Наиболее четко и полно ход дискуссии по данному вопросу изложен в статье А.А. Горского (Горский, 1984). Он выделяет четыре основных направления в современной советской историографии по отношению к классовой сущности Древнерусского государства:
1. Сторонники точки зрения Б.Д. Грекова
2. Последователи «государственного феодализма» (делящиеся на тех, кто считает IX — середину XI в. временем только государственного феодализма, и сторонников параллельного с ним развития вотчинного хозяйства)
3. «Рабовладельцы»
4. Сторонники концепции, «согласно которой Киевская Русь представляла собой родоплеменное общество последнего периода его существования»[48] (Горский, 1984. С. 78; Фроянов, 1974; 1980)
Будучи в целом согласны с классификацией А.А. Горского, расценивая ее как наиболее удачную, мы считаем необходимым отметить, что первая точка зрения, по его классификации, сторонников в настоящее время не имеет и представляет чисто историографический интерес. С другой стороны, за пределами его классификации остался взгляд на Древнерусское государство как на «торговую федерацию», где основная причина образования государства — защита и организация международной торговли, а господствующий класс — купцы и занимающиеся торговой деятельностью «княжеская элита» и «их вассалы». Элементы этой торгово-городовой теории были заложены еще В.О. Ключевским, продолжены Г.В. Вернадским, а к настоящему времени развиты (или самостоятельно разработаны) рядом зарубежных и российских ученых (А.Н. Кирпичников, Г.С. Лебедев, В.А. Булкин, В.А. Назаренко, И.В. Дубов). Последние, правда, распространяют положение о большой роли международной торговли в формировании государственности и классовых отношений лишь на Северную Русь[49], входившую в так называемую «Балтийскую экономическую систему».
Близкие к этой группе историков (точнее, археологов) взгляды высказал советский востоковед А.П. Новосельцев[50].
Но, в отличие от них, он делает попытку определить нишу Древней Руси IX–X вв. в общей формационной схеме, определяя ее, вслед за Ф. Энгельсом, как «варварство» — эпоху сложения предпосылок государства (Новосельцев, 1994. С. 41). В этом он наиболее близок по взглядам 4-й группе авторов. Кстати, как и у них, у А.П. Новосельцева имеется определенная непоследовательность в вопросе о возможности существования доклассового государства: если отдельные «политические формирования» являются как бы недогосударствами, так как в них нет классов, то Древнерусское государство IX–X вв. является, судя по контексту, государством подлинным, хотя реальных классов в нем автор также не указывает.
Промежуточной между взглядами сторонников особой роли международной торговли и «государственной» формы раннефеодальных отношений является точка зрения В.Я. Петрухина и Е.А. Мельниковой о параллельности формирования сети опорных пунктов международной торговли и великокняжеской власти (виков и хусабю, по скандинавской терминологии), при победе в XI в. последних. Данная точка зрения представляется наиболее приемлемой.
Для лучшего понимания дальнейших судеб наций и особенностей национального характера гораздо большее значение имеют первоначальная форма правления и механизмы образования конкретного государства[51]. Оба эти вопроса взаимосвязаны, ибо от пути образования государства чаще всего зависел его тип («форма правления») и в политическом, и в территориально-этническом планах.
По В.О. Ключевскому, Древнерусское государство представляло собой добровольное объединение торгово-городовых волостей под властью варяжской династии киевских князей с целью обеспечения общенародных функций (в первую очередь обеспечение внешней торговли и обороны). В основе здесь лежит теория «общественного договора», добровольной уступки обществом части своих прав властному аппарату. Налицо государство республиканское в низовых звеньях и монархическое в верхнем эшелоне власти: все его части (в территориальном плане) равны, но все безусловно подчиняются Киеву (унитарная монархия).
Фактически так же оценивает Древнерусское государство и М.Б. Свердлов, по-иному трактуя, однако, механизм его образования: как насильственную ликвидацию независимости племенных княжеств и союзов племен (Свердлов, 1983. С. 32–34). Сами же эти княжества образуются по классической схеме: путем узурпации власти представителями родоплеменного управления.
Очень четко говорится о механизме образования первоначальных «низовых» ячеек государственности — городов-государств с общинно-республиканской формой правления — и весьма туманно о едином Древнерусском государстве и пути его образования у И.Я. Фроянова и А.Ю. Дворниченко. Сосредоточение власти в городе порождало тенденции к отрыву власти от широких масс родового населения и, следовательно, превращению ее в публичную власть. Это превращение стимулировало подчинение восточнославянских племен Киеву, завершившееся образованием грандиозного межплеменного суперсоюза под гегемонией Полянской общины. Но существование подобного союза было невозможно без насилия со стороны киевских правителей по отношению к покоренным племенам. Отсюда ясно, что публичная власть «материализовалась в насильственной политике, идущей из Киева» (Фроянов, Дворниченко, 1988. С. 38).
Наоборот, достаточно подробно говорится об особенностях и причинах образования единого Древнерусского государства как «федерации княжеств», находившихся в разных отношениях с ее столицей Киевом, в силу разных путей включения этих княжеств в ее состав, у А.П. Новосельцева. Что же касается первоначальных звеньев государственности, то к ним применяется расплывчатый термин «политические образования», «княжения» (Новосельцев, 1994. С. 11). Ясно, однако, что автором подразумевается только монархическая форма правления. О механизме формирования государственности на уровне княжений не говорится, тем не менее само допущение возможности первоначального существования нескольких восточнославянских государств является важным.
По Б.А. Рыбакову, Русь уже в начале IX в. представляла собой иерархически организованную раннефеодальную монархию — унитарную, но образовавшуюся в основном мирным путем (в отличие от точки зрения М.Б. Свердлова).
Достаточно четко, хотя схематично и одинаково для всех восточнославянских племен, процесс формирования первоначальной государственности путем поэтапной узурпации власти разного ранга князьями, опиравшимися на дружину, изложен в работе А.А. Горского (Горский, 1984. С. 18–34). Само же Древнерусское государство, скорее всего, характеризуется как унитарная монархия в территориально-этническом плане, основанная с помощью насилия.
Хотя и далеко не новая, но добротная для советской историографии схема государствообразования, состоящая из четырех этапов, обобщена в работе И.П. Шаскольского[52] (Шаскольский, 1972).
Были предложены и иные механизмы государствообразования, единые для Руси и Скандинавии (Шаскольский, 1986. С. 95–99), — через посредство создания надплеменной властью князя-конунга сети опорных пунктов своей государственности, которая «набрасывается» на территорию сразу нескольких союзов племен (Мельникова, Петрухин, 1986а).
Наиболее обоснованные археологическими материалами механизмы образования государственности на уровне племя — союз племен (на примере белых хорватов) изложены в работах Б.А. Тимощука (Тимощук, 1990; 1995), который показывает процесс поэтапной насильственной узурпации власти племенным князем, а затем великим киевским князем.
Таким образом, из трех основных путей государствообразования, которые первоначально предусматривала марксистская историческая теория[53], в советской историографии присутствовали (правда, не всегда в чистом виде и редко называясь по «именам») все три. Это может говорить либо о том, что правы не все историки, либо что на Руси существовал некий синкретичный набор механизмов государствообразования, либо о множественности путей сложения государственности на территории Восточной Европы.
Фактически седьмым направлением в историографии (если считать взгляды Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина по «городовой сети» за отдельную, шестую группу) могут являться теории, абсолютизирующие то или иное направление внешних влияний. Своими «этническими» приоритетами они напоминают достаточно давние (еще до его «новой теории» 1982 г.) суждения Б.А. Рыбакова и современные, рубежа 80–90-х гг. XX в., Л.Н. Гумилева, только с точностью до наоборот. Если у последних упор делается на национальную самобытность, существование славянского «каганата Русь» еще в начале IX в., а то и раньше (Гумилев, 1996. С. 241), и в общем признаваемую, но более позднюю и отрицательную роль варягов в дальнейшем развитии древнерусской государственности, то сторонники седьмого направления делают упор на отсутствие у славян до варягов или хазар (здесь «внутреннее» различие этой группы историков) чего-либо, что бы напоминало хотя бы самую рудиментарную форму государственности. Максимальный уровень социально-территориальных общностей, достигнутый славянами до Рюрика, по Р. Пайпсу, — это племя во главе с «патриархом», «обладавшим практически безграничной властью над единоплеменниками и их имуществом» (Пайпс, 1993. С. 45).
Истоки седьмого направления отчасти можно видеть в «геополитических» трудах Г.В. Вернадского, однако внимательное их прочтение вряд ли позволяет сделать это даже с малой степенью категоричности. Так, преобладающая роль скандинавов отмечается этим исследователем лишь для образования единого Древнерусского государства, но зачатки государственности существовали у «руси и антов» еще в VII–VIII вв., хотя они и находились «под руководством хазар» (Вернадский, 1996. С. 26). Государственность на Руси до Рюрика была представлена «системой классических городов-государств — древнерусских земель» (Там же. С. 191). Высоко оценивается историком и уровень социального развития славян до создания государства Рюриковичей (Там же. С. 144–163), хотя его термин «классы» более соответствует «стратам» политической антропологии.
В этом аспекте Г.В. Вернадский скорее выступает как последователь М. Грушевского с его поляно-русской теорией[54] и социальным расслоением, предшествовавшим созданию государства, отчасти (роль торговли и городов) — В. О. Ключевского. В качестве же его последователей можно более назвать Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева, чем современных «норманистов» и «пантюркистов». Последние (в лице, например, О. Прицака), по сути, абсолютизируют явно «проходное» высказывание Г.В. Вернадского о роли хазар, превращая их в создателей (наряду с варягами) Древнерусского государства и основателей Киева. Критике этих взглядов посвящена обширная отечественная и зарубежная историография (Wilson, 1970. Р. 165–156; Новосельцев, 1982. C. 120–127; Петрухин, 19956. С. 117–124). В то же время Е.А. Мельникова и В.Я. Петрухин отмечают преобладание взвешенных подходов к проблемам образования Древнерусского государства в западной историографии (Мельникова, Петрухин, 1985. С. 232–234). Для целей нашей работы особо существенно признание процессуалистского подхода в работах крупного немецкого русиста Г. Рюса. Характерно наличие критики традиционного преувеличения значения норманнского фактора (в современной историографии это в особенности Р. Пайпс) и хазарского влияния (О. Прицак) в самой зарубежной литературе.
Своеобразно пересматривает хазарскую версию основания Киева М.Э. Аджи, вводя в свою книгу раздел «Кипчакский Киев» и относя термин «Гардарики» не к славянским землям, а к степному Дешт-и-Кипчаку. Впрочем, не только кипчаки, но и «варяги оставили славянам Русь». Лишь позднее «конспект будущей российской истории» «набросал» Владимир Мономах, а сгладил ее шероховатости «руководитель всего летописания», «Первый Главный Редактор на Руси» Мстислав Великий (Аджи, 1994. С. 55–56, 68–69, 76–78). Впрочем, мы отвлеклись на характеристику книги, которую сам автор оценивает как проблемную, скорее публицистическую, чем строго научную.
В итоге круг сомкнулся: летопись оказалась неудовлетворительна прежде всего для сторонников «этнической чистоты» государства, будь оно исконно славянским или созданным на «пустом месте» норманнами или тюрками.
В связи с этим характерна судьба работ Л.Н. Гумилева[55]: возникшие в какой-то степени как «оппозиция» официальной версии Б.А. Рыбакова, они в настоящее время поддерживаются именно «патриотами», чему, безусловно, есть основания — взять хотя бы оценку последним уровня восточнославянской государственности начала IX в. как «сильного каганата „Русь“» (Рыбаков, 1969. С. 241). Роль же норманнов, по Б.А. Рыбакову, сугубо отрицательна, они чуть не погубили эту «суверенную державу», поставив ее в зависимость от хазар. В плане патриотизма Л.Н. Гумилев пошел дальше не только И. Забелина, но и Б.А. Рыбакова, который все же признавал скандинавское (хотя и не шведское, а датское) происхождение династии Рюриковичей и выделял «варяжский период» в истории Руси. Варяжские князья были, конечно — летописи и иностранные (в данном случае хазарские) источники не отбросишь. Но пришли они «на готовое», в уже сложившийся к IX в. и «процветавший, вопреки версии летописца», на исключительно местной восточнославянско-росомонской базе «Русский каганат». Предки руссов — росомоны IV в., «скандинавское племя», пришедшее с готами; смешиваясь со славянами, они и породили полян (Гумилев, 1996. С. 245). Второе же «пришествие» варягов-норманнов, проигравших все возможные войны, чуть не привело Русь к гибели (Там же. С. 247, 251).
Фактически вообще обходит «варяжский вопрос», оставляя во главе конгломерата племен «Русь» лишь «Полянскую общину», другой главный оппонент Б.А. Рыбакова и господствовавшей в 70-х — середине 80-х гг. теории «государственного феодализма» — И.Я. Фроянов. Более осторожен в обращении с источниками, хотя по сути солидарен в главном и с Рыбаковым, и с Гумилевым, и с Фрояновым, один из основных критиков последнего на современном этапе, Н.Ф. Котляр. Указав для начала на безусловно более быстрое социальное развитие Юга Руси, чем ее Севера, и гипотетичное существование там «племенных княжений» в VIII в. (Котляр, 1995. С. 37, 43), он произносит следующую осторожную фразу: «Предлагая считать временем возникновения первого восточнославянского — еще не древнерусского — государства середину IX в. (имеется в виду „Киевское княжество Аскольда“ — Е. Ш.), мы не можем отрицать того, что систематические сведения о развитии государственности появляются в летописи с последней четверти этого столетия». С приходом Олега с Севера она становится собственно русской и развивается «в основном на юге» (Там же. С. 43). Внешне близка к «южной теории» («Руси Аскольда», по М. Брайчевскому) современная концепция Г.С. Лебедева. Однако, по сути, этот ученый уравнивает ее и по степени развития, и по роли в сложении Древнерусского государства с Северной Русью — «Русью Рюрика», связывая оба эти образования с зонами хазарской и варяжской дани (Лебедев, 1994. С. 149). В этом аспекте положения Лебедева сближаются не с «южной теорией», а с концепцией «двоецентрия», в наиболее полном виде изложенной В.В. Мавродиным. Новым является гипотетично реконструируемый предшественник и Южной, и Северной Руси — «каганат Дира» (условно 838–859 гг.) «от Балтики до Черного моря» (Лебедев, 1994. С. 151).
Таким образом, невольно, но вполне логично этнотипологическая односторонность сближает внешне полностью противоположные концепции О. Прицака, Р. Пайпса, Б.А. Рыбакова и Л.Н. Гумилева.
Очевидно, что полностью сбрасывать со счетов концепции внешних воздействий, имеющие под собой определенную и источниковую, и методологическую базу, нельзя. Так, достаточно взвешенной выглядит новая теория В.Я. Петрухина о создании русами, пришедшими в Поднепровье с Севера, опорной базы формирующейся государственности в зоне бывшей «хазарской дани» (территориально ограниченной и имеющей свои археологически определимые рубежи), ставшей «внутренней Росией». Институт дани перешел к «руси» от хазар как бы по наследству. В связи с этим логично и допущение участия хазарских элементов (наряду с другими) в русских полиэтничных дружинах. Внешнее влияние здесь налицо, но опосредованное и адаптированное к своим потребностям.
Еще одной существенной альтернативой исключительно скандинавской «традиции» источника влияний явилось западное, германо-баварское направление (А.В. Назаренко). Развивая как высказывания А.П. Новосельцева (Новосельцев, 1991. С. 15) о зоне чешско-польского влияния, так и Й. Херрманна о ранних германо-русских контактах (Херрман, 1988. С. 164), А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 24–29; 1996а. С. 17) связывает эти отрывочные положения в целостную теорию об изначальном преобладании контактов славян Среднеднепровского региона именно с Центральной Европой и ее гегемоном — Восточнофранкским, затем Германским королевством, через Карпаты — Прагу — Верхний Дунай в Баварии (прежде всего Регенсбург). Отсюда шли прямые влияния на Русь (исследователь не разделяет ее и восточных славян)[56][57], вплоть до денежно-весового обращения (Назаренко, 1996а. С. 12–13; 19966). Впрочем, контакты Чехии с Русью, зафиксированные разного рода источниками, относятся к более позднему периоду — X в. На конец X в. как на время усиления значения западных торговых связей указывает и А.П. Моця (Моця, 1997. С. 9). Опираясь на предполагаемое заимствование древнерусского денежного счета в «Баварской восточной марке» «уже к рубежу IX–X вв.» (Назаренко, 1986. С. 77), этот автор намного удревняет существование устойчивых торговых связей между Русью и Германией. Впрочем, нумизматические источники (состав кладов, указывающий на изменение потоков восточного серебра, см.: Фомин, 1993. С. 78–79; 1995. С. 63–73), граффито на монетах, с 80-х гг. XX в. вводимых в научный оборот как новый вид источников (одна из последних комплексных работ: Нахапетян, Фомин, 1994), соотношение веса монет, обращавшихся на Руси, с весовыми единицами различных стран, находившихся с ней в торговых контактах (см., например: Прицак, 1998. С. 217–221), позволяют выявить и иные направления контактов, особенно алано-болгарское и хазарское (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 173–176; Мельникова, 1996. С. 26; Прицак, 1998. С. 217–22). Устанавливается также наличие локальных рынков внутри восточноевропейского пространства (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 176), допускается наличие собственного «варварского» монетного чекана и денежного обращения в отдельных его славянских регионах, северянско-вятичском, под хазарским влиянием прежде всего (Куза, 1981. С. 29, 38; Шинаков, Григорьев, 1990. С. 67; Зайцев, 1991. С. 111–113; 1992. С. 27–28).