В последних работах И.Я. Фроянова акцент от «городов-государств», обладавших таким элементом полисов, как суверенитет самоуправляемой общины, был смещен к общинам в целом (но обязательно городским), то есть произведен почти полный возврат к идеям XIX в.[58]

От Античности, в сравнении с которой и заключалась новизна концепции этого автора для советской историографии (совместно с А.Ю. Дворниченко, работы 1986 и 1988 гг.), «уцелело» рабовладение как преобладающая система эксплуатации и территориально-политическая разъединенность, раздробление суверенитета, но практически ушла ранее превалировавшая идея о политической форме города-государства как основной структурной единице государства уже в IX–X вв. В русской научной литературе это сравнение неоднократно проводилось с 70-х гг. XIX в. по 30-е гг. XX в. (М. Затыркевич, А. Никитинский, Н. Костомаров, Н. Кареев, Н. Рожков, Т. Ефименко, А. Пресняков), что и считается авторам возрождаемой теории одним из аргументов в пользу ее правильности (Фроянов, Дворниченко, 1986. С. 204–207).

В работе 1996 г. господствующей силой государства (точнее, «конгломерата племен») объявляется не князь с дружи — ной-«русью» и не город-государство Киев, а «Полянская община в целом». В определенной степени (по территориально-этнической организации управления, но не по определению его политико-социального уровня) это сближает его взгляды с концепцией Б.А. Рыбакова. Во втором же аспекте (уровень развития славянского общества) его взгляды близки из современных авторов Р. Пайпсу. Сам И.Я. Фроянов, впрочем, предпочитает возводить свои взгляды в этом вопросе к работам В.А. Пархоменко 20-х и С.В. Бахрушина 30-х гг. прошлого века. Однако и у того и у другого говорится (в цитируемых, кстати, самим И.Я. Фрояновым отрывках) не об отсутствии государственности вообще, а о государстве несформировавшемся, непрочном, с расплывчатыми и неустойчивыми границами и территорией, в крайнем случае — об отсутствии единого государства (Бахрушин, 1938. С. 95; Пархоменко, 1924. С. 209). Естественно, наличие хоть и непрочных, но уже государственных институтов отнюдь не равнозначно их полному отсутствию. Если ранее акцент делался все же на «переходном периоде», то в настоящее время — на первобытности, отсутствии государства (любого этапа) вплоть до конца X в.[59] Этим же временем И.Я. Фроянов считает возможным датировать начало разложения родовых отношений на Руси. Не подвергая критике в историографической главе сущность концепции Фроянова, позволим привести несколько замечаний по ее частным моментам.

1) Недостаточно обоснованной представляется абсолютизация исключительно духовного, сакрального элемента как внутри каждого из восточнославянских племен (общин, союзов племен), так и во взаимоотношениях между ними. И.Я. Фроянов сделал ссылки лишь на две работы по первобытности (Леви-Брюль, 1994; История первобытного общества, 1986), где этот фактор ставится на ведущее место. Однако первая работа специально посвящена лишь проблеме «сверхъестественного» в первобытном мышлении, что же касается второй, то здесь сакральный фактор упоминается наряду с другими. В любом случае даже из этих двух книг (что само по себе, конечно же, недостаточно) никак не следует категоричный вывод И.Я. Фроянова: «Присоединение земель побежденных к земельным владениям победителей… в силу сакральных причин… было попросту невозможно» (Фроянов, 1996. С. 499)[60]. Преувеличенное значение ритуально-мистического и престижно-психологического факторов для всей эпохи первобытности повсеместно звучит и в критике И.Я. Фрояновым взглядов Ю.М. Кобищанова о полифункциональности полюдья. Выборочно цитируя его же работу, Фроянов отбирает лишь те факты, которые свидетельствуют о сакральном характере полюдья. Звучит также обвинение Кобищанова и других этнографов (называется, впрочем, лишь один — В.А. Попов) в том, что они «не различают внешние поборы от внутренних сборов». Это положение не совсем верно, ибо у «классиков» позднесоветской этнографической теории (Ю.В. Бромлей, А.И. Першиц, Л.Е. Куббель) абсолютно четко различаются разные виды «эндоэксплуатации» и «экзоэксплуатации» (внутри этнопотестарных племен и между ними) (Бромлей, Першиц, 1984. С. 66; Куббель, 1988. С. 152).

2) К методологическим недостаткам работы можно отнести и то, что, по сути, весь период IX–X вв. у И.Я. Фроянова объединяется в один этап. В частности, это сказывается на статичной характеристике отношений между племенами, неизменности «политической» формы и социальной основы как последних, так и их объединения во главе с «Полянской общиной» на протяжении всего вышеуказанного периода. Своеобразным проявлением статичности, универсализации «по горизонтали» является отсутствие попыток уловить различия не только между восточнославянскими племенами, но и специфику по отношению к ним самой «Русской земли».

3) При критике построений таких историков, как Л.В. Черепнин и М.Б. Свердлов (идеологи «централизованной эксплуатации» и «государственного феодализма»), И.Я. Фроянов исходит не из оценки соответствия конкретных их положений состоянию Источниковой базы, а из их приверженности «одностороннему, сугубо классовому критерию». В то же время автор сам фактически связывает начало государственности в Древней Руси с «завязыванием процесса формирования холопства как сословия или класса…», начиная и то и другое с конца X — начала XI в. В данном аспекте с И.Я. Фрояновым солидарна и автор работы о сельской общине Л.В. Данилова (Данилова, 1994. С. 133).

4) Концептуальное значение у автора имеет момент о принципиальном различии даней и полюдья. Возможно, это и так, но вот Константин Багрянородный, которого вряд ли можно заподозрить в «несовременности» описываемым реалиям или некомпетентности, недобросовестности, нехватке информаторов и политической предвзятости (работа «Об управлении империей» писалась им как инструкция для сына), однозначно соединяет их. Для сомнений в сообщениях такого рода источников нужны очень весомые основания. Однако И.Я. Фроянов пишет так: «…в этих сведениях… смешаны два древних сбора, различные по сути, — полюдье и дань. Трудно сказать, кто тут повинен: Константин или его информатор. Но, узнав о хождении русов за данью и в полюдье, кто-то из них не сумел различить два разнородных явления и слил их воедино, посеяв у позднейших историков иллюзию тождества полюдья и дани, от чего они, к сожалению, не избавились до сих пор» (Фроянов, 1996. С. 477). Об этом методе говорил еще В.О. Ключевский, критикуя историков-«патриотов», отвергавших «варяжскую» легенду» в контексте ПВЛ: они «вступили в полемику с летописцем… и хотят не только доказать, что он написал неверно, но и указать ему, что он должен был написать» (Ключевский, 1989. С. 143).

Столь подробный анализ последней крупной работы И.Я. Фроянова связан с тем, что в свое время его творчество, по сути, стало началом «переходного периода» в позднесоветской историографии Киевской Руси. Его выводы об отсутствии классов и особой форме государственности, сравнимой с полисами Античности, отличались новизной для советской научной мысли, — по крайней мере, для историков-русистов (как уже говорилось, у медиевистов, востоковедов и этнографов ситуация была иной). Собственно, наши многочисленные критические замечания в адрес книги 1996 г. касаются не столько самой концепции ее автора, сколько его методики (выборочность примеров и статика описания) и порою способов ведения полемики с оппонентами[61]. Если И.Я. Фрояновым, по существу, отрицается этапность процесса образования Древнерусского государства (им выделяется лишь одна принципиальная грань — правление Владимира Святого, до которого была «первобытность», а после него «варварское государство» просуществовало в неизменном виде вплоть до татаро-монгольского нашествия), то в настоящее время выделяется группа историков, делающая упор именно на этапности. Гносеологически их взгляды восходят, на первый взгляд, к «четырех этапным» концепциям И.П. Шаскольского (Шаскольский, 1972а, б) и В.В. Мавродина (Мавродин, 19716).

Отчасти эта стадиальная (диахронная) классификация была одобрена, воспринята и развита М.Б. Свердловым с использованием опыта В.Д. Королюка в данной сфере. Отличие в том, что М.Б. Свердлов основное внимание уделяет процессу становления не государственности, а феодальных отношений[62] в широком смысле слова. Общей чертой «большого феодализма» как общественного строя Свердлов в настоящее время считает «основание» его «на неземельных и земельных феодах — рентах как форме обеспечения за вассальную службу и на взимании разных видов ренты в господском хозяйстве» (Свердлов, 1998. С. 104). В горизонтальной (региональной) классификации феодализма он следует в основном подразделению Европы на разные по типу синтезные, бессинтезные и контактные зоны, выделенные медиевистами и славистами В.Д. Королюком и А.П. Новосельцевым. Сам М.Б. Свердлов считает возможным выделить славянскую модель, распространяя на нее в основном дефиниции «государственного феодализма» с верховной земельной собственностью государства на землю, «фьефами — деньгами» и «фьефами — должностями», позднее (на втором этапе) подкрепленной «податной системой». Лично свободные производители, вероятно, попадают в зависимость «к владельцам фьефов — полным земельным собственникам на переходной стадии от раннего к развитому феодализму» (Свердлов, 1993. С. 69). Еще позднее (четвертый этап) формируется условная земельная собственность. Исключения из «славянской модели» допускаются лишь для Великой Моравии и Хорватии (балканской) «вследствие развития частной собственности на землю в результате славяно-германского и славяно-позднеримского синтеза» (Там же. С. 70).

Сравнительно-типологический анализ является тем новым, что внес в свою теорию «государственного феодализма» М.Б. Свердлов после работ 1980-х гг. В них ученый как бы наметил программу своих дальнейших исследований именно в этом направлении: «Последовательное сравнение восточнославянских общественных структур с южно— и западнославянскими является темой специального исследования» (Свердлов, 1983. С. 30). Таких сравнительных работ появилось немного, в основном по такому элементу «среднеевропейской модели», как служебная организация (Флоря, 1987 а; Кучкин, 1993). Однако сам принцип сравнений (по этническому признаку) представляется нам далеко не бесспорным. Упомянем хотя бы отмеченное Б.Н. Флорей и В.К. Рониным сходство славянского Поморья и отчасти Хорватии с синхростадиальной Швецией, но их отличие от славянских же держав «центральноевропейского типа».

Если научные интересы В.Я. Петрухина, считая примерно со статьи 1987 г., начали с русско-скандинавских связей и аналогий государственного развития смещаться в сторону Южной Руси и Хазарского каганата, то Е.А. Мельникова продолжает сохранять верность традиционной тематике, но на новом методологическом уровне. Используя терминологию политической (в ее статье — социальной) антропологии, она определяет «племенные княжения», возникающие на базе «этносоциальных племен», как «догосударственные потестарно-политические структуры — „вождийства“, стоящие над ранжированным обществом». Первой ступенью государственности на Руси Е.А. Мельникова считает конфедерации племен, среди которых ведущую роль в образовании единого государства играла «Северная» (Мельникова, 1993). В социальном плане им соответствует «стратифицированное общество», в политическом — «раннее государство» «дружинной формы» (Там же). Применение подобной классификации представляется нам вполне приемлемым для древнерусских реалий и является, по сути, первой попыткой такого рода среди специалистов по истории Руси. Вместе с тем Е.А. Мельникову можно считать в этом аспекте и преемницей «процессуалистов» отечественной историографии (В.В. Мавродина, И.П. Шаскольского, М.Б. Свердлова), не искавших обоснование своих периодизаций в зарубежной антропологической науке.

Достаточно четким манифестом «этапности» и полилинейности процесса политогенеза в отечественной русистике можно считать положения Е.А. Мельниковой, с которыми мы отчасти солидаризируемся: «Переход от первобытного (эгалитарного) общества к стратифицированному, на позднем этапе — с государственным политическим устройством, является длительным процессом и состоит из ряда этапов, социально-экономическая сущность которых неопределима в терминах формационной схемы. Вместе с тем конкретные формы, в которых протекал этот переход в различных регионах мира, существенно разнились, в первую очередь — в зависимости от соотношения основных факторов, стимулировавших развитие общества: природных условий, определявших возможности интенсификации хозяйственной деятельности; воздействия более развитых обществ; перспективности внешней экспансии и вообще военной активности; условий для широкого обмена, а затем и крупномасштабной торговли» (Мельникова, 1995. С. 23). В то же время в перечислении конкретных форм вождеств она ограничивается констатацией наличия «теократии» (по Э. Сервису) и «военных по преимуществу… потестарных структур» (Там же).

Имеющиеся материалы позволяют говорить о гораздо большем разнообразии как форм «вождеств», так и механизмов[63] их перехода к ранним государствам. Кроме того, лишь с очень большой натяжкой (по сути, во всем «дополняя» источники) можно отнести «Северную конфедерацию племен» к тому этапу государствообразования, который соответствует понятию «раннее государство» зарубежной политической антропологии и отечественной потестарно-политической этнографии (этнологии). В частности, одним из обязательных его признаков является кодифицированное государством право, единственное косвенное доказательство наличия которого Е.А. Мельникова видит в самом заключении «ряда» — договора с варягами.

Вопрос об адекватности друг другу «военного» вообще и «дружинного» в частности государств также является спорным (как и «дружинный тип» «Северной конфедерации») и будет рассмотрен нами после анализа взглядов другого, отчасти опирающегося на положения политической антропологии, современного «этаписта» — Н.Ф. Котляра, а также, возможно, первого в советской историографии апологета дружинного характера Древнерусского государства во все периоды его существования — А.А. Горского.

Украинский исследователь, наиболее, пожалуй, близкий по взглядам московскому историку Е.А. Мельниковой (во всяком случае, явно относящийся к тому же научному направлению и по подходу к вопросам методологии, и концептуально), Н.Ф. Котляр традиционно критикует два полюса советской историографии — «грековцев» и «фрояновцев». Первых — за социологизм и догматизм, удревнение феодальных отношений на Руси (и у «всех славян») до VI–VII вв., второго — за архаизацию социально-политического строя последней, родоплеменного даже в X–XI вв., и (как и М.Б. Свердлов) за отсутствие анализа его динамики. При этом критика функциональной зависимости появления классов и государства явно запоздала (ранее она уже присутствовала у советских медиевистов, востоковедов, этнографов-африканистов и этнологов-теоретиков), да и в самом марксизме (у Ф. Энгельса) эта тесная увязка первоначально отсутствовала. По сути, данный аспект «грековской» концепции образования Древнерусского государства был признан устаревшим еще в отечественной русистике конца 70-х — начала 80-х гг. XX в., и эта мысль проводилась не только в работах И.Я. Фроянова. Концепция «государственного феодализма» (М.Б. Свердлов, Б.А. Рыбаков, В.Г. Абрамович, А.А. Горский и др.), как и введение «дофеодального» и «раннефеодального» периодов в медиевистике, являлись попытками преодолеть очевидное по источникам противоречие между явным отсутствием классов, но наличием государства на Руси X–XI вв. Кроме того, Н.Ф. Котляр излишне «льстит» И.Я. Фроянову, приписывая ему и используемой последним марксистской социально-экономической литературе 80-х гг. XX в. известную энгельсовскую триаду признаков государства (территориальное деление, публичная власть, налоги) (Котляр, 1995. С. 40).

Классификация Н.Ф. Котляра этапов государствообразования конца IX — начала XI в. (после «Северной конфедерации») достаточно противоречива. С одной стороны, он распространяет на всю Русь термин «дружинное государство», применяемый Е.А. Мельниковой для этого первичного, по ее мнению, государственного образования, и относит его ко всему периоду IX–X вв. как неизменную в этих рамках форму государственности. С другой стороны, он четко делит этот период на два принципиальных этапа — до и после середины X в. (реформ Ольги). В выделении этой принципиальной грани он особенно близок М.Б. Свердлову, не признававшему дружинный характер государства (как А.А. Горский). То, что было до этого и образовалось путем слияния уже существовавшего на Юге в середине IX в. восточнославянского государства (форма его не указана) с пришедшей с Севера новой (варяжской) династией Олега (вопрос о происхождении Аскольда и Дира в одном случае решается в пользу «варяжской легенды», в другом — «Полянской»), названо «надплеменным государством», «федерацией княжеств». То, что получилось после начавшегося при Ольге и завершившегося при Владимире «огосударствления земель племенных княжений»[64], хотя и осторожно, все же названо «феодальным» государством.

Противоречит как большинству политико-антропологических теорий, так и большей части линий политогенеза (кроме кочевнической и через торговые города-государства) положение Н.Ф. Котляра о ведущей роли возникающей частной собственности «при переходе от союзов племен к племенным княжениям, то есть „вождествам“» (так, в отличие от Е.А. Мельниковой, переводит он термин «chiefdom»). Причина этого в неправильно интерпретированном положении М. Фрида и Э. Сервиса о стратифицированном обществе и вождестве. Разные «доступ к жизненным ресурсам» и «доступ к распределению» отнюдь не были вызваны, по мнению этих авторов, «возникающей частной собственностью» на средства производства, а зависели от места, роли и значения выполняемой функции в системе управления. Не «система распределения ресурсов» — причина той или иной формы «политической системы», а наоборот[65].

Критикуя догматический марксизм, Н.Ф. Котляр тем не менее вполне сохраняет именно его представления о функциональном соотношении «экономики и политики». Исследователь, хотя не очень последовательно методологически и не очень четко (и противоречиво) типологически, все же остается одним из немногих историков-русистов, пытающихся внедрить достижения политической антропологии и потестарно-политической этнографии, а также (впрочем, достаточно выборочно) сравнительно-исторический метод в процесс изучения генезиса государственности на Руси.

А.А. Горский, ранее всех поднявший в советской историографии вопрос о роли дружины в политической системе Древнерусского государства, не заканчивает, как Н.Ф. Котляр (Котляр, 1995. С. 47), период «дружинной формы» эпохой Владимира Святого, а доводит его, как и ранее (Горский, 1989. С. 87), до эпохи феодальной раздробленности. Но главное различие между ним, с одной стороны, и Е.А. Мельниковой и Н.Ф. Котляром — с другой, не в сроках существования «дружинного государства», а в понимании его сущности и главное — в ведущей функции. По Горскому, дружина — институт, структура государственного управления, присущая обществам «государственного феодализма» (генезиса феодализма, раннего феодализма), и главный источник «иерархической системы собственности, свойственной развитому феодализму», переход к которой начался в конце XI в., а завершился в начале XIII в. (Горский, 1989. С. 8).

Е.А. Мельникова считает дружину институтом и главным органом управления зарождающегося государства, призванным потеснить «родовую знать, носительницу „центробежных тенденций“, противостоящую центральной власти» (Мельникова, 1995. С. 22). С ней согласен и Н.Ф. Котляр, но, как и в остальном, не очень последовательно. Так, указывая на главную «государствообразующую» (Котляр, 1995. С. 46) функцию дружины, в том числе и в борьбе с сепаратизмом племенных князей и родовой аристократии, он в то же время говорит о возможности их «временного, номинального» зачисления в великокняжескую дружину времен Олега и Игоря и даже включения их в «ее привилегированную верхушку» (Котляр, 1995. С. 45).