А) Роль оборонительных войн

Этот подтип военных механизмов (оборонительные войны, подтип 3) стал единственным среди них и на какое-то время (после 992 г.) — главным фактором развития и консолидации данного государства, ведущей функцией власти, идеологическим оправданием ее усиления.

Русско-печенежские отношения были напряженными все 80-е гг., о чем свидетельствует сообщение ПВЛ о Варяжко, воеводе Ярополка, который «многа воева Владимира с Печенеги» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25) и (под 988 г.) «бе бо рать от Печенег» (Там же. Л. 42). Однако печенежская опасность еще не приобрела тогда угрожающих масштабов, не мешала Владимиру решать задачи внутренней и внешней политики, уводить войска в дальние походы. Столкновения с печенегами были («и бе бо воююся с ними»), но успешные для русских («…и одоляя их», см.: Там же). Во многом этому способствовали сооруженные в рекордно короткие сроки (наиболее вероятно, в 986 (988)–991 гг.) оборонительные линии по Стугне и Суде (Довженок, 1968; Кучера, Иванченко, 1987; Моргунов, 1996). В качестве тыловых баз концентрации войск использовались, скорее всего, возникший спонтанно «дружинный лагерь» близ Леплявы на Левобережье и специально построенный Белгород к западу от Киева. В конструкции валов последнего, ядро которых сооружено из кирпича-сырца (Древняя Русь: город… 1985. С. 67), ощущается участие византийских архитекторов и фортификаторов.

В Левенке под Стародубом один из валов также содержит глинобитные конструкции (Шинаков, 1987а; 1995а. С. 157), хотя планировка укреплений и их общее устройство, как уже говорилось, больше ассоциируются с датскими «лагерями викингов» (Шинаков, 1985. С. 317). Влияние «греческих» специалистов видно и в общей организации обороны — жесткой, но эшелонированной в глубину, опирающейся на возможность получения резервов как из отдельных ее пунктов, так и из тыловых лагерей типа Леплявы и Белгорода. Идея же реконструкции «Змиевых валов» может восходить как к датским линиям, восстановленным современником Владимира Харальдом Синезубым, так и (в более отдаленной ретроспекции) к римскому лимесу. В организации постоянных гарнизонов, снабжении войск, «военных поселенцев»[226] типа акритов вполне мог использоваться византийский опыт. Четко бинарная организация русской обороны также имеет в основе линию р. Днепр, но и может испытывать влияние известного русским (ПСРЛ. Т. 1. Л. 10) деления византийской полевой армии на «войска Востока», с одной стороны, «Македонии и Фракии» — с другой. Впрочем, наблюдаются и аналогии с Норвегией середины X в. Здесь, как и в русском случае, врагами вначале были «свои» на службе у «чужих» (сыновья неудачливого претендента на престол Эйрика Кровавая Секира, погибшего в Англии, нашли убежище и военную помощь у конунга Дании). Для предупреждения об их набегах и сборе войск создавалась система световых сигналов (Снорри Стурлусон, 1980. С. 78–79). Идею создания такой же системы оповещения вдоль Днепра вплоть до Киева (Рыбаков, 1965. С. 33; Довженок, 1968. С. 39–41) вполне можно приписать Олаву Трюггвасону, чей отец вместе с конунгом Хаконом Добрым участвовал в ее создании в Норвегии. Сам Олав, правда, мог стоять только у истоков ее непосредственной организации, так как покинул двор Владимира самое позднее в 986–987 гг. (Джаксон, 1994. С. 118), а то и (по контексту «Саги» о нем) гораздо раньше (Снорри Стурлусон, 1980. С. 111–112). Кстати, последняя прямо называет Олава одним из «военачальников» Владимира, располагавшим собственной «дружиной» и участвовавшим в «битвах» именно по «защите своей страны» (Там же. С. ПО).

Что касается неудержимого натиска печенегов, обошедших в 992 г. через «степной коридор» к северу от Суды Посульскую линию обороны[227] и остановленных лишь в районе Переяславля на Трубеже, а в 997 г. даже осадивших центр правобережного сектора обороны — Белгород (ПСРЛ. Т. 1. Л. 44), то ему необходимо найти объяснение. Это не обычные грабительские набеги отдельных орд, а чуть ли не целенаправленное наступление («бе бо рать велика без перестали», см.: Там же), показавшее недостаточность ранее подготовленной обороны (в 997 г. Владимир отправился «за верховние вой на Печенеги» в Новгород, см.: Там же). Кстати, наверняка именно из-за неучастия новгородского ополчения («воев») норвежскому ярлу-изгою Эйрику со шведской помощью и удалось в 997 г. взять Ладогу.

Вряд ли случайна связь последней «объединительной» (хорватской) войны и первой, конкретно названной «оборонительной» («переяславской») в одной летописной статье 992 г. Сыграл свою роль, вероятно, и фактический «раздел» Причерноморья между Русью и Византией без участия печенегов. Не последнюю роль могли сыграть и совместные действия войск Владимира с торками в 985 г. Последние являлись для печенегов главным и, как это бывает внутри кочевого общества, самым безжалостным врагом. Торческое давление естественным образом подталкивало печенегов, однако в описываемый период еще не имело массового характера, приобретя характер нашествия лишь после 1015 г. (Плетнева, 1990. С. 22, 24), когда заставило печенегов штурмовать византийские пограничные укрепления на Дунае в 1028 г. (Михаил Пселл, 1978. С. 18, 266) и стены Киева в 1034–1036 гг. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 51; Т. 2. Л. 56–56 об.). Но без внешней причины непонятна измена кочевников своей обычной тактике — коротким неожиданным наездам с грабительскими целями. Что могло заставить бросаться на штурм пограничных линий, осаждать главную военную крепость, искать столкновения с основными русскими силами? Вряд ли «воинственность» и жажда добычи. Традиционно, по опыту, стимулом могло служить византийское золото либо какие-то действия русских, ставящие под угрозу жизненно важные интересы всех печенегов.

Византия, занятая в Болгарии, могла быть заинтересована в нейтрализации печенежских действий в Крыму и на дунайской границе. Против Руси она ничего не имела, возможен даже союзный договор и помощь фортификаторов в укреплении русской степной границы. Но вот в постоянной «занятости» печенегами, в попытках ее преодоления интерес был, дабы предотвратить их использование против Византии комитопулами Западной Болгарии.

Русь была опасна прежде всего для только что пришедшего к власти Болеслава Храброго, лелеявшего широкомасштабные захватнические планы. Присоединение Белой Хорватии к Руси в 992 г., была ли она до этого независимым княжеством или находилась под «протекторатом» Пражского или Зличанского княжеств, уводило ее буквально из-под носа у Болеслава, расширившего свои владения за счет Краковской земли. Последний, конечно, не в силах был самостоятельно подкупить печенегов или повлиять на них с «политической» точки зрения, но в этот период он действовал в союзе с Германской империей, а последняя имела зафиксированные источниками (хотя и более поздние) контакты с печенегами (миссия Бруно Кверфуртского в 1008 г.) (Назаренко, 1996а. С. 32). Болеслав мог попытаться воздействовать на печенегов через своего зятя и союзника Святополка Туровского, имевшего хорошие отношения с некоторыми печенежскими ханами, — но тоже позднее. Кроме того, и Болеслав, и Германия имели общие интересы, но в конце X в. совсем в ином регионе: в землях восставших в 983 г., после смерти Оттона II, полабских славян. Опасаться же вмешательства Владимира на стороне последних или даже Чехии, вряд ли сохранившей союз с Русью после «аннексии» ею Карпатской Хорватии, не приходилось. Нейтрализация Руси как потенциального союзника Дании также потеряла актуальность. Последняя могла не опасаться германского вторжения из-за славянского восстания на их пограничье и восстановления дружественного Дании Вендского (Ободритского?) княжества («Сага о йомсвикингах», «Сага об Олаве Трюггвасоне»). Сам же Свейн Вилобородый в 90-х гг. имел интересы уже не в Поморье и Прибалтике, где он мог быть хотя бы отчасти заинтересован в содействии Руси, а в Англии и Норвегии. В последней же утвердился бывший соратник Владимира — Олав Трюггвасон, являвшийся врагом (после 995 г.) и для Свейна Датского, и для Олава Шведского. В итоге последний охотно поддержал норвежских изгнанников, напавших в 997 г. на Ладогу. Но все эти события на Балтике могли отрицательно сказаться на обороне южных рубежей Руси лишь в плане ограничения притока варягов. Действительно, ПВЛ ни разу их в этот период не упоминает, хотя в статье 997 г. об обращении Владимира за помощью на Север могла бы (по аналогии, например, с событиями 1034–1036 гг., где их активное участие в борьбе с печенегами же отмечено). Однако это ни в коей мере не означает заинтересованности ни одной из скандинавских стран в натравливании печенегов на Русь, хотя действия норвежских изгоев под Ладогой и печенегов под Белгородом в 997 г. выглядят на удивление согласованными.

Остается одно направление — к югу от Карпат, где границы державы Владимира вышли к подчиненной венграм Словакии и Трансильвании. Однако ни о каких планах экспансии Древней Руси в этом направлении в источниках не содержится ни малейшего намека, что, кстати, и неудивительно в свете предполагаемой «доктрины» Владимира по восстановлению границ времен Игоря. Сами же Геза и Иштван в это время готовили дипломатическую почву на Западе в преддверии борьбы с мадьярской военно-родовой аристократией (Жемличка, Марсина, 1991. С. 180–182). Их вряд ли заботили вопросы расширения или сохранения территориальных рамок еще не устоявшегося и сложносоставного Венгерского «государства», если только Владимир с какой-то целью не собирался установить отношений с кем-либо из местных «племенных» князей, что маловероятно. По этим же причинам нереален русско-венгерский союз антипеченежской направленности. Остается одно: продвижение русских на те территории, где пытались закрепиться и печенеги. После присоединения Хорватии открывался путь вниз по Пруту, Днестру и Южному Бугу к землям, хотя и формально, но входившим в державу Олега и Игоря, тиверцев и уличей. Именно здесь могли скреститься интересы Руси и не менее трех из восьми печенежских «фем» (Гиазихопон, Нижняя Гила, Иавдиертим) (Константин Багрянородный, 1991. С. 157). По данным археологии, славяне удерживались на Днестре, по крайней мере, до середины XI в. (Седов, 1982. С. 130), а то и позднее, но уже именно в «киевских», а не местных крепостях (Русанова, Тимощук, 1977. С. 74–81; Винокур, Тимощук, 1977. С. 73–80). Продвижение русских на юг по этому коридору могло сомкнуть границы Руси, Первого Болгарского царства или Византии в низовьях Прута и Дуная, что грозило непредсказуемыми последствиями как для последней (в свете ее борьбы с Болгарией), так и для печенегов, закрывая им в случае чего выход из причерноморского «мешка» через Добруджу, особенно в связи с достоверно существовавшими русско-торческими контактами.

Безусловно, это — гипотеза, причем пока абсолютно «открытая», но она хотя бы отчасти объясняет заинтересованность и Византии, и самих печенегов в давлении на русские границы. Со времен Святослава прошло не так много времени, призрак Переяславца на Дунае как столицы его «империи» был еще жив в умах василевсов. Особенно если при этом были, хотя и гипотетичные, перспективы смыкания болгаро-германского с допускаемым в историографии германо-русским союзом 991–992 гг. (Ludat, 1968. S. 44; Liibke, 1989). А.В. Назаренко отрицает его возможность, исходя не только из Источниковых, но и политических соображений (Назаренко, 1994. С. 134), однако никто и не говорит о реальной ценности союза. После изгнания Болеславом мачехи Оды и двух ее сыновей (Титмар Мерзебургский, 2005. Гл. IV, 58) угроза такого сближения Германии с чуть ли не главным и сильным врагом Польши на востоке могла подействовать на только что занявшего престол князя отрезвляюще. В этом же контексте он мог воспринять действия русских войск в Карпатах. Царьград, в свою очередь, мог истолковать явно демонстративные, если они вообще имели место, дипломатические демарши Оттона III в превратном смысле (в плане сближения Владимира с «латинством») и попытаться заранее нейтрализовать его в аспекте возможной помощи «комитопулам» Болгарии. Выход же русских к «Белобережью» (доступ куда им специальной статьей закрывал договор 944 г.) и устью Дуная, да еще по суше, минуя и печенежские степи, и море, где все еще господствовал византийский флот, был вряд ли по душе Василию и Константину, несмотря даже на возможные перспективы совместной борьбы с печенегами, особенно в Крыму[228]. Наоборот, действия воинов «фемы» Харавои (Константин Багрянородный, 1991. С. 157), а скорее всего, и других печенежских орд, как обозленных, так и использовавших последствия хорватской войны Владимира в 992 г., безусловно, отвлекали печенегов от разорения окрестностей Херсонеса и «Климатов». Печенеги, конечно, воспользовались отсутствием князя и дружины (он был в земле хорватов) и удар нанесли по центру русской обороны Правобережья, главной крепости и «дружинному лагерю» Белгороду, только что перестроенному и, возможно, не с полным гарнизоном. Вероятно, на такой шаг могли решиться все четыре правобережных орды, в том числе и соседи уличей и тиверцев, а не только «фема» Харавои, ближняя к «Росии». Каковы бы ни были причины натиска большинства печенежских орд (лишь две-три из восьми могли быть скованы гузами — торками и отчасти аланами), он породил к жизни такой механизм укрепления власти, как оборонительные войны. Именно этот вид данного подтипа механизмов ускоряет и служит главным фактором консолидации уже созданного, особенно в дружинной форме, государства. С другой стороны, он в некоторых аспектах тормозит внутренний политогенез, сосредоточивая не только военные, но и на какое-то время все виды функций государства в руках дружины. Главный вопрос здесь — не столько источники, сколько методы ее комплектования и средства содержания.

В отличие от Святослава Владимир располагал практически неограниченными людскими ресурсами. Однако он не мог воспользоваться бывшими «племенными» ополчениями, находившимися на самообеспечении, как в силу характера только что завершенного объединения племен, так и их малой пригодности в военном отношении для борьбы с кочевниками (исключение составляли новгородские, «верховные вой»). О замене «племенного» ополчения территориальным, типа того, когда «каждый ярл должен был поставлять конунгу 60 воинов, а каждый херсир — 20» («Сага о Харальде Прекрасноволосом». Снорри Стурлусон, 1980. С. 44), данных нет, если не считать личных дружин из «отроков» у некоторых воевод (Свенельд) в более ранний период. Еще менее вероятна система типа «корабельных округов»: «Было определено, сколько кораблей и какой величины должен выставить каждый фюльк в случае всенародного ополчения, а ополчение должно было собираться, когда чужеземное войско вторгалось в страну» («Сага о Хаконе Добром». Там же. С. 78). Возможно, в этом плане на Руси сработал принцип, отмеченный и для Свеаланда: «Он (Ингьяльд) увидел, что войско, собранное им в землях, которые он подчинил силой, не будет ему верным» (Там же. С. 32). Отсюда и исключение для новгородцев, добровольно, по «ряду», подчинившихся Рюриковичам.

С варягами и гридями (бывшими hirdmenn’ами) дело было сложным. В 980 г. Владимир сам спровадил большую их часть в Византию без оплаты, а затем предпринял репрессии против варягов-христиан. Не способствовало их притоку на Русь и создание (кстати, с помощью того же Владимира, после событий 980 или 987–988 гг.) гвардии «варангов» при дворе василевса, служба в которой была и престижнее, и выгоднее, да и безопаснее, чем на печенежских рубежах. Не исключен и вариант самовольного, по приглашению василевсов после разгрома Варды Фоки под Авидосом, но без разрешения Владимира, перехода на службу империи «отряда отборных тавроскифских воинов» и «других чужеземцев», которых до этого Василий II уже «задержал у себя» (Михаил Пселл, 1978. С. 10). Упомянем еще раз как о внутрискандинавских, так и лежащих в плоскости русско-скандинавских отношений причинах, ограничивших приток варягов именно в конце 80-х — 90-х гг. X в. Добавим уход отряда Олава Трюггвасона — и получим причину умолчания ПВЛ об участии варягов в отражении печенежских нашествий 90-х гг. X в. Кроме того, варяги были идеальной силой для внутренних скоротечных или прибыльных завоевательных войн. Но при долгой, постоянной, нудной, не обещающей добычи пограничной службе на первое место вставал вопрос об источниках их снабжения, весьма дорогостоящего (см., например: Шинаков, 1995а; размеры платы указаны в «Эймундовой саге»: Джаксон, 1994. С. 107–108). Это уже не могла быть контрибуция и добыча. Кроме того, варяги не могли выставить конницу, столь необходимую для оперативной борьбы со степняками, да и сами они вряд ли были заинтересованы в подобной службе.

Собственно великокняжеская дружина — «русь» — составила поэтому основу «большой», «государственной» дружины, увеличившись численно, видимо, в несколько раз. К этому времени отпало, возможно, главное препятствие для комплектации «большой дружины» из «отечественных» кадров: полное господство родовых связей и малое количество изгоев. Как и во многих других странах, особенно в Византии, благодатным исходным материалом служила плененная при объединительных войнах военно-родовая аристократия — «лучшие мужи», дружины, в том числе и конные, южных племен (о наличии таковой в Хордабе говорил еще Ибн Русте). Для потерявшей власть на местах родовой аристократии включение в военно-дружинную верхушку «имперского», «федерального» уровня отчасти примиряло ее с великим князем, было престижно и даже… выгодно (см.: Снорри Стурлусон, 1960. С. 44). В Польше, вероятно, именно этот источник был главным для «большой дружины», аристократической по происхождению. В Скандинавии, как и на Руси, на первом месте стоял иной принцип отбора: «Харальд конунг брал в свою дружину только тех, кто выделялся силой и храбростью и был во всем искусен» (Там же. С. 46). В нее (дружину Олава Трюггвасона) брались как изнутри страны, так и из других стран «самые сильные и храбрые» (Там же. С. 158). В этом случае главным был уже вопрос не платы, а воинского снаряжения: если сильный и храбрый человек не был богатым или профессиональным (наследственным) воином, то перед вступлением в дружину его вооружал князь (конунг). Отчасти на этот вопрос отвечает единственное сообщение ПВЛ о правовой стороне деятельности Владимира: «Володимер же отверг виры, начал казнити разбойников [по византийско-христианскому и славянскому, но не скандинавскому и „русскому“, по восточным источникам, образцу. — Е. Ш.] и реша епископы и старцы [но не дружина. — Е. Ш] рать многа, если уж брать виру — то на оружии и на кони» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 43 об.). Это напоминает специальную подать на содержание дружины в Польше — «сторожу» («Великая хроника»… 1987. С. 67), но та бралась деньгами. Здесь же речь идет о централизованном снабжении дружины оружием, вероятно, еще в условиях отсутствия постоянно работающей только на нее «служебной организации» (институт тысяцких, который В. А. Кучкин (Кучкин, 1993) связывает с этой организацией, зафиксирован лишь с 60–80-х гг. XI в.). Однако связь тысячного деления даже этого и последующего времен со «служебной организацией» остается проблематичной. Что касается достоверных (письменных и топонимических) свидетельств о наличии последней, то они относятся только к концу XV — началу XVI в. и территории Великого княжества Литовского, куда она могла проникнуть из Польши в XIV в. (Любавский, 1982. С. 323–324) и Московского государства (Горский, 1960. С. 183–184). Б.Н. Флоря считает, что это — не новообразования под чужим влиянием, а «реликты» «служебной организации», сохранившиеся у восточных славян позднее, чем у западных, но возникшие, следовательно, одновременно, в рамках схожих форм государственности с «системой централизованной эксплуатации» (Флоря, 1987. C. 146, 150).

Материалы Среднего Подесенья дают доказательства путем сопоставления письменных, археологических и топонимических источников в пользу наличия такой организации и ее топографическо-функциональной связи с княжеским селом Рогов, упомянутым под 1194 г. (ПСРЛ. Т. 2. Л. 235; Поляков, Шинаков, 1997. С. 119–122). Однако хронологическая привязка топонима (деревня Бобрик) и достоверного села Рогов к небольшому кольцевому городищу и обширному селищу древнерусского времени затруднена из-за археологической неизученности первого и отсутствия письменных данных о втором. Топоним может относиться и к периоду Великого княжества Литовского, а то и Московского государства.

Косвенно могут свидетельствовать о наличии «служебной организации» названия Бобровницы и Бортницы в «Уставной грамоте» Ростислава Смоленского 1136 г., однако этому противоречит факт взимания с этих пунктов обычной денежной дани (10 и 40 гривен соответственно) (Материалы… 1987. С. 30). Наглядно результат политики централизованного снабжения войск, начатой в 90-х гг. X в., продемонстрировали события 1068 г., когда княжеских «арсеналов» и конюшен хватило не только на снаряжение постоянной дружины, но и на вооружение по крайней мере части киевских «людей», «воев», по решению вече (ПСРЛ. Т. 1. Л. 57 об.). К ранним вариантам содержания части дружины за счет личных княжеских доходов можно отнести ее размещение в принадлежащих князю на основе частного права «градах». Так, для убийства Бориса Святополк использовал «Вышегородских болярцев» в количестве четырех человек, один из которых, судя по имени-прозвищу (Ляшко), имел польское происхождение[229], то есть к местной аристократии не относился (Там же. Л. 45 об. — 46).

Наиболее информативным как по вопросу источников содержания «столичной» части дружины, так и ее составу в целом остается сообщение ПВЛ о «пирах» «на дворе в гриднице». В первом аспекте — это вариант натурального, «безденежного» ее обеспечения, как и личной дружины конунгов (hirdmenn’oB) во время ежегодных объездов («поездок по пирам»). Отличие — в постоянном месте ее дислокации, что, вероятно, связано с фактической отменой «полюдья». Важно установить, кто же пользовался этой, несомненно, престижной, но и выгодной обеим сторонам привилегией. ПВЛ перечисляет следующие категории дружины: бояре, гриди, сотские, десятские, «нарочитые мужи» (Там же. Л. 43 об.). Не упоминаются «русины» (судя по Правде Ярослава, вполне реальная тогда категория) и «отроки». Вариантов объяснения два: локационный и социально-престижный, которые, впрочем, могут и переплетаться. С боярами вопрос ясен, важно лишь то, что они в одном контексте упоминаются отдельно от «нарочитых мужей», что исключает употребление разных (по происхождению и времени возникновения) терминов к одной категории населения[230]. Гриди, с учетом предшествующего анализа происхождения термина и понятия, — личная, постоянно находящаяся при князе дружина, но не «русины» (то есть не поднепровского происхождения). Не имея, в отличие от последних, постоянного хозяйства в Киеве, и в то же время будучи обязанными находиться «под рукой» у князя, они даже дали название постоянному месту своего расположения — «гридница» (что не исключает наличия у них, как ранее у некоторых «варягов», частных «дворов» в столице). В частности, к такому двору пришли в 983 г. подручные князя захватить варягов-христиан (Там же. Л. 26 об.).

Сотские и десятские явно не относятся к их числу, так как частное автоматически было бы поглощено целым. Для них возможен вариант принадлежности к «офицерскому» и «унтер-офицерскому» корпусу младшей дружины — «отроков». Это было эффективным средством контроля за последними, но в то же время повышало престиж их военачальников как в глазах подчиненных, так и в своих собственных, усиливая преданность князю. «Нарочитые мужи», судя по местному происхождению термина, наличию их в «племенных княжениях» и конфликту с дружиной Ярослава в 1015 г. (Там же. Л. 15 об., 38), — вероятно, и есть представители «туземной» военно-родовой аристократии на службе великому князю.

Территориальный вариант объяснения: гриди — «столичная» гвардия, остальные — те категории «провинциальных» дружинников, гарнизонов крепостей, которые, находясь в Киеве, имели право на стол в гриднице (что не исключает постоянного размещения части представителей этих категорий дружинников в Киеве). Место их базирования — «грады» на рубежах «Росии» («Русской земли») и общегосударственных границах («наруби мужей лучших… и от них засели грады»: Там же. Л. 42). Возможный факт чуть более раннего (в 80-х гг. X в.) участия гридей в «объединительных» войнах заставляет предполагать и их размещение в самостоятельных (или в комплексах «погостов») «дружинных лагерях». Бояре же, как военачальники, и «отроки», кормившиеся за счет части собранной ими дани и «полюдья»[231], размещались в опорных пунктах по всей территории государства.

Что касается функций «гражданского» управления, в том числе и законодательного уровня, то, судя по ранее приводившимся фактам, связанным с принятием христианства и вопросом отмены виры за разбой, они, скорее, принадлежали боярам (причем не обязательно дружинным) и «старцам градским» (ПСРЛ. Л. 36 об., 37 об., 43 об.).

Б) Элементы правовых механизмов в процессе стабилизации раннего государства

Переход права в руки государства обычно завершает процесс создания раннегосударственных структур и способствует их стабилизации, а затем и легитимации, наряду с принятием новой религии. На Руси он растянулся более чем на 100 лет, завершившись (и то не до конца) созданием «Устава Владимира Мономаха», подтвердившего право на вмешательство государства в отношения между подданными и на защиту им даже самых «малых» из них. Первым же зафиксированным летописью шагом в этом направлении стала «дискуссия» о смертной казни, произошедшая сразу же после завершения печенежских войн. Она стала завершающим штрихом в реформах Владимира и в этой связи может рассматриваться как часть государствогенеза, в отличие от правовых реформ Ярослава и его потомков, укреплявших власть и упорядочивавших социальную структуру государства, закреплявших их дальнейшую трансформацию.

Право смертной казни в отношении подданных является одним из самых существенных показателей степени развития власти государства над обществом. В славянских странах (например, Чехии) об этом свидетельствует «спровоцированный» Болеславом II Жестоким конфликт со старой патриархальной верхушкой общества (демонстративная казнь одного из ее представителей). До казни (точнее, убийства) их мнение было следующим: «Мы, которые являемся голосом народа и держим в своих руках знаки власти, мы не согласны с твоей прихотью, мы не умеем и не желаем сделать то, что ты повелеваешь. Да и отцы наши ничего подобного не делали» (Козьма Пражский, 1962. С. 61). После казни точка зрения правовых оппонентов князя кардинально изменилась: «Мы будем повиноваться всем твоим приказаниям, мы сделаем даже больше того, чем ты захочешь, не будь только с нами слишком жесток» (Там же. С. 62). Этот пример подчеркивает особую роль страха, то есть угрозы применения насилия со стороны нарождавшегося государства, в становлении ранней государственности.

Право государственного аппарата, правящего слоя, государя на применение крайней степени внутреннего насилия на фазе становления ранней государственности требовало санкции, обоснование которой в эпоху Средневековья могла дать только религия. Недаром и в Древнерусском государстве, и в отдельных княжествах «удельного периода», где действовали нормы Русской Правды, формальное право этой меры наказания не знало. Такая «незавершенность» одной из важнейших сфер действия функций государственного аппарата может быть вызвана стадией развития государственности — раннегосударственный этап (Шинаков, 2011).

В правовых традициях (так называемой «мононорматике») русов-язычников смертная казнь как право власти отсутствовала. Само наказание смертью было, но в форме кровной мести разных масштабов. Нормы «Закона Русского» отчасти (наряду с византийскими и «особыми») отражены в договорах Руси с греками X в. Подлинность самих этих документов, особенно договора 944 г., в последние годы не ставится под сомнение, однако, в свою очередь, подчеркивается синкретичность, «литературность», а иногда и несоответствие реальности отраженного в них права (Никольский, 2002).

Это отразилось, в частности, на «тройственной» интерпретации единственной статьи «договоров», косвенно указывающей на наличие смертной казни. Прямой ссылки ни на «Закон Русский», ни на византийское законодательство здесь нет. Поэтому данную статью можно трактовать и как реминисценцию византийского права, и как «особую», только для византийцев (Там же. С. 172), и как специфически «русскую» норму (Свердлов, 1988. С. 35–36). М.Б. Свердлов приписывает право смертной казни только родственникам убитого (Там же), и в таком понимании это уже не пенитенциарно-охранительный акт государства или общества, но кровная месть в чистом виде. Так было в случае мести княгини Ольги древлянам за убийство князя Игоря (Александров, 1995). Поражает ритуальное разнообразие и масштабы способов предания смерти лиц, даже косвенно виноватых в гибели Игоря. Впрочем, в данном случае ритуализация, сакрализация и масштабность мести могли быть вызваны масштабами личности убитого и субъекта права — князя и княгини. Скорее всего, языческая идеология санкционировала не только сам акт мести, но и искупительную жертву богам плюс «переправку» на тот свет потенциальных слуг заупокойной ипостаси князя Игоря.

Мифологическая система, традиции, обычаи, отражающие ритуалы, становились в данном случае выражением социальной нормы общества, в том числе и места в нем правящей элиты. В данном случае «в эпизодах древлянской мести Ольга мыслила и действовала как скандинавка — месть через детали формы погребального обряда» (Там же. С. 28).

Ритуальное сожжение является скандинавской традицией отправки на тот свет — по крайней мере, в ходе борьбы за власть (Снорри Стурлусон, 1980. С. 28, 31–32, 34). У русов, по описанию «восточных источников» 1-й традиции, присутствовало положение живьем в могильную яму в качестве пути на тот свет одной из жен умершего знатного руса (Ибн Русте, 2009. С. 50). Оба эти способа присутствуют в описании первой и второй мести княгини Ольги. Эти же источники указывают на чисто «славянский» способ насильственного перевода на тот свет — повешение. Это не только удушение «любимой жены покойника» (Там же. С. 45), но и повешение преступника в славянской стране со столицей в Хордабе (Джарвабе) (Там же. С. 47). Характерно, что у «ас-сакалиба» правитель обладает этим правом, в отличие от «хакана» русов. И вероятно, это не случайная оговорка и тем более не ложная информация. В «Хронике» Козьмы Пражского содержится такая же информация о чешском, еще языческом, княжестве. Пророчица Либуше предупреждает чехов, что князь «одной своей волей, не спросив предварительно вашего мнения, одного осудит, а другого вздернет на виселицу» (Козьма Пражский, 1962. С. 40). Правда, в обоих случаях не приводится сакрально-мистических обоснований права князя на повешение преступника.

Однако даже если экстраполировать сообщение восточных авторов 1-й традиции о наличии у правителя «ас-сакалиба» со столицей в Хордабе (Джарвабе) практики смертной казни именно на восточных славян IX в., а это небесспорно, то в русском праве XI–XII вв. этого уже нет. Даже в случае необходимости наказания за убийства в 1071 г. Янь Вышатич вынужден прибегнуть к кровной мести, отдавая преступников для повешения в руки родственников убитых ими женщин (ПСРЛ. Т. 2. Стб. 168). Таким образом, принятие христианства не санкционировало введение смертной казни, по крайней мере, в правовую «теорию» (Русскую Правду). Что же касается правовой практики, то здесь смертная казнь существовала не только за убийство, но и за «мучения» (калечение), однако только «помазанников Божьих» — князей. Так было после ослепления Василька Теребовльского, когда непосредственные исполнители (Лазарь и Василь) были сначала повешены, а затем расстреляны из луков; еще более жестокой была казнь за убийство Андрея Боголюбского (Там же. Стб. 592 и др.). Летописец обосновывает необходимость этих мер в ответ на преступления против «волости» князя и его слуг («детьцких и мечников») тем, что «противятся волости, противятся закону Божью» (Там же. Т. 1. Стб. 370). При этом, в отличие от язычества, сакрализовавшего личность, православный идеолог подчеркивает «божественность» именно статуса: «естеством бо земным подобен есть всякому человеку царь, властию же сана, яко Б(о)гь» (Там же. Т. 41. Стб. 524). Во всяком случае, складывается впечатление, что жестокость наказаний за убийство или нанесение увечий (не в битве) правителя любого уровня была вызвана не только целями превентивного устрашения, но и религиозно-мистическими задачами.

Были ли случаи применения смертной казни не за преступления против личности или статуса правителя и как относилась к ним Церковь? «Главная» статья летописи о смертной казни формально помещена под 996 г. (или сразу после него): «Живяше же Володимер в страхе Божием иумножишася зело разбоеви. И реча епископы Володимеру: се умножатися разбойници, почто не казниши их? Он же рек им: боюся Божия греха. Они же реша ему: ты поставлен еси от Бога на казнь злым, а добрым на милование. Достоин ты казнить разбойника, но со испытанием. Володимер же отверг виры и начал казнити разбойников» (Там же. Т. 2. Стб. 111–112). Как мы видим, поборниками введения смертной казни выступают именно епископы — в то время это греки либо представители славяно-балканского региона, где подобные правовые нормы были привычны.

Интересно, что и в Чехии именно духовенство «вдохновляло» князей на жесткие меры против преступников (1039 г.): «Епископ Север сказал: „Пусть будет подкреплено клятвой это справедливое решение князя. Ибо у вас, князей, меч для того висит на боку, чтобы вы чаще омывали его в крови грешников“» (Козьма Пражский, 1962. С. 106). И на Руси «князь бо не [в]туне меч носить, Божии бо слуга есть» (ПСРЛ. Т. 1. Стб. 370). В итоге можно констатировать, что на Руси и в других славянских странах именно христианство, а не язычество санкционировало применение смертной казни не в качестве мести, а как превентивно-пенитенциарную меру права.

Впрочем, Русская Правда однозначно не предусматривает такого наказания, как смертная казнь, что косвенно свидетельствует об успехе мер Владимира и стабилизации общества при Ярославе. Казнь де-факто все же применяется, но только при личном присутствии князя, за восстание против власти и совершенные при этом уголовные преступления. Так, в 1024 г. Ярослав «разточи» волхвов, возглавивших «избиение старой чади» в Суздале «по дьявола наущению» (Там же. Т. 2. Стб. 135). В 1069 г. Мстислав Изяславич без суда казнил 70 киевлян — инициаторов освобождения из «поруба» мятежного князя Всеслава (Там же. Стб. 163).

В) Переселенческая политика князей в качестве демографического механизма этнокультурной консолидации Организация государством массового переселения целых социальных и этнических групп населения неоднократно встречалась в истории. Еще первые правители Киевской Руси использовали такие методы для достижения встававших перед государством на определенных этапах его становления и развития внутри— и внешнеполитических целей. Элементы такой политики прослеживаются, возможно, со времени подавления древлянского восстания княгиней Ольгой в середине X в.[232], однако в систему она превращается при Владимире Святославиче и связана с формированием «градской организации».

Впервые «грады» используются для размещения оставшейся на Руси части варяжских наемников, помогавших Владимиру прийти к власти в 980 г. Поскольку в летописном повествовании об этом событии содержится изложение причин и характера первого, по сути, государственного мероприятия по перемещению части населения, приведем его полностью. «По сем (после победы над Ярополком в Родне. — Е. Ш.) реша Варязи Володимиру: „Се град наш и мы прияхом и, да хоще имати на ни по гривне на человека“. И рече имъ Володимир: „Пожъдете даже вы куны сберуть за месяцъ“. И ждаша за месяцъ, и не даст имъ. И реша Варязи: „Съльстил еси нами, да покажи ны путь въ Греки“. Онъ же рек имъ: „Идите“. Изъбра от нихъ мужи добры и смыслены и храбры и раздал имъ грады. Прочий же идоша Царюграду в Греки. И посла пред ними слы, глаголя сице царю: „се идутъ к тебе Варязи, не мози их держати в граде, или то створять ти зло въ граде яко и здено расточи я разно, а семо не пущай ни единого“» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25). Из контекста летописного сообщения вытекает, что решение Владимира было продиктовано соображениями экономии средств на содержание наемников, безопасности (особенно это ощущается в рекомендациях императору по рассредоточению варягов) и практической целесообразности (часть варягов была все же оставлена на Руси). Причины последнего проясняются при описании последующих мероприятий Владимира в 981–984 гг. Это — война с Польшей за «Червенские грады» и особенно — объединительные войны с вятичами, ятвягами и радимичами. «Грады» могли располагаться (и это подтверждается археологическими данными) на стратегически важных направлениях на границах племенных объединений с целью последующего концентрического наступления на их территории[233]. Не ясно только из летописи, в чем состояла экономическая выгода в таком характере размещения и, вероятно, обеспечения ударной части войск.

Второй этап строительства «градов» наступает уже после завершения объединительных войн и даже после принятия христианства, в конце 80-х и начале 90-х гг. X в. Этот этап непосредственно предшествует массированному печенежскому натиску на вновь установленные русские границы, начавшемуся в 993 г., сразу после хорватской войны[234].

На данном этапе «грады» ставятся по периметру «Росии»[235] («около» Киева — Белгород, на реках Стугне, Трубеже, Остре, нижней Десне) и на вновь создаваемой степной границе на Левобережье. Создание сети «градов», напомним, является внешней аналогией, прежде всего, с подобными же явлениями, имевшими место при создании «классических» дружинных государств — Чехии, Польши и отчасти «дружинной» Венгрии с ее «кастелянской системой».

Сравнительно-исторический метод помогает уточнить функции «градов» и причины их целесообразности, а именно — размещение части дружины, ее «кормление», контроль и управление прикрепленными к «граду» землями, сбор с них налогов, а также, как мы уже говорили ранее, предоставление «убежища» верховному правителю во время его объездов страны и выполнения им в это время судебных обязанностей (Галл Аноним, 1996). Эти «грады», особенно «пограничные», являлись одновременно и «сторожевыми крепостями». В административно-фискальном смысле славянские «грады» сближаются с датскими «королевскими крепостями» во время их «вторичного использования» в конце X в. (Лебедев, 19856).

Однако последние в этой своей ипостаси имеют на Руси сходство не с крепостями («твердями») как таковыми, а другой аналог — «погосты», «станы» и отчасти предполагаемые «дружинные лагеря». Первоначальное же значение «града» — его принадлежность конкретному князю либо отождествление с центром властвования в целом, символом «волости» государства («всташа град на град»: НПЛ. Л. 29 об.): «И прия власть и раздал грады мужам своим… Рускыя грады… по тем бо городам седяху великие князья под Олгом суще… Вышгород град Вользин» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7, 15 об., 17). Имеют «грады» и местные княжения — «славинии»: в них сидят причастные к управлению «старейшины града» (Там же. Л. 16–17). Таким образом, «грады» для IX–X вв. — это прежде всего административные центры на «своей» территории, в отличие от «погостов» и «становищ», находившихся среди хотя и подчиненных, но особых, зачастую враждебных или только что покоренных потестарно-политических организмов. В последнем отношении «погосты», напомним, близки франкским опорным пунктам на завоеванных саксонских землях, существовавшим, как и «погосты» Руси, и «королевские крепости» Дании, лишь короткий период — утверждения государственных порядков (Mruzek, 1965. S. 9). С «погостами» их сближают и отделяют от «королевских крепостей» или «лагерей викингов» небольшие (0,5 га) размеры укрепленной части (Рыер, 1997. С. 225).

Владимиром «грады» создавались, прежде всего, на пограничье «своей» и «чужой» территории и уже в силу этого должны были иметь в том числе и военно-оборонительное значение. От более ранних «градов» они могли перенять, вероятно, свой юридический статус (принадлежность князю при наличии органов самоуправления), а также право на власть и часть дани с закрепленных за ними волостей. Явное преобладание военных функций у «градов», возникших в последние 20 лет X в., выразилось и в мощности укреплений (Белгород, Воинь, Витичев, Переяславль), и в единовременности и скорости их сооружения, что заставляет искать их аналоги (как и пограничных линий в целом) в государствах, постоянно или кратковременно, но интенсивно выполнявших функцию внешней обороны. В последних аспектах Русь могла использовать датский, но прежде всего — многовековой византийский опыт. Ситуация, вынудившая Владимира перейти к обороне своей державы, могла сложиться в середине 80-х гг. X в., после завершения в основном объединительных войн. С точки же зрения межплеменной интеграции и переселенческой политики, существенно не военно-оборонительное назначение «градов», а способ их «населения»: «поча нарубати мужи лучшие от Словен, и от Кривич, и от Чуди, и от Вятич и от сих насели грады» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42). По данным археологии, к этому списку однозначно следует добавить, по крайней мере, дреговичей, северян и радимичей (Шинаков, 19806. С. 125; 1982. С. 91–95; 1991а. С. 82–93; 1995а. С. 165–167, 173–174; Моця, 1987; 1993; Сухобоков, 1992). О степени влияния «северных» элементов на степном пограничье по материалам не только археологии, но и топонимики пишет С.П. Щавелев (Щавелев, 2002. С. 14–35; см. также: Моргунов, 1998. С. 38–42).

Важна категория переселяемого населения — военная или родовая аристократия «местного» происхождения. Причины этому могли быть разные: от простого наемничества утративших свои привилегии и привычные источники существования военных профессионалов или плена (как «ляхи» при Ярославе, поселенные на р. Рось) до выполнения общенародной функции — привлечения всех сил нового государства к обороне его в данный момент наиболее опасной границы. В промежутке находится точка зрения П.П. Толочко о попытке приобретения Владимиром таким путем на враждебном ему Юге «своих людей» с Севера (Толочко, 1987. С. 51).

Борясь с «политическим» сепаратизмом, Владимир фактически предпринял первый шаг к межплеменной интеграции в составе древнерусской народности, оформившейся к концу «раннего» Древнерусского государства, у истоков которого (и в конце генезиса тоже) стояли реформы этого князя. Обобщение многих этнографических материалов подводит к однозначному выводу, что на потестарно-политическом уровне, на этапе перехода от «вождеств» к пусть «раннему», но государству, и этническое самосознание, и культура этноса в целом выражается, прежде всего, через потестарно-политическую организацию. В итоге ликвидация органов власти «нижнего уровня» путем их отделения (переселения) от своих этникосов была первым шагом на пути ликвидации бикультурализма: наследия «двухуровневого государства» (космополитической, социально ориентированной дружинной культуры «верхов» и многочисленных племенных культур «низов»). Однако нивелировка их произошла не столько за счет синтеза, сколько с помощью наложения на обе субкультуры (в том числе потестарно-политические) религиозно-политической культуры извне — и гораздо более высокого уровня, а именно восточнохристианской.

Для первого этапа переселенческой политики нам представляется здесь ощутимым влияние византийско-болгарской практики искусственного «перемешивания» разноэтничного населения путем переселения на противоположный конец государства главных носителей этнополитического сознания — аристократии того или иного народа. В Византии, а вслед за ней и в Болгарии правящая верхушка покоренных народов не уничтожалась, а переселялась на противоположную границу государства с целью разрыва связей со своими бывшими подданными, но в то же время и укрепления рубежей.

Напомним, еще в 763 г. свыше 200 000 славян из Македонии были переселены в Малую Азию (Дашков, 1996. С. 135), взамен сюда направляли переселенцев из разных фем. После покорения Болгарии «наиболее видные из них, прежде всего представители свергнутой династии, были переселены в Малую Азию, в армянские фемы, где получили поместья, военные и гражданские посты» (Там же. С. 135). Туда же были переброшены наиболее боеспособные части уцелевшего болгарского войска. На их место переселялись не только крестьяне из других фем и пленные кочевники, но и военная знать, получавшая в новой провинции империи земли на правах «условного военного держания» (пронии), впервые введенного при Комнинах именно на вновь завоеванных землях. Характерно отсутствие сведений о насильственном крещении и преследованиях за языческие обряды (в отличие от Карла Великого в Саксонии, Олава Святого в Норвегии или меченосцев, тевтонских рыцарей и некоторых польских князей в Прибалтике и Пруссии). Жестоким наказаниям подвергались лишь греки-предатели (христиане-ренегаты) или еретики-павликиане, заключившие союз с мусульманами (Там же. С. 158). «Простых» же павликиан Иоанн Цимисхий просто переселил во Фракию, «во-первых, чтобы удалить их из хорошо укрепленных городов и крепостей, которыми они распоряжались как неограниченные правители, а во-вторых, чтобы использовать их как надежную стражу против скифских набегов, которым подвергалась Фракия» (Там же. С. 158). Использовали византийский опыт (правда, не столь удачно) и болгары. Потомки 10 000 пленных жителей Андрианополя, переселенных в 813 г. на левый берег Дуная с целью его охраны, организовали в 838 г. вооруженное восстание против болгар и были доставлены в Византию на кораблях военного флота (Анна Комнина, 1996. С. 395).

Свое полное завершение данный этап переселенческих мероприятий на Руси, связанный с нуждами и обороны, и интеграции, получил, скорее всего, к 1008 г. (Моргунов, 1998. С. 31). В этом году католический миссионер Бруно Кверфуртский, проезжая через Русь к печенегам, видел уже готовые оборонительные линии (Бруно из Кверфурта, 1936. С. 76).

Поселенческие мероприятия оборонительного назначения продолжались и позднее, однако характер их изменился. К ним добавились и акции по переселению контингентов населения, имевшие целью «внутреннюю колонизацию» земель, а также «выселение» князей, преследовавшее политические цели. Эти меры имели свое продолжение и после распада Древнерусского государства (формальная дата — 1132 г.) и проводились отдельными княжествами. Рассмотрим их по отдельным типам.

Миграции «оборонного» значения

К ним относятся поселение пленных, взятых уже во внешних войнах, на противоположных от театра военных действий границах государства и создание системы территорий, где селились «федераты» из состава тюркских кочевых племен. «В лето 1031 г. Ярославъ и Мстилавъ собраста воя многа и идоста на Ляхы и заяста грады Червенъския опять и повоевоста Лядскую землю и многи Ляхы приведоста и разделистая (между Ярославом и Мстиславом? — Е. Ш.) и посади Ярослав своя на Реи и суть и до сего дни» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 56). Конечно, поселение пленных так далеко от Польши затрудняло их бегство, но дело было не только и не столько в этом. Возвращать их Польше в преддверии новых возможных войн с ней, даже и за выкуп, — невыгодно, кормить «просто так» — нерационально. Поселение же их на ранее незаселенном участке степной границы с печенегами-язычниками делало, с одной стороны, невозможным побег пленных ляхов в этом направлении и позволяло передвинуть основную укрепленную линию Правобережья со Стугны на Рось — с другой. Недаром под 1032 г. следует запись: «Ярославъ поча ставити городы по Руси» (Там же. Л. 35).

Внешне отличий от подобных же мероприятий Владимира нет. Однако это только кажется, ибо Владимир селил в «грады» на юге Руси военную аристократию («мужей») тех племен, которые были уже включены в состав государства. Ярослав, судя по последующим событиям конца 30-х — начала 40-х гг. XI в. (Там же. Л. 35), не имел намерения включать Польшу или ее часть (вполне реальна такая возможность была для Мазовии в 1042–1047 гг.[236]) в состав Руси. Наоборот, «в сии же времена въдасть Ярославъ сестру свою за Казимира и въдасть Казимиръ за вено люди оемь сот еже бе полонил Болеславъ победивъ Ярослава»[237] (Там же. Л. 58). Сопоставление реалий русско-польских отношений того времени (возможность поживиться за счет распавшейся в конце 30-х гг. XI в. Польши) и последней фразы вскрывают один очень важный факт, связанный с первопричинами переселенческой политики. С точки зрения государственных интересов Руси были нужны не территориальные приобретения, а люди[238].

Последних не хватало для укрепления степной границы, за которой после разгрома в 1036 г. печенегов (Там же. Л. 56 об.), а в 1060 г. — торков (Там же. Л. 60 об.) появился новый и самый сильный враг — половцы, первый поход которых на Русь зафиксирован под 2 февраля 6569 г.[239] (Там же. Л. 61). Для борьбы с последним Русь, исходя из византийской (точнее, еще римской) практики «divide et impera», использовала их смертельных, по кочевнической традиции, врагов — торков, но, возможно, и уцелевших печенегов. Этот аспект развития русской государственности достаточно подробно проанализирован и в исторической, и в археологической литературе[240], что позволяет нам сразу остановиться на выводах.

«Своих поганых», или «черных клобуков» (все тюркские «федераты», независимо от происхождения, в итоге получили такое собирательное название), селили компактными группами на трех участках Киевской, Переяславской и Черниговской земель. Эти участки по разным причинам (в основном — солонцеватые почвы) были непригодны для земледелия и перекрывали наиболее удобные для «диких» земляков «черных клобуков» пути от внешнего обвода оборонительных линий к Киеву, Переяславлю, Чернигову и густо заселенным земледельцами местностям вокруг них (четвертым регионом иногда называется «Болоховская земля» в Погорынье, на границе Галицкого княжества с Киевским, см. об этом: Майоров, 2001. С. 591).

В хозяйственном плане «свои поганые» находились на второй стадии кочевания (в пределах ограниченной территории, с регулярными остановками в одних и тех же местах, где за длительный срок восстанавливался травяной покров). С.А. Плетнева считает, что они так и не перешли к третьей («полуоседло-земледельческой») стадии, хотя недостаток пастбищ привел орды «черных клобуков» к стремительному оседанию. Они оседали и в русских «крепостицах», тянущихся по Руси, и основывали собственные «города».

В социальном плане[241] кочевническое общество было резко стратифицированным: здесь выделялись ханы, носившие тюркские имена (но в летописях славянский титул «князь») и имевшие несколько жен, «лепшие мужи» (аристократия), рядовые скотоводы и рабы-челядь.

В потестарно-политическом аспекте отдельные орды в середине XII в. объединились в союз «черных клобуков», включавший, судя по данным 1151 г., «Торки… Коуи… Берендеи… Печенеги», то есть практически все тюркские племена, союзные Руси. Они могли выступать как совместно, так и поддерживать отдельных князей. В Поросье, как части «Русской земли», в г. Торческ сидел, судя по всему, официальный глава союза — русский князь, брат или сын тогдашнего киевского правителя. Под 1151 г. упоминается «выпрошенный» самими «черными клобуками» брат киевского князя Изяслава Мстиславича Владимир, под 1155 г. — князь Поросья (берендеев) Василько, сын Юрия Долгорукого, под 1190–1192 гг. в качестве князя Поросского удела Русской (Киевской) земли с резиденцией в Торческе отмечен Ростислав Рюрикович (ПСРЛ. Т. 2. Л. 154 об., 172 об., 232, 232 об., 233). Выбор самим разноплеменным объединением именно русского, а не тюркского князя продиктован, скорее всего, соображениями престижа, с одной стороны, и тем, чтобы никому из «своих» (торков, берендеев, печенегов и др.) не было «обидно» (и опасно), если выбрали не их представителя, — с другой. Это явление, по-видимому, аналогично проявлению менталитета бойцов «Дикой дивизии» времен Первой мировой войны, которой командовал брат царя — великий князь Михаил Александрович.

До татаро-монгольского нашествия они не слились еще полностью со славянским населением, и дальнейшая судьба их практически не освещена источниками[242]. Существует точка зрения, что потомками «черных клобуков» являются гагаузы в Поднестровье (Зяблин, 1952; Мавродина, 1983. С. 61). Однако по поводу происхождения гагаузов существуют и совершенно иные точки зрения. С другой стороны, очевидно, и археолого-антропологические источники (Орлов, Моця, Покас, 1985. С. 41–60) это подтверждают, что часть «своих» тюрок слилась со славянским населением Южной Руси еще в домонгольский период. Данные топонимики свидетельствуют о каком-то присутствии берендеев среди населения Владимиро-Суздальской земли (юг современной Ярославской области). Позднее часть «черных клобуков» слилась с ногайской частью населения Золотой Орды (Федоров-Давыдов, 1966) и, соответственно, частью либо современных крымских татар, либо более ранних запорожцев.

Еще одна причина организованных переселений — чисто экономическая. Русь образовывалась из отдельных островков государственности, связанных с наиболее плотно заселенными ареалами. Между ними были необъятные (по европейским понятиям), но слабозаселенные пространства. По ним стали проходить границы между землями и волостями, позднее — великих и удельных княжеств.

При стабилизации государства в XI в. встал вопрос о внутреннем хозяйственном освоении этих территорий. Необходимо было также увеличивать количество податного населения своего княжества. Кроме того, все большую остроту обретала проблема, где взять людей для обслуживания возраставших в числе частновладельческих княжеских и боярских вотчин — сел. Социальная структура Руси и характер отношений между властью и обществом не позволяли «закрепощать» целые, нерасчлененные еще общины — верви и сельские «миры». Источники не содержат никаких данных об их разложении. Количество изгоев, умножившееся при ломке племенных отношений, стало исчерпываться, сокращение же числа внешних наступательных войн ограничило возможности превращения пленных в челядинов-рабов. Чисто финансово-экономические средства увеличения рядов холопов и смердов за счет высоких процентов («резов») за «купы» (деньги или имущество, данное в долг), широко распространившиеся при Святополке Изяславиче (1094–1113), но, возможно, и в конце правления его предшественника — Всеволода Ярославича, были ограничены Владимиром Мономахом (1113–1125)[243] (ПСРЛ. Т. 2. Л. 172 об.). В итоге эксплуатации выгоднее было подвергать переселенное извне население, иногда иноплеменное, «приобретенное» в ходе военных мероприятий и терявшее в результате свои права. Пик прямых упоминаний о массовом переселении населения из соседних княжеств приходится на середину XII в. — период максимального размаха междоусобных войн, однако данные археологии (и косвенно — письменных источников) свидетельствуют о начале переселений во внутренние районы государства на 100 лет раньше.

В частности, судя по анализу погребальной обрядности и инвентаря, такая «рокировка» населением была произведена между Посемьем (в широком смысле, включая часть «Восточных территорий»[244] в верховьях рек Псел и Ворскла), а также частью Среднего Подесенья, и — дисперсно — северными районами Руси от Новгорода Великого до Владимира на Клязьме, Мурома и Рязани. Судя по датам погребальных комплексов и отдельных находок, содержащих элементы построменского («северянского») убора (лучевые височные кольца групп IV и V)[245], они попадали на Север в период с середины XI до середины XII в. Консервативный характер «племенных культур» (и, в частности, женского костюма и украшений) практически исключает такой источник проникновения, как торговые связи. Большое расстояние между Сеймом и северными землями, наличие в промежутке между ними иных этнокультурных групп (вятичей, радимичей и кривичей), хотя и родственных северянам по «обычаям»[246], но все же носителей пережитков традиций других «племенных культур», делает невозможной прямую диффузию населения, эти традиции сохранившего.

Возможные причины проникновения деталей построменской культуры на север уже рассматривались нами (Шинаков, 1995а. С. 165–166), отметим здесь новые (археолого-топонимические) данные о северных источниках заселения «освобождавшихся» земель на Сейме и Десне. Современные исследователи указывают на Новгородскую землю как главный источник этого заселения[247] (славяне, финно-угры, кривичи). При этом верхний Сейм с Курском, как ключевая позиция на границе со Степью, заселялся раньше и контаминированно с военно-стратегической необходимостью (Щавелев, 2001. С. 83–90), средний Сейм и участки Среднего Подесенья — позднее.

Регион Курска и прилегающие к нему верховья р. Псел представляли собой особый «укрепленный район» на степной границе и узловой пункт на пути из Киева в Булгар (Моця, Халиков, 1997. Рис. 64–65), в связи с чем его раннее освоение Русью было мало связано с чисто экономическими потребностями. Другое дело, что часто отрезанные от основной Руси жители этого «островка» должны были не только защищать границу, но и кормить сами себя. Здесь русская деревня продолжала существовать, укрепившись в своих деревянных «крепостицах». «Кмети», подвластные Всеволоду Святославичу (Буй-Тур Всеволоду, князю Трубчевско-Курскому в эпоху «Слова о полку Игореве»), могли совмещать сельское хозяйство с постоянной пограничной службой, как совмещали это позднейшие казаки в этих местах (Рыбаков, 1979). Соглашаясь в целом с полностью фундированным позднее археологическими работами А.А. Узянова, А.В. Кашкина и В.В. Енукова мнением ученого, позволим и иное направление для сравнения: одновременными Древней Руси византийскими акритами — военными поселенцами, крестьянами-пограничниками. По «Книге Большому Чертежу», и к востоку, и к западу от округи Курска проходили важные дороги — «шляхи» (Муравский, Изюмский, Бакаев, Свиной), по которым «татарове» доходили до Оки, Орла, Карачева (КБЧ, 1950. С. 102–103). На все броды и уязвимые места на этих «шляхах» посылались разъезды — «сторожи» из Курска, причем зачастую использовались старые укрепления (Там же. С. 154–155). Некоторые из этих городищ (Городенское, например) находились в 80 км к западу от Курска, вниз по Сейму. Общая же площадь самого «укрепрайона» — 50 х 34 км (Шинаков, 1980а. С. 131), на которой в IX — начале XI в. помещалось почти 200 поселений, а в XII–XIII вв. — свыше 70 (Узянов, Кашкин, 1987. С. ПО). По этническому составу — это одно из северянских племен («семцы» или «семичи», см.: Щавелев, 2002. С. 14–35) и переселенцы с Северо-Запада Руси.

Вероятно, и отселение местных северян, и переселение сюда представителей иных племен первоначально связано с событиями 1024–1036 гг., когда северяне поддержали Мстислава Тмутараканского, а после его смерти могли подвергнуться репрессиям со стороны Ярослава Мудрого. Во всяком случае, по данным археологии, Среднее Посемье и часть Подесенья значительно запустевают именно в этот период. Об этом писал Б.А. Рыбаков, указывая как причину печенежскую угрозу (Рыбаков, 2003. С. 47). На решения Любечского съезда 1097 г. как на стимул заселения Посемья в том числе указывает В.В. Приймак (Приймак, 19976. С. 10). До и после середины XI в. заселение здесь более плотное, но с разным этнокультурным обликом: языческо-христианским позднероменским до и общерусско-христианским после этого рубежа. Эти переселения проходили еще в рамках единого Древнерусского государства с общей системой управления («коллективный сюзеренитет»)[248], но с раздельными после Любечского съезда 1097 г. источниками доходов отдельных ветвей династии Рюриковичей. Усилившийся на рубеже XI–XII вв. распад общинных связей, в связи с дальнейшим развитием товарно-денежных отношений на Руси (судя по «Уставу Владимира Мономаха» и Пространной редакции Русской Правды), несколько упрощал эти мероприятия. Сохранение (и даже временное усиление при Владимире Мономахе и Мстиславе Великом) центральной власти делало возможным реализацию масштабных переселений, вероятно, стимулированных не только фискально-экономическим интересом, но и новым витком интеграционно-христианизаторской активности такого ненавистника «поганых» — язычников, каким был Владимир Мономах. Вспомним хотя бы уже упомянутое изгнание в 1121 г. берендеев, единственной «виной» которых могло быть их язычество. В целом, однако, этноконфессиональный аспект переселений русских князей волновал мало. Недаром в начале XIII в. в немецкой «Хронике Ливонии» звучат нотки осуждения подобной русской практики. «Ибо русские короли, покоряя оружием какой-либо народ, обыкновенно заботятся не об обращении его в христианскую веру, а о покорности в смысле уплаты податей и денег»[249].

Первые данные о насильственном переселении целого племени извне в глубину Руси именно с этими целями можно отнести к 1057 г. В ПВЛ об этом говорится кратко: «Победи Изяславъ Голядь» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 60 об.). Позднее голядь упоминается на р. Протве (1147 г.), откуда Святослав Ольгович переселил ее (Там же. Л. 125), скорее всего, в Черниговское Подесенье, где существуют до сих пор топонимы Голяжье и Голешовка[250]. На этом основании делался вывод, что и поход 1057 г. был на Протву, а голядь — это автохтонное дославянское население региона (Хабургаев, 1979. С. 139–140). Однако вряд ли возможно существование после правления Ярослава еще не покоренного балтского племени в центре Руси. Что же касается событий 1147 г., то они относятся к борьбе между правителями разных княжеств, в ходе которой один из них (чернигово-северский Святослав Ольгович) для ослабления соперника (смоленского князя Ростислава) переселяет в свою землю часть его подданных, а не покоряет независимое племя. С другой стороны, сохранение последним своего этнонима говорит о его особом статусе, чужеродном для местного славянского населения. В то же время об одинаковом по названию «народе галиндов» («голядь» — русская транскрипция этого этнонима) (Топоров, 1980; 1983) имеется интересная легенда в «Хронике земли Прусской», завершенной в 1326 г., но повествующей в данном случае о событиях, случившихся задолго до переноса Тевтонского ордена в Пруссию. В легенде излагается вполне мифическое основание для опустошительного похода «всех пригодных к военному делу галиндов» «в соседнюю христианскую землю». Затем «христиане, погнавшись за ними огромной толпой, напали на них и убили, не встретив сопротивления; узнав об этом, судовы и прочие соседние народы вошли в вышеупомянутую землю Галиндии и женщин, и младенцев, и прочих оставшихся в живых увели в вечное рабство, и так земля эта по сей день остается в запустении» (Петр из Дуйсбурга, 1996). Поскольку название земли «Галиндия» сохранялось и во времена Тевтонского ордена, известно, что она располагалась между Пруссией, Мазовией, Судовией (землей ятвягов) и северной частью Берестейской земли Руси с городами Дорогичин, Сураж, Бужеск и Бранеск (Брынеск) в междуречье Буга и Нарева. Таким образом, под «христианской страной» того времени может пониматься либо Польша (в 1047 г. Мазовия снова стала ее частью), либо Русь (причем владения именно Изяслава, старшего сына Ярослава Мудрого) (Рапов, 1977. Карта I). Польские источники, подробно описывая походы на язычников, упоминают при этом поморян, пруссов, ятвягов, но не галиндов, что вряд ли было бы естественно в случае их проживания на польских границах как этнического целого. В этом контексте описание похода Изяслава в ПВЛ лишь ставит все точки над «і». Исчезнув на польско-русском пограничье, галинды/голядь фиксируются на восточной окраине Смоленской земли. Возможно, выбору этого региона способствовал обмен волынских (пограничных с мазовецкими галиндами владений Игоря Ярославича) на смоленские земли в 1057 г. А после междоусобной войны 1147 г. и на северной окраине Черниговской земли, в том числе в ближайшей округе древнерусского «Брянеска» на Десне. Скорее всего, Святославом Ольговичем они воспринимались как коллективная «челядь» всего дома Рюриковичей, что и дало ему «право» на переселение голяди для увеличения числа своих подданных — «людей», челяди или смердов. Фраза «взя люди Голядь… и тако ополонишася дружина Святославля» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 125) не дает точных указаний на социальный статус голяди. Не исключено, что, будучи в Смоленском княжестве «людьми», то есть свободными крестьянами-данниками, они переселялись на Черниговщину уже в качестве военнопленных — челяди либо частновладельческих (у дружинников Святослава) крестьян-смердов, жителей сел, но не весей (как «люди»). Насильственное (а не добровольное, как для большинства «своих поганых») переселение до этого враждебных «христианам» галиндов подальше от границ вполне соответствовало задачам как обеспечения безопасности этих границ, так и внутренней хозяйственной колонизации.

Голядь в этом случае занимала пустовавшее славяно-кривичско-вятичское пограничье в верховьях Протвы (Седов, 1982. Карты 21, 25). Оно входило в состав Смоленской земли, близ ее суздальских и черниговских границ одновременно. Указанные действия Изяслава вполне укладывались в рамки византийской этнодемографической и военной политики (в 50-х гг. XI в. начинается новый виток русско-византийского сближения и даже сотрудничества[251]) и при внимательном рассмотрении текстов летописи не являются исключением. Так, под 1097 г. говорится о честолюбивых планах Василько Теребовльского, который «хотель есмь переяти Болгары Дунайскыя и посадити я в себе» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 91–91 об.). Смысл здесь, конечно, не в явной нереальности планов князя (до этого он предлагал «взять» «землю Лядьскую», а затем побить половцев), высказанных в ходе застольной беседы, но в подспудно прозвучавших целях: не новые земли, а их население.

В целом эпизоды с голядью можно разделить на два типа. Первый, 1058 г., связан с переселением из-за границы Руси в ее внутренние регионы. Второй, 1147 г., связан с внутренними переселениями между княжествами. К этому же типу переселений можно отнести события 1160 г. Перед первой осадой Вщижа базировавшийся на этот город Изяслав Давидович ходил с половцами в соседнюю Смоленскую землю: «Той же зимы оттуде иде на Смоленскую волость Изяславъ и повоевавъ дшь боле тмы [10 000. — Е. Ш.] а иныя исекоша» (Там же. Л. 181 об., 182). Здесь интересно прежде всего упоминание времени года, когда совершался «свод» населения, — зимы. События 1147 г., связанные с переселением голяди из смоленских пределов, также проходили в зимних условиях — в начале марта, до Благовещения (Там же. Л. 125). Летом, в разгар страды, это было нерационально, а осенью и весной затруднительно из-за бездорожья (а весной и из-за бескормицы). Кроме того, зимой устанавливался хороший санный путь по льду рек. В этом сообщении прослеживается и масштаб внутренних переселенческих мероприятий — свыше 10 тысяч человек, при среднем населении княжества в 100–350 тысяч.

Аналогичные военно-переселенческие действия происходили не только на чернигово-смоленской, но и, например, на галицко-владимиро-волынской границе. Иногда переселяли одновременно целый город небольших размеров. Так, в 1171 г. волынский князь Мстислав Изяславич переселил жителей Шумска, принадлежавшего дорогобужскому князю, в свою столицу (Там же. Л. 196). Аналогично поступает с населением пограничной галицкой крепости Плесненск в 1232 г. Даниил Романович, в то время князь Волынский (Там же. Л. 260 об.).

Переселениям подвергались не только жители соседних русских земель, но и «полурусские» берладники (жители Молдовы и низовьев Дуная) (Там же. Л. 180 об.), поляки, литовцы и половцы. Последних брали «в полон» как при наступательно-истребительных войнах начала XI в. Владимира Мономаха и Святополка Изяславича (1103, 1111 гг., см.: Там же. Л. 96, 99 об. — 100), так и оборонительных (1160, 1170 гг., см.: Там же. Л. 180 об., 192 об., 193).

Пленных половцев, оставляемых в живых и не поселяемых целыми ордами, кошами, аилами на правах федератов, превращали в рабов участников похода. «И толико взяша полона множество, якоже всим Русскимъ воемъ наполнится до изобилия и колодникы и чагами и детми ихъ и челядью и скоты и конми. Христианы же отполонивши пустиша на свободу вси» (Там же. Л. 192 об., 193). Впрочем, часто в плен захватывали и христиан, в том числе мирное население. Изменения подобной практики прослеживаются только в конце первой трети XIII в. В 1229 г. Даниил и Василько Романовичи помогали Конраду («Кондрату») Мазовецкому в польских междоусобиях, и было заключено соглашение: «Руси бо бяху полонила многу челядь, и боярине створиша же межу собою клятву: Русь и Ляхове, аще по сем будеть межи ими усобица, не воевати Ляхомъ Руское челяди, ни Руси Лядьской» (Там же. Л. 257). Скорее всего, речь здесь идет не об отмене института военнопленных (что было бы нереально), а о попытке ликвидации существовавшей ранее практики угона мирного населения именно в рабство. Впрочем, существует и точка зрения, что пленники, особенно половцы, являлись основой для пополнения контингента государственных («общинных») крестьян-смердов (Майоров, 2001. С. 461–462; Шинаков, 2018. С. 5). Действительно, судя по событиям 1160 г., в полон могли браться не только частные лица и князья, но и «галичане» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 180 об.) в целом, то есть «вой» городового («общинного») полка, хотя сам «полон» контаминирует с термином «челядь», «колодники» (Там же. Л. 192 об., 99 об.), а не «смерды». Что же касается литовцев и вообще жителей Прибалтики, то об их переселениях в Чернигово-Северскую землю свидетельствуют сочетания письменных и археологических источников. «В лето 1131 [князь великий] Мстислав ходил на Литву с взем полон мног и воротися вспять» (Там же. Т. 1. Л. 100). «Ходи Мстислав на Литву с сынами своими и с [О]лговича и с Всеволодом Городенским и пожгоша их» (Там же. Т. 2. Л. 109 об.). В 1205 г.: «Той ж зимы бишася Олговичи с Литвою» (Там же. Т. 1. Л. 245 об.). Также упоминается какой-то (вероятно, тот же самый) поход черниговских князей (по просьбе своих полоцких коллег) на Литву в 1203 г. и в поздней Вологодско-Пермской летописи (ПСРЛ. Т. 26. С. 57).

В археологических материалах городищ Трубчевского ополья, которые, скорее всего, являются остатками укрепленных загородных дворов бояр и князей и расположенных вокруг них обширных селищ, где проживало зависимое население, встречены украшения литовского и латгальского происхождения конца XI–XIII вв. (Шинаков, Пискунов, 2015. С. 126–134). Наличие в этих частновладельческих сельских поселениях зависимого населения прибалтийского происхождения согласуется с данными Иоакимовской летописи, приведенными В.Н. Татищевым. Так, в 1173 г. смоленский князь Роман Ростиславич, вернувшись из похода на Литву, раздал пленников по селам «в работу», повелев им пахать, откуда якобы пошла поговорка «Зле, Романе, робить, что литвином орешь» (Татищев, 1963. С. 98).

Возникает естественный вопрос: почему переселяли людей, а не присоединяли территорию, ими населенную? Для случаев внутренних переселений людей ответ, вероятно, лежит в правовой сфере. Любечский съезд 1097 г. определил границы власти отдельных представителей княжеского рода: «кождо держить очьчину свою» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 88). Границы «волостей» отдельных ветвей рода были делом коллективным и касались всех Рюриковичей, так что их изменение было делом трудным. Это не касалось в дальнейшем процессов деления великих княжеств на удельные и образования внутренних границ, но и в 1147 г., и в 1160 г. шла борьба именно великих княжеств: Черниговского, Смоленского и Суздальского. Что касается населения, то на него формула Любечского съезда не распространялась; кроме того, население, оторванное от устоявшихся общественных структур и привычной среды обитания, было легче подвергать частноправовой эксплуатации. С другой стороны, если следовать общинно-городовой теории в современном ее варианте (А.Ю. Дворниченко, И.Я. Фроянов и др.), то целью переселений могло быть не только обогащение отдельных членов общины — воев и бояр, но и ее укрепление в целом за счет роста населения (Майоров, 2001. С. 302–303), что не противоречило интересам князей.

Что касается внешних переселений, то они происходили в случае ненужности данной территории Руси или явной невозможности ее удержать. Походов на балтские и финские племена Прибалтики в середине XI–XIII в. было много, но присоединена была лишь небольшая часть земли ятвягов, прилегающая к «Черной Руси», эстов по западному берегу Чудского озера (с основанием здесь г. Юрьева в 1030 г.) (ПСРЛ. Т. 2. Л. 56), а также латгалов (лэттов) и ливов вдоль р. Даугавы и берега Рижского залива. Последние земли с крепостями Ерсике и Кукенойс открывали Полоцку самостоятельный выход на Балтику. Русские были здесь только в составе небольших гарнизонов этих трех опорных пунктов (и то они фиксируются лишь в ходе борьбы с меченосцами в начале XIII в.) да в качестве отрядов сборщиков дани и вир с местного населения.

Единственное направление, в котором шел отток, а не приток населения, — это север. Вдоль северных рек — Печоры и Северной Двины — русские достигают Белого моря и Ледовитого океана уже к концу XI в. (Makarov, 1994. Р. 13–27; Макаров, 1997). Но и здесь главной целью специально созданного временного административного образования — «Ладожского ярлства» — было все же не присоединение земель само по себе, а увеличение податного населения Руси за счет местных племен. Термин «русско-норманнское наместничество — ярлство» использован А.Н. Кирпичниковым (Кирпичников, 1979. С. 93). Оно было получено по условиям брачного договора с Ярославом Мудрым «княгиней Ингигерд», которая «дала ярлу Рёгнвальду Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему принадлежало. Рёгнвальд был там ярлом долго, и был он известным человеком. Сыновьями ярла Рёгнвальда и Ингибьёрг были ярл Ульв и ярл Эйлив» (Джаксон, 1994. С. 75). Однако и в этом случае целью продвижения на север было не присоединение земель, а увеличение податного населения Руси местными племенами. Об этом говорит рассказ новгородца Гюряты Роговича, помещенный в летописи под 1096 г.: «яко послах отрока своего в Печеру — люди, иже суть дань дающе Новугороду. И пришедшу отроку моему к нимъ и оттуде иде въ Угру. Угра же суть людье языкъ немъ и съседятся сь Самоедью на полунощных сторонах» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 86). Самоеды / ненцы жили уже в тундре, на побережье Ледовитого океана.

Итак, массовые переселенческие акции русских князей конца X–XII в. можно классифицировать по их целям на пять типов.

1. Связанные с военной реформой и изысканием средств на содержание дружины за счет местных ресурсов. Это создание так называемой «градской системы» и слоя крестьян — военных поселенцев в ходе объединительных и оборонительных войн Владимира Святого. Аналогии — Великая Моравия, Чехия, Польша (для «градской системы»), Византия и Болгария (Дунайская) — для системы военных поселенцев типа акритов

2. Решение вопроса о наиболее рациональном размещении и использовании военнопленных, в состав которых с середины XI в. стали входить целые тюркские орды, и ослаблении воинственных соседей. Аналогии — Византия, Болгария

3. Проводимые с целью быстрейшей внутренней интеграции покоренных племенных союзов («княжений», «вождеств»). Аналогия — Византия

4. Мероприятия по укреплению границ Руси, особенно южных степных. Аналогия — Византия

5. Меры по освоению малозаселенных «внутренних пограничий» и по увеличению податного населения сначала Руси в целом, а затем и отдельных княжеств. Прямых аналогий нет

В реальности практически все мероприятия преследовали две — четыре цели одновременно, то есть являлись комплексными. Объединяющим моментом была демографическая специфика Руси, где земли, в отличие от людей, не представляли большой ценности.

Позднее внешней аналогией переселенческим мероприятиям Древнерусского государства могут являться «своды» Московской Руси, но это уже тема отдельного исследования.

Итак, образование государства на Руси — не единовременный акт, а трехэтапный процесс. Княжества и иные формы потестарных образований («племенных объединений», протогородов и др.) восточных славян и финно-угров; «сложные вождества» — «Северная конфедерация», «держава» Олега и Игоря, альтернативное ей Юго-Восточное объединение; сочетание разных форм и уровней интеграции, включая уже и раннегосударственные — во второй половине X в., от территориально ограниченных реформ княгини Ольги до всеобъемлющих — Владимира Святославича. Можно считать, что в абсолютных датах образование единой державы раннегосударственного уровня на Руси в основном (если не считать кодификации права) было завершено примерно к 1000 г. Оставалось только реально распространить формально принятую и объединяющую всех религию, закрепить свершившуюся на новых основах институционализацию власти ее легитимацией не только в религии, но и в идеологии (создание генеалогического обоснования власти династии) и праве, передав князю монопольные судебно-законодательные функции. Эти процессы затянулись еще более чем на 100 лет и завершились уже в начале XII в. — насильственными мерами по внедрению христианства при Владимире Мономахе, созданием его же «Устава» и Пространной редакции Русской Правды, содержавшей уже признаки и зрелой государственности, а также «Повести временных лет». Однако тогда же начались и новые, центробежные тенденции (ранее характерные только для Полоцка), отразившиеся в части решений Любечского съезда 1097 г. Тем не менее и последующая их практическая реализация в XII в. привела к изменению лишь территориально-политической «оболочки» ранней государственности, но не ее сути.