В период господства в СССР (конец 30-х гг. — начало 60-х гг.) тенденциозно понимаемой марксистской (точнее, ленинско-сталинской) доктрины образования государства, в том числе и на Руси, явные отклонения от нее допускались (или существовали «полуподпольно») в трех, по нашему мнению, направлениях.

Направление 1. Вначале скрытая, а зачастую и имплицитная, восходящая к конкретному материалу, затем же (с середины 80-х гг.) и открытая апелляция к теориям зарубежной политической антропологии, или же самостоятельная разработка (в рамках прежде всего этнографии и африканистики) аналогичных концепций. Суть их — отсутствие прямой детерминированности образования классов и государства при взаимопереплетении социально-экономических и политических процессов; этапность политогенеза, ступенчатость государствообразования; допустимая полилинейность генезиса государства[41] с преобладанием разных линий (тенденций) развития не только в разных регионах мира с различными экономическими условиями, но и на разных ступенях политогенеза. Сторонников этого направления можно, в свою очередь, разделить на тех, кто выбирал в качестве опорной одну из основных зарубежных политико-антропологических теорий (например, африканист Н.Б. Кочакова — Г. Классена и П. Скальника, специалист по инкской цивилизации Ю.Е. Березкин — Р. Адамса и т. д.), и тех, кто, перерабатывая некоторые общие для разных теорий положения зарубежной политической антропологии (например, этапность по Э. Сервису, М. Фриду, Р. Карнейро) и пытаясь синтезировать их с нетрадиционным марксизмом, создавал (или делал такие попытки) свои схемы и модели политогенеза. Наиболее яркими представителями второго «ответвления» первого направления являются: создатель современной теории этноса Ю. В. Бромлей, африканисты О.С. Томановская, Л.Е. Куббель, Ю.М. Кобищанов, востоковед Л.С. Васильев. У последнего, впрочем, наиболее явно ощущается абсолютизация цивилизационно-ирригационного пути становления государственности (Стюард, Витфогель, отчасти Салинз и Адамс), что, возможно, диктовалось и спецификой изучаемого (прежде всего китайского) материала.

Направление 2 родилось и практически существовало в ходе второй дискуссии[42] об «азиатском способе производства» (середина 60-х гг.), прежде всего в среде востоковедов, философов и теоретиков истории. Конкретным толчком для нее послужила работа французского марксиста М. Годелье, переведенная на русский язык. Хотя эта дискуссия касалась скорее социально-экономических основ государства, чем его самого как целостного (или надстроечного, в плане специфики правящего класса и госаппарата) явления, тем не менее в ее ходе не могли не затрагиваться и последние вопросы.

Наиболее рациональным с этой точки зрения результатом дискуссии нам представляется выделение «большой феодальной формации» с многочисленными территориально-этапными вариантами и двумя крайними (типично «западный» и «восточный феодализм») полюсами притяжения. Между двумя крайними (по существу, «идеальными», в чистом виде не существующими моделями) находится множество переходных форм государственности, что, впрочем, прямо не постулировалось. Рабство присутствует почти повсеместно и в синхронном, и в диахронном аспектах в качестве уклада, но господствующим способом производства было лишь в Средиземноморье, да и то ограниченный период. При этом, как выяснилось в ходе дебатов, и чистому рабству предшествует так называемый «раннеклассовый» («раннефеодальный») период («кабальная формация», по Ю.И. Семенову), определяемый как переходная ступень между собственно родоплеменным обществом и органами управления, классовым строем и сложившимся государством. Наличие этого переходного периода признали все, и сторонники, и противники специфики Востока — «азиатского способа производства». Различия в терминах особой роли не играли, так как суть переходного состояния общества и государства описывалась, по существу, одинаково. Классический пример — интерпретация одинаковых фактов истории западноафриканского «королевства» Бенин: как последней стадии первобытности (Б.А. Дэвидсон), раннеклассового (борьба трех укладов — первобытности, рабовладения, феодализма) общества (И.Б. Кочакова, И.И. Потехин), «государственного феодализма» (А.А. Сванидзе, Ю.М. Кобищанов). При наличии разногласий о «типе» государства Бенин (в марксистском понимании «типа», то есть на стадиальном уровне), споров о форме государственности не возникало. Это самостоятельная ступень развития, а не заключительная фаза первобытного или начальная — классового общества. В зародыше в обществах и государствах переходного периода имелись все возможные классы, из которых в дальнейшем одерживал победу только один. В связи с этим, говорить о «раннефеодальном», «раннеполитарном» или «раннерабовладельческом»[43] государствах можно лишь с учетом тенденции, известной современным историкам, но не современникам событий.

Синхронистический, сравнительно-исторический, регионально-типологический подходы к «переходности» помогают без особого труда решать проблему обществ и государств на грани цивилизаций. Характерный пример — Византия, ряд стран Центральной и Восточной Европы, в которых непредвзятый анализ может выявить как специфически «западные» и «восточные», так и типологически «свои» переходные элементы государственности.

Направление 3 представлено медиевистами, начиная от С.В. Юшкова и А.И. Неусыхина, вводивших понятие «переходного периода» для европейского Средневековья. «Варварское», или «дофеодальное», государство С.В. Юшкова, базирующееся на конгломерате трех укладов (см. его работы 1946–1948 гг.), А.И. Неусыхин разделил в плане политического развития на два этапа. Это осевший на определенной территории союз племен и сменившее его «варварское королевство» с феодализмом в качестве «тенденции», наряду с другими укладами. Несколько позднее он делит второй этап на две части по виду основной социально-политической опоры королевской власти: на дружинников и бенефициариев. Развивая эти идеи, базировавшиеся на материалах «классического» франкского предфеодализма, для других регионов Европы, Н.Ф. Колесницкий, А.Р. Корсунский, А.Я. Гуревич, кроме выявления местной специфики «варварских королевств», более детально разработали и некоторые вопросы общего методологического характера. С разделения Западной и Центральной Европы на «синтезную» и «бессинтезную» зоны зарождается и «горизонтальная» типология государственности переходного периода (Корсунский, 1963), из которой затем логично проистек и конкретно-локальный метод исследования сложившихся феодальных государств, причем не только Европы, но и Азии (Люблинская, 1968; Гутнова, Удальцова, 1975; Гуревич, 1968).

Параллельно шло типологическое исследование пространства между «Востоком» и «Западом» — Византии и связанных с ней стран Балкан и Закавказья, в ходе которого была выделена «контактная», славянская по преимуществу, зона между «синтезным» и «бессинтезным» регионами, и определился третий тип генезиса феодального государства — бессинтезный, но «романский» (Грузия, Армения).

Началось выделение конкретных моделей развития и типа государственности, причем наиболее удачными оказались «окраинные» (для Европы) региональные — скандинавская, центрально— и восточноевропейская, балканская (включая Византию). Здесь следует отметить не только отечественных (В.Д. Королюк, М.Д. Лордкипанидзе, А.П. Каждан, Г.Г. Литаврин, Б.Н. Флоря, В.К. Ронин, З.В. Удальцова, Е.В. Гутнова, А.Я. Гуревич, А.А. Сванидзе и др.), но и зарубежных исследователей (по крайней мере, формально стоявших на марксистских позициях). Это и Г. Ловмяньский для Польши, Д. Тржештик, Й. Жемличка, Р. Марсина для Чехии и Центральной Европы, Е. Койчева, Н. Кочев, X. Матанов, В. Тыпкова-Заимова для Дунайской Болгарии и Балканского региона. В итоге достаточно аргументированно было обосновано существование «среднеевропейской модели» и наличие типологической связи Шведской, Поморской и отчасти Приморско-Хорватской моделей. Первая была разработана чехословацкими учеными Д. Тржештиком, Й. Жемличкой и Р. Маренной, а с перенесением отдельных ее элементов на восточнославянскую почву (и наоборот) соглашался Б.Н. Флоря. Последний вместе с А. Роговым проводил параллели между моделями второй группы. Первоначальное доминирование в качестве «государственного» элемента биэтничной Болгарии тюркской кочевой аристократии и протоболгар в целом и копирование правящей верхушкой этой страны византийской системы управления и атрибутов власти начала IX в. еще до принятия христианства было постулировано Е. Койчевой и Н. Кочевым.

Кроме «византийско-кочевнического» Юго-Востока, в Европе убедительно выделен иной культурно-исторический тип — Балтийское культурно-экономическое сообщество с его международными связями, викингским движением (не только в Скандинавии) и их четким материально-археологическим отражением — протогородами-виками с интернациональной культурой. В последнем случае свою роль сыграли не только советские, но и зарубежные ученые, в частности немецкий историк Й. Херрманн. Термин «балтийская культура» был употреблен им в 80-х гг., но описание скрытых за ним общих явлений было дано ранее. Параллельно в этом же ключе действовали российские специалисты: «русско-балтийское» «торгово-экономическое сообщество, объединенное судоходной торговлей» (Кирпичников, 1979. С. 98); «Балтийское культурное сообщество» (Лебедев, 1988. С. 47). По сути, в проблемном, а не терминологическом плане эти определения восходят к статье В.А. Булкина и Г.С. Лебедева «Гнёздово и Бирка» (Булкин, Лебедев, 1974. С. 12, 15–17), базировавшейся, как и чуть более позднее исследование В.Я. Петрухина и Т.А. Пушкиной (Петрухин, Пушкина, 1979. С. 111–112), на труде: Jankuhn, 1971.

Достаточно «модной» стала разной степени аргументированности констатация наличия связей и параллелей отдельных черт и явлений государственности и цивилизаций в целом в разных регионах и культурах мира. Отмечались элементы сходства как внешних, в том числе материальных, проявлений (тип храмов, города, монументальные регалии власти), так и форм государственности — «восточного» города-государства и деспотии[44]. Большинство же исследователей считало, что вышеуказанные черты сходства имеют не типологически-региональное, а стадиальное происхождение. В этом аспекте наиболее частым является отождествление с «варварскими королевствами» Европы как хронологически более поздних потестарных обществ Тропической Африки, так и намного более ранних, но синхростадиальных гомеровской Греции и царского Рима (Дэвидсон, 1975; Кочакова, 1986; Бондаренко, 1993) как обществ «предклассовых, дуалистичных» (Кочакова, 1986). Перспективным стало считаться применение термина «варварский» вообще ко всем государствам доцивилизационного уровня, проведенное для Сабейского ареала, сочетавшего две формы протогосударственности в одном социально-политическом организме (Коротаев, 1993). К выводам последнего (прежде всего политического) плана привел синтез обобщений по нескольким регионам мира африканиста-этнографа Л.Е. Куббеля. Взяв за исходную посылку трехчленную формулу признаков государства по Ф. Энгельсу[45], он, во-первых, вывел шкалу вертикальных детерминант «вождества — раннего государства — сформировавшегося государства»: отсутствие в первом из них всех признаков, наличие во втором одного-двух в разных регионально-типологических сочетаниях, и, наконец, последнее обязательно имеет все три признака (Куббель, 1988). Во-вторых, именно конкретное сочетание этих признаков на этапе «раннего государства» является одним из важнейших цивилизационно-культурно-этнических принципов классификации.

На базе как марксистского положения о нескольких путях государствообразования, так и сравнительно-типологического метода, развитого М. Вебером, выделившим на его основе особый европейский путь развития, основанный на протестантской этике, сначала слабо, а к началу 90-х гг. уже в качестве господствующего в историографии направления появляется идея бинарности политогенеза на этапе «ранних государств» и далее — вплоть до современных «демократических» и «тоталитарных» государств.

При формальном постулировании известной «триады» путей Л. Куббель все же резко отделяет государства-общины (в основном полисы) от «надобщинного варианта», куда включаются вместе и племена германцев, и «королевства» Тропической Африки, и «централизованные деспотии речных долин» (Куббель, 1988).

В настоящее время среди историков России, начинавших на методологической базе марксизма, «бинарная» концепция политогенеза наиболее последовательно постулируется китаеведом Л.С. Васильевым (Васильев, 1994).

В ходе определения специфики развития Востока и Черной Африки сначала имплицитно, а затем и концептуально оформилось представление о доклассовом государстве (как одной из его ранних, но равноправных форм), что, впрочем, не противоречило и взглядам Ф. Энгельса (но не К. Маркса и В.И. Ленина)[46]: «Более ранний и всеобщий путь классообразования — через монополизацию общественной должностной функции, чем через монополизацию средств производства» (Куббель, 1988). Это положение, с одной стороны, очень напоминает «римский» путь, по Ф. Энгельсу, а с другой — развитие через «стратифицированное общество» политической антропологии.

Этот положительный, по нашему мнению, результат — не конъюнктурное сближение, а начавшийся синтез положений зарубежной политической антропологии и творческого марксизма, в наиболее полном виде представленный к концу 1980-х гг. в потестарно-политической этнографии, был в дальнейшем излишне форсирован и вульгаризирован, но уже в другом, немарксистском, направлении. Впрочем, в одном и том же сборнике начала — середины 1990-х гг. могут встретиться и подобные, и все еще ортодоксально-марксистские взгляды[47].