— Значит, из самой Москвы? — невесело усмехнулся майор Гладких. — Прибыли по мою душу? Что ж… Я готов. Вот моя душа — перед вами. Берите, если она так уж вам нужна.

Гуров на это ничего не ответил. Он молчал и смотрел на сидящего перед ним человека, лагерного оперуполномоченного Гладких. Гуров его изучал, старался определиться, каков он на самом деле, этот Гладких. Конечно, вот так, с налету и с нахрапу, узнать человека непросто. Можно даже сказать — невозможно. Бывает, что и за половину жизни не узнаешь, с кем на самом деле имеешь дело. Бывает, что и всю жизнь проживешь рядом с человеком, а все равно он так и останется для тебя загадкой.

И все же, все же. Трудно иметь дело с человеком, если ты даже приблизительно не знаешь, кто он таков на самом деле. Значит, нужно во что бы то ни стало составить об этом человеке представление — хотя бы приблизительное, хотя бы поверхностное. И уже затем, в ходе общения с ним, расширять и углублять это представление. Рисовать его настоящий портрет — можно сказать и так. Конечно, дело это непростое, тут надобно умение, надобен опыт общения с самыми разными людьми, надобно терпение — много чего надобно. И умением, и опытом, и терпением Гуров обладал сполна. Иного и быть не могло — иначе он не был бы Львом Гуровым, полицейским полковником и сыщиком.

Ну, и вот. Гуров исподволь изучал сидящего напротив майора Гладких, и почти с самого начала общения у него зрела мысль, что никакой этот майор не злоумышленник, не преступник, ни в какой предварительный сговор со сбежавшим преступником он не вступал. Здесь было что-то другое — что-то такое, что Гурову непременно надо было выяснить. Он и в колонию в первую очередь прибыл для того, чтобы это выяснить.

Да, конечно: этот майор Гладких, по сути, своими руками отпустил беглеца. Но почему он это сделал? Что им двигало? В любом случае, не корыстные побуждения. И не нерешительность, и не трусость. Тогда что же? Сам он говорил, что сострадание к женщине, которая бежала вместе с Космонавтом. Боязнь причинить ей вред, погубить ее. Что ж, может, и так. Это, конечно, со стороны майора было непрофессионально, но почему бы такому и не быть? Или оперуполномоченный все же врет? Врет так ловко, что даже Гуров, видевший за свою жизнь всяческих лжецов, готов ему поверить.

— Как тебя зовут? — спросил Гуров.

— Прибыли по мою душу, а не знаете моего имени? — криво усмехнулся Гладких.

— Не по твою душу я прибыл, — сказал Гуров.

— А для чего же? — Кривая усмешка не сходила с губ оперуполномоченного.

— Я — такой же опер, как и ты, — сказал Гуров. — Никакой я не каратель и не судья. Я прибыл, чтобы помочь в расследовании преступления. Зовут меня Лев Гуров, я — полковник и старший оперуполномоченный.

— С каких это пор московские полковники ловят беглых арестантов? — недоверчиво спросил Гладких. — Что-то я о таком раньше не слышал… Придумал бы легенду покрасивее, московский опер. А то суешь мне под нос дешевого ваньку…

— Убили ту женщину, с которой бежал Космонавт, — сказал Гуров. — Нашли ее тело под Томском, в десяти километрах. Задушили руками.

— Вот как? — Гладких с удивлением глянул на Гурова: похоже, он этого не знал, никто не стал сообщать ему об убийстве. — Значит, убили… Избавился, значит, Космонавт от обузы? Что ж, все логично. Так оно и бывает. Пропала бабенка по глупой своей доверчивости… Сделала свое дело — стало быть, больше и не нужна… Насколько я понимаю, его пока не поймали?

— Не поймали, — кивнул Гуров. — Потому-то я здесь. Я его знал раньше, этого Космонавта. Можно сказать, именно я и упек его сюда, в эту колонию. И ловить его в свое время мне пришлось долго. По всей Москве ловил…

На это Гладких не сказал ничего. Гуров понимал — сейчас лагерный опер изучает его самого. Пытается определить, что за человек Гуров, и можно ли иметь с ним дело.

— Егором меня звать, — сказал наконец Гладких.

Гуров кивнул, усмехнулся одними лишь глазами и сказал:

— Вот и помоги мне, Егор. Сам понимаешь — Космонавта надо поймать. И чем быстрее, тем лучше. Пока он не наделал других страшных дел. Для него убить человека — ничего не стоит. А может, кого-то уже и убил помимо той женщины — своей жены.

— Может, и убил, — кивнул Гладких. — Есть такая порода зверей: когда они боятся, то убивают без разбору. Космонавт и есть из такой породы… Только вот чем я тебе помогу? Каким таким образом? Меня отстранили от должности. Я сейчас вроде как под домашним арестом. Спасибо, хоть за решетку не упекли. А может, и упекут… Никто не верит в мои объяснения. Говорят — вру. Говорят, что я был с ним в сговоре — с Космонавтом. И с ним, и с его мадам. Был их пособником. Так что нечем мне тебе помочь. Связан я и обезврежен… — Гладких невесело усмехнулся.

— Да какой из тебя пособник! — махнул рукой Гуров. — Был бы ты пособником — так зашифровался бы под самое это самое… А ты весь на виду. От самого начала побега до сего момента. Оно конечно: если ты — непроходимый дурак, то можешь быть и пособником. С дурака что возьмешь? Но…

— А может, я дурак и есть? — вновь усмехнулся Гладких. — Откуда тебе знать? Ты что же — такой великий психолог, что с первого взгляда можешь определить, кто дурак, а кто — нет? Дураки — они бывают разные…

— Пошел бы ты со своей философией сам знаешь куда! — сказал на это Гуров. — Ты лучше расскажи мне, как все было на самом деле. А пофилософствуем мы с тобой потом, когда сделаем дело. Когда поймаем Космонавта.

— Ну, спрашивай… Если смогу, то отвечу.

— Сможешь, если захочешь. Вопросы у меня будут самые простые.

— Задавай свои простые вопросы… Наверно, для начала спросишь, для чего все-таки я отпустил их?

— Угадал — о том и спрошу.

— Да что тут угадывать? Это понятно и без всяких отгадок. Скажу то же самое, что и говорил. Отпустил, потому что мне стало жаль ту женщину. Ведь Космонавт мог ее убить. И убил бы, сделай я хоть одно неправильное движение. Могу повторить еще раз: Космонавт — это тот самый зверь, который убивает без разбору и без размышлений. Особенно если загнать его в угол. А он и был загнанным в угол…

— Но ведь эта женщина была его пособницей, не так ли?

— А если нет? Если он использовал ее втемную? Если она — не пособница, а жертва? Откуда мне знать? Потому и отпустил. Один хрен Космонавт далеко не убежит, а бабенку жалко. А тебе на моем месте было бы ее не жалко? — Гладких задал вопрос, которого Гуров никак не ожидал. — Ты приказал бы в нее стрелять? А?

— Нет, — не сразу ответил Гуров. — Наверно, не отдал бы я такого приказа. Отпустил бы я их…

— Вот видишь… Отпустил бы… Меня обвиняют в том, что я нарушил какие-то инструкции. Так ведь на каждый случай инструкцию не напишешь.

— Не напишешь, — согласился Гуров.

Помолчали. Разговор происходил во дворе дома, в беседке с двумя рябинами над ней. Невдалеке чернела тайга, оттуда порывами налетал ветер и приносил с собой незнакомые Гурову запахи и непонятные звуки. Солнце то пряталось за тучи, то вновь выглядывало из-за них, освещая все вокруг таинственным приглушенным светом.

— Хорошо тут у вас, — вздохнул Гуров. — Необычно.

— А что у вас в Москве — хуже?

— Это с какой стороны посмотреть. Такой необычной красоты, конечно, там нет. Здесь будто другой мир.

— А это и есть другой мир, — сказал Гладких. — Мир — другой, а люди — везде одинаковые. Вот вначале ты ловил Космонавта в Москве, а теперь — ловишь здесь.

— Опять философствуешь? — усмехнулся Гуров.

— Просто говорю, как оно есть.

— Да… — согласился Гуров, помолчал и спросил: — А что же, ваш причал никем не охранялся? Вот ведь Космонавт свободно уселся в лодку, и поминай как звали.

— Не охранялся, — сказал Гладких. — К каждой лодке охранника не приставишь. Да и какой в этом смысл? Кто бы мог подумать, что все так случится? Теперь, конечно, к причалу приставили стражу — на всякий случай. А то вдруг еще кому-то захочется попытать счастья таким же способом? Да оно, может, и лучше, что тогда на причале не было охраны. А то ведь убил бы Космонавт дуру-бабенку…

— Он и так ее убил.

— Ну, это уже совсем другое дело…

— Ладно, — сказал Гуров. — Теперь поведай мне все о Космонавте. Все, что ты о нем знаешь. И все, что думаешь — тоже.

— Обманул меня Космонавт, — сказал Гладких. — Переиграл, как мальчишку. Умный он, зараза… Я вот тоже считал себя умным, но он умнее… Обвел вокруг пальца. Такие вот дела.

— Это как же так?

— Да вот так. Втерся он ко мне в доверие. Даже согласился быть моим осведомителем. Больше полугода терся рядом, доносил на других зеков, уверял, что встал на путь исправления… Теперь-то я понимаю, для чего он это делал. Чтобы усыпить мою бдительность. Чтобы, значит, я поспособствовал ему в его деле. В его замыслах… Чтобы, значит, помог ему жениться. Чтобы добился в смысле приезда в колонию его невесты. Ну, я и похлопотал… А как мне было не похлопотать? Он — мой осведомитель, мой помощник. У меня их не так и много… Должен же я был вознаградить его за верную службу? Вот, вознаградил… — Гладких невесело усмехнулся. — Переиграл он меня, и все тут.

— А что ты можешь сказать о его невесте? О его жене, то есть?

— Мы, конечно, наводили о ней предварительные справки. Бабенка как бабенка, ничего подозрительного. Оттого и дали разрешение… А оно — видишь, как… Оттого-то я и засомневался. Зачем же губить безвинную женщину — хотя она и наивная дуреха? Вслепую он ее использовал — скажу об этом еще раз. Потому и убил. Был бы у них на такое дело уговор — так вместе бы сейчас и бегали от вас. А тех, кого используют вслепую, — тех всегда в таких случаях убивают. Сам, небось, знаешь.

— Знаю.

— Ну, и вот. Тут вот еще какое дело… — Гладких на минуту умолк, покрутил головой, будто сам себя в чем-то осуждая, и продолжил: — Мне бы с самого начала обратить на это внимание, да вот — не обратил. Думал — баловство это зековское, и ничего больше. Но теперь-то я думаю, что никакое это не баловство. Тут что-то другое. Какой-то умысел и расчет. Похоже, Космонавт ничего не делал без умысла.

— Ты это о чем?

— Да все о том же. О его отношениях с женским полом. Не одна эта… как ее — Людмила Костерина?.. Да, не одна она была у него на примете. Переписывался он и с другими женщинами. Он, значит, переписывался, а я — читал те письма. И ответ на них — тоже. По долгу службы, так сказать… Много у него было тех адресаток — целых десять. Да, десять… Я до последнего времени считал, что это — так, зековское баловство. Ну, переписывается он с разными дамочками, так и что же с того? Многие заключенные так делают. Скучно, понимаешь, ребятам, вот и развлекаются, как могут. Ну, а что в голове у тех дамочек — уж этого я не знаю…

Гладких умолк, и добрых три минуты смотрел куда-то вдаль, в сторону угрюмо черневшей тайги. Гуров его не торопил, он понимал, что и без его понуканий Гладких закончит свою мысль, коль уж он ее начал. Так и случилось.

— Так вот: он — писал, а я — читал. И ничего-то в тех письмах подозрительного не было — так, всякие трали-вали. И только сейчас я, сдается, начинаю понимать, что никакие это были не трали-вали.

— А зачем же тогда он их писал?

— Заранее готовил для себя лежбища на случай побега — вот зачем, — сказал Гладких. — Да, похоже, так и есть. Ведь те его адресатки — они, так сказать, на все четыре стороны от колонии. Вернее сказать, на три, за исключением севера. На север кто же побежит? Отсюда бегут либо на юг, либо на восток, либо на запад. Бежать на север — заведомая погибель. Так вот — с умыслом эти его адресатки. Хоть ты беги на юг, хоть на восток, хоть на запад — везде можно укрыться. Предусмотрительный человек, этот Космонавт. И, похоже, умеет находить ключик к дамским сердцам.

— Так и есть, — сказал Гуров. — Клюет на него дамский пол со страшной силой. Вот ведь и в Москве я его ловил по дамским адресам. Одна дамочка даже в драку на меня кинулась, защищая этого красавца. Все лицо исцарапала… Я уже и сам думал, что искать нам его придется по дамским адресам, как ты выразился. Весь вопрос в том, как нащупать такие адреса. А тут вот оно как. И что же, ты можешь назвать эти адреса и проживающих по ним дамочек?

— В данный момент я лишен доступа к моей канцелярии, — невесело усмехнулся Гладких. — А в той канцелярии есть даже списочек тех дам.

— Ну, это не беда, — сказал Гуров. — Разблокируем мы твою канцелярию ради такого дела.

— Что ж, попробуй…

— Вместе попробуем. Без тебя, я думаю, долгонько мне придется рыться в твоих бумагах.

— Это да, — согласился Гладких. — Терпеть не могу всяких бумаг. Мертвечиной и бессмысленностью от них несет. За то и получал от начальства периодические нагоняи.

— Аналогично, — сказал Гуров. — Живая работа куда как интереснее. И полезнее для общества.

…Список они нашли быстро.

— Вот они, красавицы, — сказал Гладких. — А вот их фотопортреты. Два — даже в пляжном виде. Всего шесть портретов. Остальные четверо почему-то не согласились присылать свои изображения. Собственно, это не оригиналы портретов, а копии. Оригиналы остались у Космонавта. Чтобы, значит, не вызывать у него лишнего подозрения. Но все равно — переиграл он меня…

— Хватит посыпать голову пеплом, — поморщился Гуров. — Переиграл, не переиграл… Без этого в нашем деле никак. Знал бы ты, какое количество преступников облапошило меня! И ничего, не рыдаю. Ну, так я заберу с собой этот списочек вместе с фотопортретами? Ты не против?

— Бери, — сказал Гладких. — Мне от него что за польза? Особенно после того, что случилось…

— А что, собственно, случилось? — Гуров, прищурившись, глянул на лагерного оперуполномоченного. — Да, штука не слишком приятная. Особенно с учетом того, что женщина погибла. Но, опять же, с кем не бывает? Так что выше голову. Вот сейчас мы закончим разговор, и я побеседую с твоим начальством. Попробую их убедить…

— Это в чем же?

— В твоей невиновности, в чем же еще? Так что не унывай. Кстати, сколько тебе осталось до пенсии?

— Два с половиной года…

— Вот и доработаешь их здесь же, если, конечно, у тебя нет других вариантов.

— Да какие там варианты? Это у вас в Москве — варианты. А здесь всяк на своем месте от начала до конца. Да и не каждому быть генералом…

— Это точно, — согласился Гуров. — Не каждому к лицу штаны с лампасами. Нам с тобой их не видать в любом случае. Так что и горевать по такому случаю не нужно. В общем, побеседую я с твоим начальством. И здесь, в лагере, и когда вернусь в Томск. А не поможет — подключим к делу тяжелую артиллерию. Мой начальник, генерал Орлов, мужик пробивной. Никакой танк с ним не сравнится в этом смысле!

— Что ж, спасибо…

— Не за что. Да, кстати. А почему ты не организовал погоню за Космонавтом?

— Ночью? По реке? Ты видел, какой ширины река? Кого на ней разглядишь ночью? Тем более, Космонавт мог и не удирать по реке, а всего лишь перебраться на тот берег. А там — сплошь тайга. И, опять же, ночь. Но дело даже не в этом…

— Женщина? — спросил Гуров.

— Она самая, — кивнул Гладких. — В случае погони Космонавт избавился бы от нее еще раньше. А так у нее оставался шанс…

— Да уж — шанс, — вздохнул Гуров.

— Шанс, — упрямо повторил Гладких. — Может, один из тысячи, но все же…

Они распрощались, и через час Гуров отбыл обратно на том же самом вездеходе, только уже пустом.

Он трясся в вездеходе по таежным колдобинам и думал о Егоре Гладких. Сейчас он был стопроцентно уверен в том, что Гладких не вступал ни в какой сговор с бежавшим заключенным по кличке Космонавт, а значит, ни в чем он не виновен. Да, он нарушил какие-то там инструкции, он не предотвратил побег. Но каждый житейский случай в инструкцию не впихнешь, это так. А уж тем более в инструкцию не впихнешь человеческую доброту и сострадательность. Лагерный оперуполномоченный Егор Гладких был добрым и сострадательным человеком. Он до последнего надеялся, что женщина останется жива. Оттого он и нарушил те самые инструкции.

И получается, что если Гладких будут судить, то за его доброту и сострадательность. По мнению Гурова, это было неправильно и несправедливо. И потому он будет до конца бороться за оперуполномоченного Гладких. Вот, перед отъездом он пообщался с его лагерным начальством, а когда доберется до Томска, пообщается и с тамошним начальством. А надо будет — подключит к делу генерала Орлова. И все будет хорошо, все будет правильно. Нельзя судить человека за его доброту, даже если при этом он и нарушил инструкцию. Доброта главнее всякой, даже самой мудрой и грозной, инструкции.