:

— Значит, вы считаете, что он выдает себя за кого-то другого?

— Наверно, — ответила женщина. — Я даже и не знаю, что подумать… И стихов не читает, и на вокзал за вещами не хочет идти, и на улицу — тоже… Будто опасается, что его там кто-то увидит…

— Опасается, говорите? — задумчиво произнес Гуров. — Значит, опасается…

— Наверно, какой-нибудь бродяга без крыши над головой, — предположил Чернов. — Скажите, а среди поэтов есть бродяги?

— В аллегорическом смысле все поэты — бродяги, — ответила Инна.

— А если без аллегорий?

— Бывает так, что и без аллегорий, — ответила женщина.

— Я, конечно, заранее извиняюсь за такой вопрос, но я обязан его задать… — вкрадчиво произнес Гуров.

— Вы хотите спросить, для чего я его к себе пригласила? — уточнила Инна. — Типа незнакомый мужчина, а я без всяких предисловий и условностей…

— Типа того, — кивнул Гуров.

— Поверьте на слово, не для того, чтобы… — она в смущении повертела пальцами. — Просто у поэтов так принято — приглашать к себе родственные души. Поэты — они выше всего этого… Вы меня понимаете?

— Пытаюсь, — ответил Гуров. — Скажите, а сам ваш гость не пытался предпринять что-нибудь в этом роде? — Теперь уже Гуров сделал жест пальцами.

— Нет, не пытался, — ответила женщина. — Ни словом, ни даже намеком. Вы это хотели от меня услышать?

Гуров молча кивнул.

— Наверно, вы считаете меня распутной женщиной, — сказала Инна. — Поверьте, это не так. Да, я одинока, но…

— Никем мы вас не считаем, — сказал Гуров. — Сказать честно, нас сейчас больше интересует ваш гость, чем вы.

— Вы думаете, что он — опасный человек? — спросила Инна.

— Вот что, — сказал Гуров. — Побудьте пока в коридоре. Но никуда не уходите. Нам нужно посовещаться.

Женщина молча поднялась и вышла.

— Ну, и что скажешь? — Гуров глянул на Чернова.

— А что тут говорить? — Чернов пожал плечами. — Спуталась бабенка с каким-то сомнительным типом, а теперь боится возвращаться домой. Вот и все понимание. Обычная, в общем, история. Таких историй в городе каждые сутки насчитывается десяток, если не больше.

— Может, ты и прав, — сказал Гуров в раздумье. — А может, и неправ…

— Вы это о чем?

— Похоже, эта поэтическая личность и впрямь от кого-то скрывается — вот в чем дело… Спрашивается, от кого?

— Мало ли. Допустим, от кредиторов. Или от нас…

— Вот то-то и оно. Кстати, мы не выяснили его портрет. Не спросили о приметах. Надо бы на всякий случай поинтересоваться…

Когда Инну вновь пригласили в кабинет, и она рассказала, как могла, о приметах своего таинственного постояльца, Гуров в некотором недоумении взглянул на Чернова, а Чернов, точно с такими же чувствами, на Гурова. Слишком уж словесный портрет походил на приметы Космонавта! Почти один к одному! Что это — простое совпадение? Или…

— Вот что, гражданочка, — сказал Чернов. — А не могли бы вы опознать вашего квартиранта по фотографии?

— Это как? — не поняла женщина.

— Ну, мы покажем вам его фотографию, а вы нам скажете, он это или не он.

— Покажите, — кивнула Инна.

Чернов включил компьютер, что-то там поискал, затем сказал, обращаясь к Инне:

— Вот посмотрите… Здесь пять мужских фотографий. Скажите, кто-нибудь из них похож на вашего постояльца? Смотрите внимательно, не торопитесь.

— Вот он, — почти сразу же сказала Инна. — Под номером два.

— Вы не ошибаетесь? — спросил Гуров.

— Нет, не ошибаюсь, — сказала Инна. — Это он и есть.

Чернов от неожиданности присвистнул, а Гуров сломал авторучку, которую механически вертел в руках. Было отчего свистеть и ломать авторучки — под номером два значился не кто иной, как Космонавт. Космонавт собственной персоной.

— Вот это да! — сказал Гуров. — Бывают же подарки судьбы!

— Вы его знаете? — спросила Инна.

— Вот что, гражданочка, — сказал Гуров. — Не нужно вам сегодня идти домой. Останетесь пока здесь. У нас есть гостевая комната, там и переночуете.

— Вы его знаете? — повторила вопрос Инна.

— Похоже, что знаем, — ответил Гуров.

— Кто же он такой? — спросила Инна.

— Сами же говорите — поэт, — сказал Чернов и криво усмехнулся. — Романтический бродяга с поэтической душой. Он же — всеобщий любимец дам, он же — убийца собственной жены. Вам этого достаточно, или желаете еще подробностей?

На это Инна ничего не сказала, лишь опустилась на стул и спрятала лицо в ладонях. Чернов тем временем сходил к дежурному и распорядился насчет гостевой комнаты. Затем вернулся и сказал Инне:

— Рыдать тут нечего, сами виноваты. Никто вас не вынуждал звать в гости кого ни попадя. Надеюсь, это вам будет уроком. В следующий раз подумаете, кого звать к себе для утех.

— Я не для утех… — сквозь сжатые ладони вымолвила женщина. — Я же вам объясняла…

— Это меня не интересует! — жестко произнес Чернов и добавил: — Хорошо еще, что все так обошлось. А то ведь он мог и вас… Ну, пошли, чего уж там. Определю вас на ночлег. Думаю, долгая вам предстоит ночь…

Вернувшись, Чернов спросил у Гурова:

— Ну, и что дальше? Что будем делать?

— Понятно, что, — спокойно произнес Гуров. — Поедем брать этого красавца.

— Что, вдвоем? — спросил Гуров.

— Почему вдвоем? Прихватим с собой группу захвата.

Выехали они буквально через несколько минут. Ехать было недолго, езда заняла не больше семи минут.

— Вот он, дом, — сказал Чернов. — А вот и квартира нашей легкомысленной поэтессы. Видите — три окна на втором этаже? Между прочим, в одном окошке горит свет. Значит, в квартире кто-то есть… Мыслю — кому же там быть, если не Космонавту? Хозяйка-то у нас.

— Приступайте, — скомандовал Гуров группе захвата.

Группа захвата действовала профессионально и споро. Несколько человек рассредоточились под окнами, остальные поднялись на второй этаж. Гуров и Чернов тоже пошли с ними.

— Да мы бы и сами справились! — сказал Гурову кто-то из бойцов.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — ответил Гуров. — Но и мы можем пригодиться.

— Как хотите, — сказал боец. — Но будьте осторожны.

— Обязательно будем, — пообещал Гуров.

На звонок в дверь никто не ответил. На второй и на третий — тоже. Никаких голосов и вообще никаких звуков за дверью слышно не было. Внизу под окнами — тоже.

Командир группы захвата сделал руками жест, который мог означать только одно — в квартире никого нет. В ответ Гуров также с помощью жестов возразил, что в одном из окон квартиры горит свет. На это командир группы захвата лишь пожал плечами.

— Ломайте дверь! — одними лишь губами произнес Гуров.

Выломать дверь в квартиру для профессионалов, коими были бойцы группы захвата, не составляло труда. Тем более что сама дверь была деревянной, хлипкой и держалась, казалось, на одной-единственной петле. Гуров невольно подумал, что и впрямь за этой дверью проживала одинокая женщина. Только у одиноких женщин в их квартирах могут быть такие жалкие двери.

В полном соответствии с инструкцией бойцы группы захвата ворвались в квартиру. И очень скоро выяснилось, что в квартире никого нет. Квартира была пуста, лишь в одной из комнат горел свет. И все.

— Вот, значит, как… — произнес командир группы захвата. — Пустая квартирка… Клиент успел спастись бегством. Удрал, похоже, клиент…

В квартире царил беспорядок. На полу валялись женские вещи, в платяном шкафу дверцы были открыты настежь, постель разворошена самым неаккуратным образом, на кухне также царил беспорядок — посуда была разбросана по полу и по столу, несколько чашек разбиты.

— Похоже, что клиент перед тем, как убежать, пытался что-то найти, — сказал Чернов. — Прихватить что-нибудь ценное на память…

— Да, похоже на то, — согласился Гуров. — А вот прихватил он что-то или нет, об этом, думаю, нам расскажет хозяйка.

— Хозяйка, она же поэтесса, — рассеянно произнес Чернов. — Да-да… Вот только сейчас она меня интересует меньше всего. Меня интересует, куда подевался Космонавт. И как он догадался улизнуть от нас столь своевременно?

Интересовало это и Гурова. Но ответов на эти актуальные вопросы не было ни у Гурова, ни у Чернова. Впрочем, очень скоро ответ у Гурова появился. Не полностью, а частично, но и этого было достаточно.

— Как он догадался о нашем приходе — того я не знаю, — сказал Гуров. — Может, почуял для себя опасность… Зверь, которого преследуют, всегда чует опасность. Не в этом дело. Дело в том, где нам сейчас его искать. Ну-ка, пораскинь мозгами! — И Гуров с хитрецой глянул на Чернова.

— Думаю, на запасных адресах, — сказал Чернов. — У тех гражданок, с которыми он вел переписку. Либо у Ларисы Карповой, либо у Натальи Баймухаметовой.

— Вот именно, — сказал Гуров. — Там-то его и следует ждать.

— Ну, коль так, то все просто, — сказал Чернов. — Там его уже ждут.

— Так-то оно так, — в раздумье произнес Гуров. — Однако же не совсем оно и так…

— У вас какие-то сомнения?

— У меня всегда сомнения — до тех пор, пока преступник не пойман. Потому что всякое может случиться. Даже то, чего мы и предвидеть сейчас не можем.