Элементы и признаки ранней государственности, заключающиеся в резко возросших возможностях реализации избыточного продукта как в «престижных» для власти, так и общенародных целях, нашли яркое внешнее проявление в правление Владимира Святого. Это и массовое строительство «градов» (в том числе таких гигантов, как Белгород), и перепланировка столицы, и начало монументального каменного строительства, сопряженного с принятием общего для всех частей государства христианства, и сооружение масштабных пограничных линий, включая «Змиевы валы», и заметные переселенческо-интеграционные мероприятия.

Ряд признаков раннего государства (первые шаги по замене племенного — этнического — деления территориальным и введение для некоторых земель фиксированной дани-налога, а также создание постоянного войска — дружины) начал проявляться на предыдущем, «переходном» этапе государствогенеза. Эти процессы получили полное завершение при Владимире Святом. Что касается оторванной от «народа» публичной власти, то хотя и появился потенциальный аппарат внутреннего насилия в лице «большой дружины», но сама система отношений «управляющий — управляемые» подлинно государственного уровня окончательно не сложилась даже к началу феодальной раздробленности: князь все еще оставался объектом частного права. Не получила четкого правового оформления и дихотомия «государство — общество», и грань между ними оставалась весьма зыбкой. Конфликты старой родовой знати с новой, общегосударственного уровня, начались до Владимира (Древлянское восстание), но основной их пик и «окончательное решение» в форме государственного освоения приходятся именно на его правление (еще позднее это произошло с частью вятичей и, возможно, северян). Конфликты «новых» властей с «народом», носящие религиозно-социальный характер и обычно происходящие сразу после грани, с которой можно начинать раннюю государственность, падают на годы правления сыновей и внуков Владимира, совпадая своим окончанием (1071 г.) с началом конфликтов нового типа (1068 г.), зародившихся уже в недрах ранней государственности (вече городов — князья). В итоге временем окончательного создания раннего государства на Руси следует считать рубеж X–XI вв. (эпоху Владимира Святого), хотя ее оформление продолжалось и позднее; она меняла свои элементы: систему престолонаследия, территориально-политическую структуру, отчасти — социальную базу и отношения с «обществом». Генезис же ее начался гораздо раньше, при Ольге, и заключался в «толчкообразном» переходе от «двухуровневости» «варварской» империи (если не конгломерата потестарно-политических организмов) к достаточно унитарному организму раннегосударственного этапа под названием Русь.

А) Реформы Ольги и их последствия

Эти реформы можно разделить на три группы изменений: 1) в системе «налогообложения», 2) отношений «верхнего» и «нижнего» уровней власти и 3) статусе верховного правителя внутри самого правящего слоя.

По первому пункту можно отметить, что дань с «чужих» (в этнопотестарном и сакральном планах) территорий начинает напоминать «плату за мир» или «дань с мира» (tributin pads) (Жемличка, Марсина, 1991. С. 170) по чешскому типу или даже регулярные налоги византийско-болгарской модели. Это именно регулярные платежи, раскладываемые, вероятно, «подымно» и собираемые пообщинно (как и хазарская дань с юго-восточных племен), а не с подчиненного социально-политического организма в целом («…и иде Ольга (Вольга) по Деревеньской (Деревстей) земли… уставляющи… уроки» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17; Т. 41. Л. 31). Прямая смысловая и терминологическая аналогая того же времени (середины XI в.) — «А се урок мостникам» (ст. 43 Краткой редакции Русской Правды), где он («урок») выступает в качестве платежа за выполненную работу (в случае с Ольгой — «управленческую», перенятую от Мала). Таким образом, по нашему мнению, «уроки» восходят к реципрокным отношениям внутри «славиний», и в этом плане их наследником, наиболее вероятно, может являться государственный налог, а «уроки» Ольги — шаг к нему. Сохраняется и «дань» как пережиток экзоэксплуатации «верхним» уровнем власти «нижнего». Неупорядоченность ее сбора при Игоре (часть, в виде «кормления», идет одному из членов старшей дружины, возможно, наместнику; другая — личной дружине Игоря; третья, так и не собранная в 945 г., — самому князю) сменяется четкой регламентацией. Две части дани должны были привозиться в столицу и, скорее всего, распределялись (в разных формах и степени) между членами ее общины и дружиной великого князя (Святослава в данном случае). Одна часть, доставляемая в резиденцию Ольги и ее личное владение — «Вышегород град Вользин», шла в распоряжение княгини, возможно — ее дружины и слуг. Первые две части могли составлять прообраз собственно государственных доходов, третья — «расходов на представительство», содержание будущего «государева двора», «дворца» и т. д. Основанием для фиксации столь «тяжкой дани» было незыблемое право раннего Средневековья — право завоевания. В.Я. Петрухин считает, что «государственная власть и воплощавшая эту власть княжеская дружина оказывались „завоевателями“ формирующейся государственной территории вне зависимости от того, существовали ли принципиальные различия в этническом составе дружины и подвластных ей земель» (Петрухин, 19956. С. 118).

Вопрос — о правовом статусе власти и собственности киевского князя (местных князей после «мести» Ольги не осталось) на земле древлян. Был ли это только государственный суверенитет, без собственности на землю, как в Византии, или сочетание того и другого — превращение земли древлян в основу и прообраз великокняжеского домена, или же начало превращения всех земель государства (а не только «домена») в собственность Рюриковичей? От ответа на этот вопрос зависит терминологическая оценка взимаемых с древлян после реформ Ольги платежей: были они государственным налогом, рентой-оброком или рентой-налогом. Ответа в летописях нет. В Русской Правде речь идет о судебных штрафах и расходах, процентах за кредит, компенсациях пострадавшим, даже «зарплате» (например, «мостникам»), но никак не о налогах. Территориально-типологические аналогии позволяют предположить, что в отдельно взятой Древлянской земле Ольга имплицитно (а может, и сознательно, зная и используя примеры) попыталась воспроизвести чешскую (и шире «славянскую») систему «финансовых» отношений государя и подданных, где «верховное право на их землю имел князь» (Жемличка, Марсина, 1991. С. 170). Если Русь в целом отставала в своем политическом развитии от Чехии, то, возможно, именно земля древлян стала, благодаря стечению обстоятельств и близости к Киеву, своеобразным «полем» для проведения испытаний «прогрессивных» социально-экономических и политических отношений, своего рода финансово-фискального эксперимента. На его «славяно-чешскую» «чистоту» могла в дальнейшем повлиять византийская налоговая система, особенно ее синтез с «собственническими» воззрениями правителя на свою страну в славяно-болгарском варианте. Знакомство с последними княгини Ольги нельзя исключить в ходе ее визита в Константинополь (или даже двух, по: Литаврин, 1986), тем более что там она виделась не только с Константином VII, но и с главным политико-религиозным идеологом Болгарии пресвитером Григорием (Горина, 1991. С. 127).

Синтезируя данные компаративистского анализа, можно, скорее всего, отнести «равнодействующую» индивидуальных и коллективных платежей древлян в «казну», киевской общине и лично княгине (на частном праве) к ренте-налогу.

В реальности же они делились по своей «социальной» сути минимум на три вида (добавим элементы добычи и единовременной дани-контрибуции как наказание за «мятеж» и выкуп за убийство Игоря, по «обычному праву»), но самим древлянам от этого не стало легче: нет никаких данных об облегчении «налогового бремени» при Ольге, по сравнению со временем князя Игоря. Три вида установленных ею платежей сравнимы с тремя данями Свенельда/Игоря, только они носили более цивилизованный, «юридически» обоснованный характер. Это — выросшие из внутренних сборов в пользу «своего» князя Мала и перенятые на себя Ольгой «уроки»; платеж в пользу вышестоящей власти (знак «завоевания» и подчиненности) — дань в Киев, а также, возможно, результат формирующихся представлений о домениальной земельной собственности — дань-рента лично Ольге на Вышгород. Вероятно, именно эта часть дани после смерти Ольги перешла на ее внука Олега, «посаженного» великим князем в «Деревех». Не исключена, впрочем, возможность ее выплаты лично новому великому князю — Святославу, а затем, по логике (но в конкретной ситуации 973 г. отнюдь не обязательно), Ярополку. В таком случае Олегу (или любому другому князю и наместнику Рюриковичей в Древлянской земле) остаются лишь «уроки» как наследство «туземных» князей, что менее вероятно, чем первый вариант раскладки получаемых видов платежей. Последнее тем более возможно, что состояние и степень информативности источников не позволяют отбросить и такое понимание древлянских «уроков», как определение размеров взимаемой с конкретных местностей земли древлян дани. Вполне допустимо, что, ликвидировав местных князей, Ольга была вынуждена сама заняться внутренней раскладкой даней.

Признавая реформаторский характер деятельности Ольги в сфере древлянских «уроков» и «даней», не считаем возможным на основании летописных данных расширить сферу их применения за пределы именно этой бывшей «славинии», составившей затем Правобережную и основную часть Киевской земли, «домена» Рюриковичей. Что касается остальных «славиний», то о них ни при Ольге, ни при Святославе, ни при Ярополке нет никаких данных, бралась ли с них дань в пользу киевских Рюриковичей или нет.

«Налоговая реформа», безусловно, коснулась некоторых частей «внешней Росии», в частности Новгородской земли. В вопросе о «северной» части дани главная источниковедческая проблема — «оброки», упоминаемые во всех ранних редакциях ПВЛ, но отсутствующие в НПЛ. Лаврентьевская и Радзивилловская летописи единогласно разделяют Мету и Лугу: на первой «уставлены» погосты и дани, на второй — оброки и дани; Ипатьевская (южнорусская) добавляет погосты и на Луге, а также меняет местами остальные две составляющие, перенося оброки в конец фразы (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17; Т. 38. Л. 31; Т. 2. Л. 24). В последних летописях конструкция и смысл фразы зачастую меняются полностью: «И прииде в Киев… и уставя погосты, поиде к Новугороду», а на Мету и Лугу добавляются и все остальные пункты (ловища, знамения и т. д.) (Там же). По правилам эволюционного ряда, следовало бы в его начало поставить НПЛ, где оброков нет вообще, затем Лаврентьевскую и Радзивилловскую, после — Ипатьевскую летопись и в завершение — Летописец Переславля-Суздальского.

Однако сообщение 947 г. попадает в ту часть НПЛ, которая отражает уже не общерусский «Начальный свод», а новгородскую интерпретацию ПВЛ. Если принять версию сознательного, не случайного исключения «оброков» из списка повинностей населения, жившего по течению р. Луги, то есть части Новгородской республики времени составления НПЛ, перед князем, то приходится признать за этим термином какое-то значение, неприемлемое в контексте отношений этого государства с князьями. С учетом того, что князья и в XIV в. получали в «кормление» те или иные города и волости с их «данями», то есть фактически государственными налогами, «оброки» не могли быть таковыми. Представляется маловероятной и синонимичность «оброков» «по Лузе» «урокам» древлян (Дьяконов, 1912. С. 184–185) в одной статье летописи о начале реформаторской деятельности Ольги, хотя и разнесенной по разным годам (946 и 947 гг. — 6454 и 6455 гг.).

Остается, по-видимому, решить два вопроса: чем для Севера X в. отличалась «дань» от «оброка» и почему последний вид повинностей перед князем был, возможно, неприемлемым для новгородцев XII–XIII вв., а упоминание его в летописи нежелательно с точки зрения прецедентного во многом характера древнерусского права и любви ссылаться на «старину», «ряд», «свещание» (то есть обычай, традиции, старые договоренности)? И второй вопрос: чем вызван в летописи выбор именно Меты и Луги из всех новгородских земель и чем по социально-политическому и фискальному статусу отличались друг от друга две эти территории, если все же принять трактовку событий Лаврентьевской и Радзивилловской летописей?

В первом случае на уровне гипотезы возможен такой ответ. Поскольку «оброк» в основном значении слова связан с земельным владением, а не собственно использованием права власти, то борьба бояр-землевладельцев велась с княжескими вотчинами и закончилась итоговым запрещением приглашаемым князьям приобретать земли в собственность в пределах республики (Мартышкин, 1992. С. 234–235). Точка зрения этого автора на самом деле отнюдь не противоречит и взглядам главного современного исследователя новгородского Средневековья В.Л. Янина: «Под княжескими земельными владениями в Новгороде подразумевается древний княжеский домен, пределы которого были фиксированы» (Янин, 1987. С. 120). Именно в границах бывшего домена Рюрика — Олега, выделенного им по договорам с руководством призывавшей их новгородской общины (Гринев, 1989)[164], могли выделяться земельные владения с «государственными смердами» для «кормления» каждого нового князя. Другое дело, что князьям могли, по усмотрению вече или Совета господ, выделяться и иные земли[165]. Действительно, возможно, юридически неточно называть эти государственно-княжеские владения вотчиной, то есть частной, передаваемой от отца к сыну (и даже дочери) (по Русской Правде, ст. 9–106), собственностью.

Именно земли по Луге и могли составлять этот «домен», о котором мог «забыть» занятый делами Юга Игорь, но вынужденно «вспомнила» Ольга, лишенная большинства, особенно внешних, источников дохода мужа. Отсюда и «оброки» с княжеских сел-вотчин. Наличие сел делало излишним сооружение «погостов» — опорных пунктов государственной власти, куда свозилась до отправки в Киев собранная с их округи дань (Рыбаков, 1979; Петрухин, Пушкина, 1979). Соответственно, остальная часть населения Полужья была свободными общинниками, государственная дань с которых свозилась в села княгини, откуда вместе с «оброком» шла в Киев (или Вышгород). Возможно и разделение: «оброк» — лично Ольге, «дань» — на Киев и великокняжеской дружине либо княжескому посаднику (в 40-х гг. малолетнему Святославу и его «кормильцу» Асмуду; в конце 60-х и начале 70-х гг. — Владимиру и его дяде Добрыне, см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 15, 21) в Новгороде. То же можно сказать и о Мете, только здесь, в связи с отсутствием княжеских сел, специально сооружались погосты, в данном случае аналогичные, вероятно, «градам» Олега Вещего и Владимира Святого. В отличие от описаний деятельности этих князей летописец не сопроводил действия Ольги традиционными «строительными» мотивами. Возможно, место достаточно абстрактных «градов» здесь занимают «места и погосты… суть по всей земле» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17).

Сохранение Новгородом верности киевскому престолу в годы кризиса 40-х гг. X в. диктовалось не только его экономическим интересом — наличием пути «из варяг в греки», но и, возможно, тем, что там находился с дружиной и Асмудом сын Игоря Святослав. Затем он был вызван (по-видимому, Ольгой) в Киев как символ преемственности и легитимности власти, а также для концентрации всех уцелевших и сохранявших верность ее семье военных сил против древлян. Гипотетично, но вероятно, что семья Игоря в составе рода имела такого рода личные и «государственные» податные владения и в других землях «внешней Росии», но о них либо нет сведений, либо они были потеряны во время кризиса.

Упоминание лишь «новгородской» части даней «внешней Росии» связано, возможно, с ее регламентацией и территориальным ограничением[166] лишь землями вдоль Луги и Меты. Вероятно, облегчение новгородского бремени в пользу Киева непосредственно или через киевского посадника (или князя) в Новгороде связано с участием новгородских «воев» в подавлении Древлянского восстания. Само участие сначала «словен, кривичей, чуди», а затем «новгородцев» во внутренних смутах Южной Руси — явление достаточно частое для конца X в. и начала XI в. (980, 1016–1019, 1024, 1036 гг.), причем нередко они действовали по своей инициативе, спасая единство страны (1018 г., бегство Ярослава от Болеслава Храброго: ПСРЛ. Т. 1. Л. 49). Известны и факты «благодарности» князей Новгороду, в частности правового характера (по мнению многих исследователей — Правда Ярослава). Подробнее об этом, а также о привлечении северных «верховних воев» к защите южных рубежей Руси см. наши работы: Шинаков, 1995а. С. 93–94; 1998 г. С. 27–32. Выбор для великой княгини податных регионов внутри Новгородской земли мог диктоваться не только традицией старого «ряда», соображениями этнического и владельческого порядка, но и военно-стратегическими факторами. Кроме того, князьям в более позднем Новгородском государстве часто предоставлялись владения на границах (Копорье, Корела, Руса в XIV в.), что определялось их военной функцией на службе республике. По Луге и Мете могли проходить границы с волостью «Альдейгьюборга» и «ярлством Алаборга», где, по «Саге о Хальфдане…», сидели независимые норманнские конунги и ярлы (Древнерусские города… 1987. С. 161, 163). В данном случае рубежи Новгородской волости могли совпадать с северными пределами владений киевских Рюриковичей.

Третий вариант получения доходов Ольгой связан с «Днепром и Десной», где упоминаются «перевесища» (какие-то рыболовецкие или охотничьи угодья) и одно «село Ольжичи» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17). Не совсем понятно, к какой территории относятся другие охотничьи угодья-«ловища» — к «Лузе» или «всей земле» («…и ловища ея суть по всей земли и знамения и места и погосты» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 24). Любопытно, что этот

было отдано московскому князю, при сохранении новгородского подданства этих земель. «И дали князю Ивану на черный бор Вычегду и Печеру, и с тех времен князь Московский начал взымати дани с пермских людей» (Документы… 1958. С. 257; Флоря, 1967. С. 224), «а 500 рублей новгородци повел еша князю великому (Дмитрию в 1386 г. — Е. Ш.) взяти на Заводочанех…» (ПСРЛ. Т. 4. Ч. 1. Вып. 2. С. 342 и др.); «Новгород даша князю брата по своим волостям» (Там же. С. 372–374). вопрос, по-видимому, был неясен и для самих летописцев. Так, если в Радзивилловской летописи явственно прослеживается вариант отделения «ловищ» от «Лузы» (ПСРЛ. Т. 38. Л. 31), то «Летописец русских царей» однозначно упоминает их и на этой реке. Зато все летописи единодушно помещают княгинины «ловища» в Древлянской земле. По-видимому, они могли располагаться только в «домениальных» и частновладельческих землях правящего дома — там же, где были «оброки», «села» и княгинин «град», то есть на Луге, Днепре, Десне и в приравненной к ним не по фискальным, а по владельческо-правовым показателям земле древлян. Вероятно, по традиции земли гипотетической «внутренней Росии», частично совпадающей с будущей «Русской землей»[167], были субъектом, получателем дани и поставщиками «воев», то есть занимали в державе Рюриковичей положение, аналогичное Свитьоду в Шведском королевстве. Такая система территориально-политических связей, с привилегированным «ядром» государства («Упсальским богатством») (Снорри Стурлусон, 1980. С. 216), получавшим дани с «несвейских» областей, очевидно, синхростадиальна модели той государственности, которую начала строить Ольга, и характерна для Швеции с начала «эпохи викингов» (Сванидзе, 1982. С. 153). Внешним ее показателем является замена племенного деления территориальным, с чего, собственно, и начала Ольга, ликвидировав все местные («племенные») органы власти древлян. «Государство» Олега и Игоря поэтому нужно считать стадиально несколько более ранним, чем Швеция того же времени. Однако с Ольги Русь начала развиваться в этом направлении более высокими темпами, придя к «финишу» (ранней государственности) даже чуть раньше «образца». С другой стороны, именно на них, наряду с «завоеванными» по статусу землями (древлян, а также, возможно, веси), ранее всего стало распространяться право княжеской земельной верховно-государственной и частной[168] собственности (вначале на охотничьи и рыболовецкие угодья и отдельные «села» и «грады»). В Древлянской же земле «скрестились», по-видимому, все возможные и «юридически» допустимые формы эксплуатации: от поставки рабов-пленных до государственных налогов разных видов и даже прообраза ренты. Эта «земля» долгое время вынуждена была служить одним из основных поставщиков прибавочного продукта для правящей верхушки Руси (по крайней мере, киевской ее части) в связи с резко сократившейся в результате кризиса и отпадения многих земель фискально-экономической ее базы. В «Летописце Переславля-Суздальского» приводится размер всех «плат» древлян: «по две куны черных, по две веверицы и скоры, и мед» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 487 об.). Все летописи отмечают, что при покорении древлян Олегом Вещим выплаты составляли всего одну «черную куну» (Там же. Л. 484). В итоге перед нами три территории с разным, по крайней мере фискально-правовым, статусом.

Нет никаких данных «налоговой эксплуатации» собственно «Росии», в пределах которой гипотетически могло действовать своеобразное «корпоративное» право — «Закон Русский». С «внешней Росией» отношения сложные, регулируемые давней договорной основой: «рядом» Новгорода и северных «родов» с Рюриковичами в целом, договорами каждого города Севера с конкретным князем. Последний выступает скорее не законодателем, а гарантом исполнения местного права и заключенных соглашений: двухуровневость власти здесь не только сохранялась, но и подтверждалась. Но в земле древлян она была уничтожена и временно введено прямое правление киевской княгини или ее наместника. Выступая наследником «туземных князей», она должна была взять на себя и часть их «общенародных» функций. По славянским «патриархальным» традициям, князь (по крайней мере, со времен «вождеств») выступал как «отец» подданных, а значит, судья и законодатель, при этом обычное право было не развито или, по крайней мере, не кодифицировано государством (что, например, для германцев было невозможным). Вспомним, что даже в самой развитой из чисто славянских стран (без учета Болгарии) — в Чехии — право регулировалось отдельными княжескими указами, и даже «Гнезненские статуты» 1038 г. отнюдь не имели всеобъемлющего характера. В руках князя находились все части судебной процедуры; законы были не нужны, их заменяло конкретное решение князя. То же было в Польше. В итоге, сместив Мала, Ольга при объезде Древлянской земли давала не только «уроки», но и «уставы», что однозначно можно понять как княжеские указы, «законы» и т. д. Идеалом для Ольги, возможно, было распространение «древлянской модели» (а не «Закона Русского», ограничивавшего права князя даже по отношению к собственной дружине и городам) на все государство. Но это было реально недостижимо в силу разнородности даже оставшихся под ее властью земель.

В территориально-политическом аспекте главные изменения коснулись отношений между теми «славиниями» и теми частями «внешней Росии», что оставались в составе державы Ольги. Судя по летописи, это была Полянская округа Киева (возможно, без Чернигова), бывшая «славинии» древлян и новгородские волости, а также, скорее всего, связующие их земли дреговичей и кривичей (кроме полоцких). Достоверно не входили (их позднее покорили Святослав и Владимир) волыняне, вятичи, радимичи и хорваты, не говоря уже о ранее не подчинившихся (или очень недолго входивших в сферу влияния Руси) уличах и тиверцах. Свои «русские» (но, скорее всего, не из Рюриковичей) князья-конунги сидели в городах Северо-Запада (Полоцк, Ладога, Алаборг), а также в Турове, которые главенствовали над землями части дреговичей, кривичей, чуди и веси. Под вопросом Ростов и Муром с прилегающими волостями, а также северяне. Последние вместе с вятичами и, возможно, радимичами либо заново вошли в сферу влияния Хазарского каганата, либо (по данным археологии и нумизматики) пытались встать на путь самостоятельного политического развития. Нельзя исключить возможности включения хорватов в состав «империи» Болеслава Чешского, а волынян (наряду с «Червенскими градами») — в сферу притязаний формирующегося Польского государства[169].

«Двухуровневость» власти зашла в тупик. Исторические выходы из него лежали в искусственной консервации существовавшей этнополитической и социальной грани между уровнями власти при полной ликвидации даже видимости суверенитета «нижнего», то есть вели к кастовому (в более мягкой форме) или исключительно насильственному корпоративно-эксплуататорскому государству (типа Руанды и Бурунди, а также Тевтонского и отчасти Ливонского орденов). В отношении древлян, чьи органы власти и знать были полностью ликвидированы, а их остаткам не позволяли влиться в правящую верхушку Руси-«Росии», проявляется именно эта тенденция развития. В плане конкретных механизмов Ольга действовала точно так же, как Болеслав II Жестокий, лично убивший или унизивший родовых старейшин племени пшован, построивший на их земле и их руками новый град в свою честь и своего имени. В данном случае он вел себя не как старый племенной князь, связанный с подданными отношениями реципрокности, договора, но как покоритель и господин, хотя пшоване были присоединены к Чехии мирно, путем династического брака, а их княгиня Людмила даже стала первой чешской святой. Наместником в землю древлян назначается внук Ольги Олег (970 г.), а до его возмужания, вероятно, им оставался тот же Свенельд, что собирал с них дань до 945 г. ПВЛ не говорит о построении нового великокняжеского города в земле древлян после сожжения Искоростеня и его старейшин (ПСРЛ. Т. 2. Л. 23 об.). Возможно, функции сбора дани вместо единого центра были возложены на отдельные «становища», функционировавшие в основном в период сбора «уроков» и даней. А новый, уже из Рюриковичей, князь — Олег Святославич, возможно, построил столицу «Деревех» — Вручий, который в этом отношении можно сравнить с городом Млада Болеслав в земле пшован. Сам же акт знаменовал замену управления, опосредованного «нижним» уровнем власти, прямым господством центральной власти. Если в правовом отношении Болеслав выступал вначале как князь пшован, потомок не только чешского Пржемысла, но и пшованки Людмилы, то после спровоцированного и выигранного им с помощью грубой силы конфликта (ритуально-правового действа) — как князь-наместник Праги. Так могли вести себя правители, уверенные в своем будущем как властителей более обширной территории, единого государства, не заинтересованные в укреплении составной его части и сепаратизме последней. Возможно, и в назначении фактического наследника престола (системы престолонаследия еще не было), и в его решительных действиях свою роль сыграло пограничное со Зличанско-Хорватским княжеством расположение крошечной земли пшован.

Однако древляне воспринимались как мятежники[170]. Как относились Ольга и Святослав к равным им по рангу и (иногда) происхождению князьям Чернигова и «внешней Росии» — неизвестно; лишь по мнению В. Зоценко (Зоценко, 1996. С. 3), Святослав начал свою военную активность с того, что уничтожил физически соперничавшую династию Левобережной «Росии». Зато стал хрестоматийным факт расправы Владимира Святого с суверенным (и также русским) князем Полоцка Рогволодом (Рогнвальдом) и его сыновьями. Впрочем, Владимир поступил с семьей полоцкого князя все же мягче (взяв себе в жены дочь Рогволода Рогнеду как законную добычу и как повод стать законным сувереном Полоцка), чем в той же ситуации и примерно в то же время действовал его чешский собрат Болеслав. Последний приказал поголовно, включая женщин и детей, уничтожить правивший в соперничавшем с Прагой Зличанско-Хорватском княжестве род Славниковцев, хотя его представитель и был первым епископом Чехии. Но вышеуказанный путь требовал военного превосходства, которого у Ольги не было, и постоянных наступательных действий, чего она, вероятно, и не могла, и не желала делать, — возможно, отложив их до возмужания сына, так как удачливый военачальник не из членов княжеской семьи мог представлять для нее большую опасность, чем покоренная им родоплеменная знать.

В итоге она вначале интуитивно, а после контактов с правящими верхами Византийской и Германской империй, возможно, и сознательно вынуждена была начать готовить почву к движению по направлению к достаточно унифицированному чиновничье-бюрократическому государству, в котором все подданные равны перед государем.

В Византии, а вслед за ней и Болгарии (за исключением резни знатных тюркских родов в столице и комитатах в 866 г., но это была борьба внутри «верхнего» уровня власти за изменение формы правления[171]) использовалась совсем иная практика ликвидации отрицательного воздействия многоэтничности. Здесь правящая верхушка покоренных народов не уничтожалась, а переселялась на противоположную границу государства с целью разрыва связей со своими бывшими подданными и в то же время — укрепления рубежей[172].

Не имея правовой и военно-силовой возможности реально осуществлять эту политику, Ольга начала идеологическую подготовку межплеменной интеграции. И принятие христианства в этом контексте стало первым реальным шагом по «унификации» населения. Однако парадокс заключался в том, что Ольга этим шагом искусственно оторвала себя не только от подданных, но и от языческого большинства собственной дружины, а только она могла послужить источником управленческих кадров для нового государства. Благо еще, что, как мудрая правительница, она не стала пытаться вводить христианство насильственными мерами (как Олав Святой, например) и не закончила при этом, как некоторые скандинавские конунги, унижением или даже гибелью от рук подданных. В этом плане абсолютно аналогично действовал на рубеже XI–XII вв. князь Ободритской федерации Генрих, выстроивший свой христианский «столичный округ» (фактически анклав) Любек на стыке трех составлявших объединение племен во главе с еще языческими князьями. Судьба его отца Готшалка, погибшего от рук подданных, возглавленных племенными князьями, родовой знатью и жрецами племенных культов, не только послужила предостережением сыну, но может иллюстрировать возможный ход событий и на Руси в случае попытки форсировать насильственными методами введение новой религии.

С учетом того, что после древлянских событий и предполагаемого (но, скорее всего, реализованного и на практике) сепаратизма русских князей «внешней Росии» с их дружинами главной военной силой становилась собственно великокняжеская дружина, именно от ее позиции зависел изначальный успех христианизации. В Дании, например, сравнительно быстрая (за 40 лет, см.: Ресдаль, 1986. С. 135) и ненасильственная, хотя и поверхностная христианизация была связана с авторитетом конунга Харальда Синезубого внутри дружины, а также с силой последней, ставшей при Харальде «новым господствующим слоем» (Лебедев, 19856. С. 86). «Харальд конунг крестился со всем датским войском» (Снорри Стурлусон. 1980. С. 114). О какой бы части войска — только ли дружине, которая, судя по вместимости «лагерей викингов», насчитывала несколько тысяч человек, или тем более «всего войска» ледунга в 30–40 тысяч[173] (Лебедев, 1988. С. 147), — ни шла речь, его позиция оказалась решающей. Кроме авторитета конунга, на нее могла оказать влияние проигранная в 974 г.[174] война с христианской Германией, наглядно доказавшая народу воинов превосходство нового Бога. В итоге, хотя на Руси дружина еще и не стала исключительной силой (оставались города Севера, община Киева и т. д.), даже ее христианизация зависела от позиции Святослава. Юный же, ничем еще себя не проявивший князь пока не обладал достаточным влиянием на нее. Об Ольге, как женщине, вероятно, и речи не шло: недаром для военных действий против Мала потребовался Святослав — хотя и малолетний, но мужчина.

Важнее другой вопрос: почему восточное, а не западное христианство? Для Владимира значительную роль сыграл прецедент, пример «мудрейшей из всех человек» Ольги (ПСРЛ. Т. 1. Л. 31 об.). А.В. Назаренко (Назаренко, 1994; 1995а; 1996а) ищет ответ прежде всего в конкретно-политической ситуации 50 и 60-х гг. X в., по сути объясняя действия Ольги как тактические ходы. Это можно отнести к ее посольству в Германию в 959 г., связанному с «неудовлетворенностью результатами своей поездки на берега Босфора» (Назаренко, 1994. С. 69).

Идя «от обратного», то есть учитывая конечный провал миссии Адальберта на Руси в 961–962 гг., можно рассмотреть, что именно могло не устроить Ольгу в католической религиозно-политической доктрине и феодальной практике. Начнем с последнего. Ленно-рыцарский способ обеспечения дружины мало подходил для Руси. Для его возникновения необходим либо аллод, отчуждаемый разными способами, либо массовое завоевание, создающее фонд «коронных» земель и потенциально зависимых крестьян. Ни того ни другого на Руси не было (точнее, землю найти было можно, но вот с закабалением свободных «людей»-общинников дело обстояло сложнее).

Кроме того, обеспечение дружинников независимыми от княжей «милости» источниками дохода, введение строгой правовой регламентации отношений сюзерена и вассала только ослабляли и так не слишком сильное влияние Ольги на собственную дружину. Была и другая опасность. Попытку именно таким образом прокормить «большую дружину» предпринял в конце своего правления, после прекращения завоевательных войн, Болеслав Храбрый. Однако резкий переход от преимущественной экзоэксплуатации к внутренней в одной из самых неприкрытых ее форм, при религиозных различиях дружины и подданных, а также чисто германо-рыцарской спеси «посаженных на землю» дружинников закончился для них плачевно и чуть не привел к гибели Польши как единого государства. Отметим, что в Польше как раз отсутствовали аллод (была община «ополе») и фактор завоевания; попытка феодализации была предпринята на коренных польских землях. Поэтому такой метод явно противоречил планам Ольги по усилению независимости княжеской власти от правящей верхушки. Вряд ли могла привлечь Ольгу и известная на Руси (судя по «Слову» митрополита Илариона) католическая доктрина о подчинении светской власти церкви и об освященности сословной иерархии, явно посягавшей на суверенное право государя возвеличивать и ниспровергать любых подданных. Маловероятно, что могли найти реальное применение на Руси и идеи о праве насильственной христианизации… Более гибкая в этом аспекте византийская политическая доктрина, вкупе с идеей о богоизбранности императора и его праве в связи с этим на автократическое правление, более соответствовала как русским реалиям, так и, вероятно, политическим устремлениям самой княгини.

Поднятию авторитета Руси и ее правительницы более соответствовало принятие инсигний власти из рук императора, а не короля, что как бы приравнивало титул «великого князя» (или «кагана») к королевскому. Однако, если взять даже самую позднюю дату крещения Ольги (967 г.), она в любом случае предшествует принятию Оттоном I императорского титула. Другое дело, что Ольге не удалось получить инсигний власти, несмотря на крещение, хотя именно это могло служить главной целью ее визита (или визитов) в Константинополь. О том, что такая попытка могла ею предприниматься, косвенно свидетельствуют рекомендации Константина VII ни в коем случае не давать «варварам» регалий: «Если потребуют когда-либо и попросят либо хазары, либо турки, либо также росы, или какой иной народ из северных и скифских — и подобное случается частенько, — послать им что-нибудь из царских одеяний или венцов или из мантий ради какой-либо их службы и услуги» (Константин Багрянородный, 1991. С. 55), то им следует отказать под любым предлогом. Учитывая время написания работы Константина и его возможную реакцию на просьбу Ольги, становится более вероятной дата первого ее визита: 946 г. (Литаврин, 1986. С. 54), а также плата, которую она могла предложить за услугу, — «вой в помощь» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 18). Высокомерие императора — идеолога «ромейской чистоты» — оказало ему отрицательную услугу. Ольга не только унизила его послов, но и отправила своих к Оттону. Когда же последний ход возымел свое действие, судя по участию русских «в операциях… на Крите в августе 960 г. — марте 961 г.» (Назаренко, 1994. С. 72), ненужный уже Адальберт был отослан с Руси (или он уехал сам из-за нетерпимой обстановки, создавшейся вокруг его миссии) (Там же. С. 72–73, 86).

Дипломатическая активность Ольги, принятие ею христианства, возможные попытки обрести освященные Богом и авторитетом императора регалии власти могли диктоваться желанием получить идеологическую и политическую поддержку, повысить престиж великокняжеской власти, сделать ее более независимой не только от старой, родоплеменной, но и новой, дружинной (Свенельд, Асмуд) знати, поставить киевских Рюриковичей на ступень выше прочих русских князей. И здесь христианство, особенно византийско-православного, «самодержавного» варианта, его политическая доктрина («василевс — от Бога», а народы, принявшие от империи православие, должны повиноваться ей), могло послужить Ольге отправной точкой, поставить Русь и ее саму вровень (хотя бы идеологически) с ведущими державами и правителями Европы. Последнее не является чем-то исключительным для славянских «вождеств» и ранних государств IX–X вв. Если сильные державы (Болгария при Симеоне) действовали насилием в стремлении приобрести императорские титулы и инсигнии, то более слабые выступали в роли просителей при дворах франкских и германских королей и императоров. Такой титул получил Симеон — «василевс болгар», затем, правда, ранг был снижен («цесарь»), зато официально признан Византией благодаря династическому браку Петра и дочери Романа II (Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 141). Потомки Самуила носили титул «автократор» (самодержец) (Там же. С. 144). Напомним также факты подобных обращений со стороны карантанских князей и знати, некоторых ободритских, стодоранских и чешских правителей и даже такого сильного государя, как Болеслав Храбрый. Если там получение поддержки было обусловлено признанием себя вассалами на феодальном праве, то Ольга была признана «дочерью» василевса ромеев (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17 об.).

В плане формы правления княжение Ольги являет собой реализацию на практике тех брачно-семейных (в противовес родовым) тенденций, которые выявляются при определенном прочтении преамбулы к договору 944 г. о том, что княгини Гардарики и «страны Вендов» (в данном случае это либо Польша, либо Поморье, либо Ободритская «федерация») были субъектом не только частного, но и публичного (по сути, государственного) права, говорится в «Саге об Славе Трюггвасоне»: «У могущественных конунгов был тогда такой обычай: половина дружины была у жены конунга, и она должна была содержать ее на свои средства, и ей причитались налоги и подати, которые были ей необходимы для этого. Так было и у Вальдамара конунга: у его жены была не меньшая дружина, чем у него, и конунг, и его жена соперничали в том, чтобы заполучить к себе в дружину наиболее доблестных мужей» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 111). Если не ставить под сомнение сроки пребывания Олава у Владимира (для чего оснований, ни текстуальных, ни конкретно — исторических, нет)[175], то это могло быть лишь самое начало новгородского правления этого князя, когда его отец еще был жив, но находился в Болгарии или только что погиб (начало 972 г.). В любом случае может иметься в виду только первая и, безусловно, не только законная, но и очень знатная жена Владимира. Новгородцам важно было поднять статус «робичича», фактически бастарда. В ситуации 968–970 гг., когда Святослав временно возвратился из Болгарии, как мы ранее уже говорили, в качестве «подарков» он вполне мог привезти сыновьям наложниц или невест. Для Ярополка данное предположение находит летописное подтверждение: «У Ярополка жена грекиня, а раньше была черницею. Привез ее отец его Святослав и отдал ее за Ярополка красоты ради лица ее» (ПСРЛ. Т. 41. Л. 42). Для Владимира, скорее всего, была привезена одна из княгинь рода царя Петра, что косвенно подтверждает и летопись, называя в числе жен Владимира «болгарыню» (Там же. Л. 48 об.). Косвенным же доказательством первенства ее среди жен князя может являться тот факт, что именно ее сына Бориса Владимир держал при себе во время болезни и перед смертью доверил ему свою дружину (Там же. Л. 73–74 об.); имя первой жены Владимира, возможно, приводится в «Саге об Олаве, сыне Трюггви» — Аллогия (Снорри Стурлусон, 1980. С. 101).

Что касается сведений о пребывании Олава в «стране Вендов» после его женитьбы на дочери князя «Бурицлава» Гейре, то они свидетельствуют о наличии отдельных податных владений[176] у женской половины правящего рода, то есть их прямой и законной причастности к суверенной власти.

Правом на власть и суверенитет над земельными владениями обладали в X в. и женщины — родственницы викингских «королей» Ирландии и Англии. Одна из них, Гюда, сестра «короля» Дублина и Нортумбрии Олава Кворана[177], вышла замуж за Олава Трюггвасона после смерти его славянской жены Гейры (Снорри Стурлусон, 1980. С. 117). Третья, несостоявшаяся (из-за отказа принять христианство) жена Олава — вдова Эйрика Победоносного Сигрид Гордая, имевшая «много больших поместий в Швеции», еще ранее заявила другому неудачливому претенденту на ее руку, «что не считает свои владения и свою власть в Швеции меньшими, чем его власть и владения в Норвегии» (Там же. С. 125–126).

Как мы уже ранее говорили, но напомним еще раз, скандинавская традиция наследования власти и собственности, в том числе и по женской линии, кроме «обычного права» эпохи варварства, для Руси могла найти поддержку и в византийско-христианском варианте римского права, которым охотно могла воспользоваться княгиня Ольга. Действовавшая тогда Эклога, с дополнениями времен Македонской династии, рассматривала брак как договор, «союз мужа и жены, пользующихся равными имущественными правами». Нередкое для Византии (Феодора II, Феофано, две Зои), встречающееся у ранних Меровингов (Фредегонда, Брюнеста) регентство матери при малолетнем сыне было повторено и Ольгой, имевшей, правда, по скандинавской (точнее, «балтийской») традиции и свои, независимые от поста мужа и сына, частные источники дохода (град Вышгород и села). В ПВЛ для обоснования допустимости ее правления вместо сына использовано право «кормильства»: «Кормящи сына своего до мужества его и до возраста» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). В данном случае этот термин равнозначен регентству. Как и регент, кормилец не обязательно должен был быть родственником малолетнему правителю. Так, до 945 г. «кормильцем» Святослава был Асмуд (ПСРЛ. Т. 2. Л. 21 об.). Таким образом, форму правления в той части Руси, что сохранила верность престолу Рюриковичей, можно охарактеризовать с 945 по 964 г. как фактическое регентство византийского образца. Отличие в том, что Ольга управляла действительно и непосредственно, а не являлась лишь средством легитимизации власти, как Феофано для «солдатских императоров» Никифора Фоки и Иоанна Цимисхия.

Что касается легендарных черт описания посольства Ольги в Царьград, то о пропагандистско-дидактических причинах их появления, как и «сказаний» о Вещем Олеге и крещении Руси, мы уже говорили ранее в отдельном разделе нашей книги. Однако сам мотив сватовства «от обратного» отражает вполне объяснимое желание княгини путем престижных зарубежных династических браков укрепить положение своей семьи не только по отношению к «племенным» династиям и «русским князьям» не из Рюриковичей (Ронгвальд — Рогволод, Турд — Тур и др., как из преамбулы договора 944 г., так и, например, «Саги о Хальфдане…»), но и внутри самого правящего рода.

В российской историографии можно выделить две крайние оценки характера и результатов деятельности Ольги: «Приведенные выше факты и соображения вынуждают нас отказаться от бытующих в научной литературе представлений об административно-финансовой реформе, проведенной якобы Ольгой и будто бы ускорившей процесс феодализации восточнославянского общества. Реформа Ольги — один из историографических мифов, характеризующих прошлый день исторической науки» (Фроянов, 1996. С. 432).

В.Я. Петрухин оценивает деятельность Ольги как всеобъемлющую правовую реформу, распространившую «государственные правовые нормы от Среднего Поднепровья до Новгорода: при этом реформе подвергается и архаическое государственное право (полюдье), и „племенные“ традиционные нормы, послужившие правовым основанием для казни Игоря» (Петрухин, 1995а. С. 151).

Точка зрения автора настоящей книги, повторим еще раз, достаточно очевидна из вышеизложенного: реформы были, причем именно они послужили базисом для дальнейшего развития от «варварского» к «раннему государству». Они не ликвидировали «двухуровневость» потестарно-политических структур, но наметили пути и механизмы этого, положили начало руководимым сверху интегративным процессам. Другое дело, что в силу разнородности территорий, даже оставшихся под властью Ольги, она никак не могла ввести единое право, хотя, вероятно, и поставила это своей целью. Данный процесс не был завершен и к моменту создания «Краткой редакции Русской Правды». Основные же идеи реформы, осуществленные при Ольге на ограниченных территориях (регламентированные налоги, княжий суд, замена племенного деления территориальным, христианизация, монополизация власти Рюриковичами), были распространены почти на все земли государства лишь к середине правления Владимира Святого. Главная заслуга Ольги в том, что она интуитивно (а возможно, и сознательно — «мудрейшая из человек») оценила переломное значение древлянского конфликта. Проиграй она в нем, как в 1066 г. Готшалк Ободритский, — и необратимых процессов распада было бы уже не избежать.

Б) Святослав — «имперский» эксперимент: причины и перспективы

Причины, ход и противоречивые оценки в историографии последствий походов Святослава получили достаточное освещение в литературе (историографию вопроса см., например: Сахаров, 1982). Рассмотрим поэтому причины, ход и последствия его деятельности лишь в интересующих нас для раскрытия темы «государствообразовательных» аспектах.

В территориально-завоевательном аспекте первые походы Святослава против вятичей в 964 и 966 гг. и промежуточный (966 г.) «хазарский» выступают логическим продолжением внутренней политики Ольги по восстановлению ранее распавшегося государства. Укрепив в финансовом, правовом и потестарно-политическом отношениях уцелевшее после кризиса трехсоставное[178] ядро державы, «кормилица»-регентша Ольга подготовила базу для усиления военной мощи державы с последующим решением территориально-политических задач военными средствами. В связи с ее склонностью к компромиссным реформам, редкому использованию военных средств, ее можно назвать «Мирной», но отнюдь не «Доброй» княгиней (Лебедев, 1985 б. С. 98). Для ликвидации же последствий кризиса был нужен князь-воин, аналог скандинавскому «конунгу-викингу» (Гуревич, 1967. С. 90–91; Кан, 1980. С. 18; Лебедев, 1983; 1988. С. 98). Кандидат на такой пост, заранее ставивший во главу угла своего будущего правления отношения с дружиной, был. Возможно, на уровне гипотезы, он мог проходить военно-политическую «стажировку» под руководством одного из воевод отца (Асмуда или Свенельда) на «чудской границе» с Ладожским «конунгством», например[179]. С другой стороны, для дружины необходима была военная практика, которая отсутствовала при княгине Ольге (во всяком случае, по данным письменных и археологических источников), и внешних, и внутренних войн. Возможное исключение могут составить войны конунгов Хергейра и Эйстейна за Альдейгьюборг и сыновей последнего с ярлом Алаборга Скули, описанные в «Саге о Хальвдане…» (Древнерусские города… 1987. С. 162). Впрочем, точная датировка описанных в саге фактов и степень их реальности ставятся под сомнение. В этой связи участие «росов» в завоевании Крита Никифором Фокой при Романе II (Продолжатель Феофана, 1988. С. 103, 105) могло иметь для первых не только описанные в предыдущем разделе внешнеполитические последствия (сближение с Византией), но также военно-тренировочное и разведывательно-ознакомительное значение. Впрочем, не имеется точных данных о том, что эти «росы» были присланы именно княгиней Ольгой в обмен на какие-то политические уступки (Назаренко, 1994. С. 72). Статья 955 г., судя по которой послы «царя греческого» в Киеве напомнили Ольге о ее данном в Константинополе обещании прислать «вой в помощь», не говорит однозначно, было ли это обещание исполнено (ПСРЛ. Т. 1. Л. 18–18 об.). В контексте русско-германских контактов 959–961 гг. вполне допустимо предположение, что летом 960 г. и весной 961 г. действовал совместно с войсками Никифора Фоки отряд, предоставленный каким-то иным «русским князем». В любом случае эти военные действия могли сломать тот психологический барьер, преодолеть своеобразный «комплекс», который мог сложиться у русских после катастрофы 941 г. (как мы помним, недаром в 944 г. дружина Игоря предпочла взять на Дунае дань-«откуп» с Византии, чем попытать призрачного военного счастья, особенно в морском походе).

Открытое и резкое увеличение числа дружинников ПВЛ увязывается с взрослением Святослава и, вероятно, полным вступлением его в свои права суверена. Сравнительно позднее начало походов этого князя (964 г., когда ему было уже явно за 20 лет) можно связать либо с непонятным умолчанием летописи о его более ранней деятельности, либо с ее ограничением реальными правами «регентши» Ольги. Возможен (хотя и менее вероятен) факт участия Святослава в Критской операции или порядок набора дружин только на личной основе даже внутри великокняжеской семьи (то есть дружина Святослава — действительно его, а не его матери или, скажем, Свенельда).

Во всяком случае, к 964 г. соединились воедино четыре фактора, позволившие перейти к внешней экспансии: 1) политико-экономический фактор, базирующийся на ближайших последствиях реформ Ольги, их подготовка; 2) приобретение опыта и определенного авторитета в дружине ее потенциального вождя; 3) качественная и психологическая подготовка костяка войска-дружины; 4) начало создания достаточно массового войска, которое можно было прокормить в условиях «на грани» перехода к экспансии за счет пока еще внутренних резервов (эндоэксплуатации)[180].

В указанном аспекте покорение восточнославянских (а то и прямо «русских») городов, княжеств и племен преследовало, прежде всего, цели расширения податной базы для содержания все увеличивавшейся дружины, необходимой для успешной внешней экспансии. Однако в русле политики своей матери Святослав действовал недолго. Убедившись, что покоряемые им вятичи находятся под протекторатом хазар, князь совершает поход на последних. Доказав свое «право на власть» военным превосходством над бывшими хозяевами вятичей, он побеждает и их. Однако зависимость этого племени («вождества»? «вождеств»?) ограничивалась, как и при Игоре, уплатой дани (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). Таким образом, принципы отношений с покоренными племенами, установленные Ольгой для древлян, Святославом в жизнь не претворялись. В итоге Владимиру Святому снова, причем также дважды, пришлось присоединять вятичей (Там же. Л. 26).

Если Святослав не пытался закреплять славянские племена за Киевом, то по отношению к иным странам он действовал совершенно иначе. Если не в первый (965 г.), то во второй, хотя и гипотетичный, но вполне возможный, поход на Хазарию (Мошин, 1933. С. 193–195; Новосельцев, 1965. С. 95; Калинина, 1976. С. 92) Святослав предпринял попытки закрепить их земли за собой. Нам представляется, однако, что именно такая цель описанного Ибн Хаукалем похода на Хазарию следует не из той фразы последнего, на которую ссылается А.Н. Сахаров (Сахаров, 1982. С. 43–44). Действительно: «и свершили свой набег эти (русы) на всех, кто был на берегу Итиля, из числа хазар, булгар и буртасов, и захватили их» (Калинина, 1976. С. 91). Во всяком случае, из перевода Т.М. Калининой отнюдь не следует, что захвачены были именно земли, а не люди. Тем более что в пояснении НПЛ к описанию ПВЛ достоверного первого похода, возглавленного именно Святославом (у Ибн Хаукаля имя руководителя «набега» не упоминается), однозначно говорится о последнем: «И Ясы победи и Касоги» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 19), а затем провел их к Киеву (НПЛ. Л. 38). О «захватнических» целях, по крайней мере, второго волжского похода «русов» (не обязательно киевских) свидетельствует, скорее всего, описание возвращения части беженцев в «Итиль и Хазаран» при ширваншахе Мухаммеде Ибн Ахмаде ал-Азди (981–991 гг.) (Сахаров, 1982. С. 45), когда для этого потребовалось «заключение договора» и «покорность» русам, все еще владевшим, судя по контексту (Калинина, 1976. С. 92), этими землями. Реально это могло произойти, если сопоставить сведения Ибн Хаукаля и ПВЛ, лишь в период паузы в военных действиях на Балканах в 968–970 гг., как это и считали вышеуказанные исследователи. С учетом гипотезы о существовании самостоятельных русских династов в Чернигове с 944 по 1023 г. (Новик, Шевченко, 1995. С. 97–100), или, по крайней мере, до конца 60-х гг. X в. (Андрощук, Осадчий, 1994; Андрощук, 19956. С. 120; Зоценко, Моця, 1996. С. 3), второй поход, впрочем, мог быть совершен ими самостоятельно или по заданию Святослава (в зависимости от характера связей Чернигова с Клевом). Однако по крайней мере часть сторонников суверенности или автономии Чернигова от Киева считает его династов до событий 965–969 гг. находящимися в «частичной вассальной зависимости от Каганата» (Уманец, Шевченко, 1995. С. 66). В этом случае действительно вряд ли те русы, что «русы и славяне… [являются] войском царя и его слугами» (Ал-Масуди, 2009. С. 114), а их данная группа ученых относит к черниговским русам, могли извне, через Болгарию, напасть на Каганат. Не исключена и возможность совершения «набега» не подчиненными Киеву русами, скажем, из Ростова-Сарского, Ладоги[181], Алаборга или Полоцка, тем более что после его завершения ничего не говорится о возвращении участников в Киев. В отличие от похода 965 г., когда Святослав от Белой Вежи пошел либо в Киев, либо на вятичей вверх по Дону, участники «набега» 958 г. «отправились тотчас же после к стране Рум и Андалус и разделились на две группы» (Калинина, 1976. С. 93). Сама по себе фраза вполне объяснима, хотя и несколькими вариантами, но в применении только ко второму походу:

1. Маршрут самого Святослава пролегал через Чернигов (если следовать версии Андрощука — Зоценко о гибели городища Коровель от его рук в конце 60-х гг.), Десну, Оку, Волгу. После разгрома Хазарии основная часть его войска вполне логично «пошла к Руму» (имеется в виду война с Иоанном Цимисхием), а какая-то его часть, преследовавшая лишь грабительские цели (варяжские наемники), двинулась в «Адалус»

В этом контексте (пополнение дружины) понятен захват пленных — «хазар, булгар, буртасов», но, однако, нелогичной выглядит попытка закрепиться на Волге перед решающей схваткой с Византией за Болгарию.

2. Поход каких-то северных русов-норманнов с Волжского пути, для которых ослабленная в 965 г. Хазария явилась одним из промежуточных объектов грабежа по дороге в Византию. Там одна часть русов могла или попытаться наняться к императору, или присоединиться к «болгарской» армии Святослава, а вторая, в продолжение «викингской одиссеи», двинулась к Андалусии. Возможно создание с помощью этих варягов какого-то временного русского анклава либо на Нижней Волге, подчиненного какому-то из русских князей Севера (Ростова, Ладоги), либо в самом Итиле

3. Также допустимо, что поход был организован не желавшими подчиниться Киеву «черниговскими династами» (предположим, после гипотетического разгрома городища Коровель). В поисках новой родины и применения своим военным силам они вполне могли попытаться обосноваться в Хазарии, наняться к василевсу или халифу Кордовы. Абсолютно логично в этом случае выглядит маршрут похода — в обход Белой Вежи, уже захваченной Святославом, и, естественно, без возвращения в Поднепровье. Косвенно о присутствии русов (или норманнов) — наемников в Византии, возможно, свидетельствует засылка в войско Святослава «переодетых в скифское платье, владеющих обоими языками людей, чтобы они узнавали о намерениях неприятеля и сообщали о них затем императору» (Лев Диакон, 1988. С. 56)

Рассмотрение вопроса о количестве, времени и маршрутах походов русов на Хазарию тем не менее дает возможность сделать один важный вывод для решения главных задач работы — восстановления динамики государственных структур Руси. Версия о двух походах, совершенных разными русами и, кстати, в разные части Хазарии (965 г. — в Причерноморско-Донскую, 969 г. — Приволжско-Каспийскую), вполне укладывается в рамки гипотезы о полицентризме Руси именно в 50–70-х гг. X в.

Другой важный аспект этих походов — торгово-государственный. После походов русов на Хазарию временно сократившийся поток дирхемов с Востока вновь резко возрастает (Фомин, 1995. С. 84). Однако А.В. Фомин связывает этот факт не с «прочисткой» Волжского пути русами, а со «значительным притоком чеканного серебра в результате одной из интенсивных денежных эмиссий, периодически имевших место в государстве Саманидов» (Там же. С. 64). Главное же, что оба потока монет в 70-х и 80-х гг. («западный» и «восточный») полностью миновали Южную Русь[182], в том числе Чернигов и Киев: значит, восточная торговля не была в руках их князей.

Восток, который в торговых связях Киевского Поднепровья имел и раньше гораздо более скромное место, чем Северная Русь, занимает и все более монополизирует, судя по данным нумизматики, метрологии и археологии, свое влияние над «Югом» (западнопонтийским христианским регионом). Черниговская «Росия» еще более «специализируется» на Юго-Востоке бывших восточнопонтийских земель Каганата.

Механизмы завоевания Болгарии подробно, хотя иногда и до альтернативности противоречиво, освещены в ПВЛ, но особенно — в византийских источниках (прежде всего у Льва Диакона и Скилицы). О них написано много, но в то же время проблема определения степени сравнительной достоверности источников останется, вероятно, нерешенной до появления либо новых их видов, либо методов исследований. Однако касается это положение в основном хода военных действий, численности войск и т. д. (Шинаков, 1995а. Гл. Ill-IV).

Что касается методов Святослава по отношению к болгарам, то и русские, и византийские источники здесь едины: вначале применялась наглядная демонстрация военного превосходства и устрашение, затем — компромисс. Первое ярко продемонстрировал пример Филиппополя, а также то, что «росы рассматривали Болгарию как свою военную добычу», а болгары считались «порабощенными»[183] (Скилица, 1988. С. 122). Здесь можно сопоставить три источника. «Говорят, что, с бою взяв Филиппополь, он со свойственной ему бесчеловечной свирепостью посадил на кол двадцать тысяч оставшихся в городе жителей и тем самым смирил и (обуздал) всякое сопротивление и обеспечил покорность» (Лев Диакон, 1988. С. 56). «И поиде Святослав ко граду воюя и грады разбивая яже стоят и до днешнего дня (то есть до создания ПВЛ. — Е. Ш.) пусты» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 21 об.). Речь здесь может идти, впрочем, об имперской Фракии, но вот свидетельство Анны Комнины (с опорой на данные Скилицы: Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 199): «Как кажется, город (Филиппополь) был некогда большим и красивым. Но с тех пор как в давние времена его поработили тавры и скифы, то приобрел такой вид, в каком я застала его во время правления моего отца (1081–1118 гг. — Е. Ш.), и, судя по нему, решила, что город действительно был раньше большим» (Анна Комнина, 1996. С. 394–395). Далее описывается переселение Иоанном Цимисхием захваченных в плен манихеев из Малой Азин в опустошенные окрестности Филиппополя, «чтобы использовать их как надежную стражу против скифских набегов, которым постоянно подвергалась Фракия» (то есть еще во время господства росов в Болгарии) (Там же. С. 355). В то же время Святослав признавал определенные права Болгарии на некоторую долю суверенитета. Так, законный царь Болгарии Петр не был убит Святославом, а умер сам (Лев Диакон, 1988. С. 44), его сын Борис сохранил престол в Преславе[184], правда, под наблюдением русского воеводы Сфенкела и византийского «советника» Калокира (Лев Диакон, 1988. С. 71–72), а отношения с «мисянами» названы «союзом» (Там же. С. 73). Болгары («мисяне») входили в состав войска Святослава во время Фракийского похода и сражения под Аркадиополем (Лев Диакон, 1988. С. 56; Скилица, 1988. С. 122). Отношения с ними стали меняться после взятия («освобождения», по византийской терминологии: Скилица, 1988. С. 126) Преслава Иоанном Цимисхием, когда болгарские города без боя стали сдаваться его войскам (Лев Диакон, 1988. С. 73).

Снова начались репрессии, носившие, впрочем, скорее превентивный и ритуальный характер (Там же. С. 73–74; Скилица, 1988. С. 127). Византийцы в той же ситуации действовали совершенно по-иному: взяв Преслав, Иоанн Цимисхий отпустил пленных болгар (Скилица, 1988. С. 127), а за «схваченным» Борисом сохранил царский титул и регалии (Лев Диакон, 1988. С. 72, 74; Скилица, 1988. С. 125), «уверив, что он явился отомстить за мисян, претерпевших ужасные бедствия от скифов» (Лев Диакон, 1988. С. 72). Проявив наглядно свою традиционную политику «разделяй и властвуй», заставив удалиться Святослава и заключив с ним мир, византийцы укрепили болгарские крепости и города как свои, даже переименовав часть из них, включая столицу Болгарии (Там же; Скилица, 1988. С. 133). Они заставили «царя мисян Бориса» «сложить с себя знаки царского достоинства», введя его при этом в круг византийского чиновничества, дав «сан магистра» (Лев Диакон, 1988. С. 73). Здесь наглядно проявляются разные методы реализации одной — «имперской» — идеи у прямолинейных, не искушенных в политике росов и у «коварных греков». Если же говорить по сути, то механизмы образования «империи» Святослава более всего напоминают попытку реанимации «двухуровневости» власти по образцу Игоря, а также Болгарии до реформ Крума и Омуртага (с сохранением «местных» княжеских династий). Были и дополнения в духе отношения правителя «дружинного государства» среднеевропейской модели[185] к своим подданным (кроме дружины, естественно) как к рабам. В Византии — наоборот: подданные «свободны», но никакой власти, кроме Богом данной василевсу, быть не должно. Сочетание мер устрашения с предоставлением известного самоуправления позволило Святославу использовать воинов завоеванной им страны, но лишь в период успехов. В дальнейшем на позицию болгар решающее влияние оказал, как это и характерно для чиновничье-бюрократических государств, переход столицы и царских регалий в руки более сильного из противников. Однако Иоанн Цимисхий, имеющий свои планы относительно Болгарии, не стал использовать ее воинов против Святослава.

Вопрос об «империях» достаточно сложен, так как этот термин применяется к разным формам государственности. Отсюда попытки вывести диаметрально противоположные, но претендующие на универсальность определения империй как таковых, то есть как самостоятельных форм государственности. На самом деле вопрос решается проще: империи как особая территориально-политическая «оболочка» существования разных форм государственности присуща им всем, но на разных этапах их генезиса и развития. Достаточно вспомнить «унитарные» империи Востока, турецкую религиозную общину (умму) — империю, сложносоставные и двухуровневые империи эллинизма и Рима, «полисные» империи (Афинский морской союз), империи торговых городов-государств (Карфаген, Венеция, Генуя), феодально-иерархические и абсолютистские империи Штауфенов и Габсбургов, колониальные империи XIX в. и т. д. В этом плане правы Р. Адамс, Ю. Березкин и В. Никифоров, утверждавшие универсальность такого рода территориальных объединений. Однако они не правы в другом: вовсе не все конкретные модели каждой данной формы государственности обязаны проходить через «имперскую» стадию. Подход должен быть конкретным для Руси — и типологически, и регионально, и стадиально. Вертикально-типологически (стадиально) мы имеем для той эпохи, когда законно подозревать попытку образования «империи», переход от «двухуровневого» государства, почти погибшего при Игоре, к достаточно унитарному и почти «дружинному» раннему государству Владимира. Если бы не города Севера, особенно Северо-Запада (Циркумбалтийской зоны), то державу Ольги и Святослава можно было бы назвать потенциально «дружинной». В этом плане можно выделить два аспекта: 1) распространение порядков, введенных в Древлянской земле, на все вновь присоединенные территории; 2) растущую социальную дифференциацию внутри «Росии» как привилегированного ядра государства; в частности, разделение «руси» как однородной ранее военно-торговой правящей корпорации на дружину и все остальное население. В любом случае и при «регентстве» Ольги, и при Святославе дружина отчетливо становится если не единственной политической и военной силой в сложносоставном государстве, то, безусловно, ведущей и самой влиятельной, хотя она вряд ли составляла еще единое целое, как в эпоху расцвета «дружинных государств» в Чехии, Польше и Дании. Возможно, принцип «личных» дружин, объединенных соглашением, соблюдался даже в «оккупированной» Болгарии (Сфенкел — в Преславе, Святослав — в Доростоле), однако источники слишком скупы для категоричных выводов.

С учетом иных факторов и признаков уровня генезиса государственности (принятие общегосударственной религии, кодификация права или его монополизация князем, замена племенного деления территориальным, вытеснение в военном плане народного ополчения «государственной дружиной» и введение, в связи с этим, налогов в разных видах), гипотетическую «империю Святослава» можно поместить в «малый» переходный период между «варварской» и «ранней» государственностью. Если в Чехии, Польше, Дании массовые внешние завоевания следовали за крупными внутренними изменениями вышеуказанного раннегосударственного характера или шли параллельно им, в недрах так называемого «дружинного государства», то на Руси они предваряли их. Конкретно для Руси, где этот переход заключался прежде всего в ликвидации «двухуровневости» власти, данный период знаменовался институционализацией «государственной дружины» как главного инструмента «перехода» и органа власти начала ранней государственности.

В регионально-типологическом плане следует отметить начавшийся в то же время (а в Дании и завершившийся) процесс создания единых государств в скандинавской части Циркумбалтийской зоны, расцвет «дружинного государства» в Чехии, его зарождение в Польше и (с определенными оговорками) в Венгрии. Нельзя сбрасывать со счетов и культурно-идеологическое влияние кочевников и находившейся в агонии Хазарии на формирующуюся русскую (а через нее — и скандинавскую) дружину (Моця, 1987. С. 14; 1993. С. 128–129; Петрухин, 1995а. С. 170; Шинаков, 1995а. С. 127), а на правителей Руси — византийско-болгарской «имперской доктрины» Константина VII и возрастающих богатств Византии. Венгрия дает «перекрестное» среднеевропейское и кочевое воздействие, причем непосредственное. Именно венгерская конница прямо участвовала, наряду с печенегами, в боях Святослава с войсками Варды Склира во Фракии (Лев Диакон, 1988. С. 58; Скилица, 1988. С. 122–123). В.Т. Пашуто даже предполагал наличие «какого-то дружественного соглашения» с одним из венгерских предводителей времен короля Таксоны (947–972 гг.) в период «болгаро-византийского похода Святослава в 970 г.» (Пашуто, 1968а. С. 346).

Представляется наиболее корректным рассматривать «завоевательные амбиции» Святослава и попытки их реализации в том же ключе, что и непосредственно предварившее образование ранних государств возникновение и распад эфемерных разноплеменных дружинных держав Болеслава II Жестокого, Болеслава Храброго Польского, Свейна Вилобородого и Кнута Великого в Дании и Англии. По В.Д. Королюку, это неизбежный для славянских государств четвертый, последний этап их генезиса (Королюк, 1972а. С. 23). Именно он первый сопоставил с этими державами «империю» Святослава Игоревича, но добавил к ним и стадиально очевидно более ранние «державы Крутого и Готшалкау полабов» и, вероятно, Святополка Великоморавского. Цель же расширения «империй» — это прежде всего обеспечение огромных дружин, созданных вначале лишь для внутреннего объединения своих стран. Отличие попытки, предпринятой в этом же аспекте Святославом, и причина, в конечном итоге, ее еще более быстрого (чем в Чехии, Польше или Дании) провала и в том, что она была сделана не только до внутренней консолидации своей страны, но и даже до простого, механического объединения ее частей. В итоге Святослав не имел (или, по крайней мере, не хотел иметь) опорной базы в своей «метрополии» (где концентрировали приобретенные богатства и оба Болеслава, и Свейн, и Кнут)[186].

В этой связи следует рассмотреть раздельно декларируемую Святославом «имперскую модель» и ту реальную структуру, которую ему все же удалось создать и удержать от распада в течение трех лет.

Программа «империи» (хотя и вложенная в уста Святослава, вероятно, автором ПВЛ, но вряд ли без всяких на то оснований) изложена в его речи к «матери своей и боярам своим» за три дня до смерти Ольги в 969 г.: «Не любо мне в Киеве быти, хощю жити в Переяславци на Дунай, яко то есть середина земли моей, яко ту вся благя сходятся: от грек паволокы, и злато, и вина, и овощи разноличныя; из Чех и из Угор серебро и кони, из Руси же скора, воск и мед, и челядь» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 26 об. — 27). Ключевое значение в этой фразе имеет локализация Переяславца. Последняя достаточно аргументированно, с обзором всех вариантов точек зрения и анализом разных видов источников, дается В.Б. Перхавко. Нам остается присоединиться к его точке зрения о наличии двух «Переяславцев» ПВЛ: столицы Болгарии Преславе и Малого Преслава на Дунае (Перхавко, 1995. С. 172–173; 1997. С. 64)[187]. Болгарский порт X в. Преславец («Прославица» XV–XVII вв., село Прислава (Нуфэру) в современной румынской Добрудже) находился на правом берегу Дуная, неподалеку от его устья (в 8–10 км к юго-востоку от Тулчи) (Перхавко, 1995. С. 171). В случае такой локализации гипотетическая столица «империи» Святослава находилась и не в Руси, и не в Болгарии, а действительно между ними, кроме того, неподалеку от печенежской степи и зоны венгерского расселения в Трансильвании, фактически в политическом вакууме, отчасти заполненном валашско-молдавскими воеводствами-«вождествами». По Дунаю существовала прямая связь не только с Северной Болгарией и Венгрией, но и с Моравией, присоединенной к Чехии после сражения при Лехе (955 г.), а при желании — и с Сербией. С учетом возможных стратегических и даже геополитических замыслов Святослава, лучшего места для «имперской» столицы было не придумать. По своей концепции, замыслу планируемое Святославом «государство» не должно было иметь единого ядра, соединяя воедино разнородные составляющие (с сохраненными «своими» правителями) лишь личностью Святослава и, возможно, династическими комбинациями. В этом смысле оно ближе «дуалистичной» англо-датской державе Кнута, опираясь все же на две главные части — Русь и Болгарию, но отличается и от нее. Кнут и его ближайшие наследники были в одном лице королями и Англии, и Дании (Снорри Стурлусон, 1980. С. 310, 324), Святослав же, сделав своей резиденцией нижнедунайский «анклав» между Русью и Болгарией, оставил в каждой из них своего правителя (князя Ярополка и царя Бориса). Подобная концепция была, безусловно, диаметрально противоположна и целям, и направленности реформ Ольги по созданию достаточно унитарного в политическом и однородного в этническом плане государства, в потенции — византийского образца. Если первые шаги Святослава (удар по Хазарин 965 г. с целью лишить защиты вятичей, закрепление за собой Белой Вежи[188], отрезавшей северян и радимичей от остатков Каганата) формально можно расценить как хотя и несколько обходные, но все приближающие консолидацию восточных славян в едином государстве, то его дальнейшие кампании шли явно вразрез с политикой своей «кормилицы» Ольги.

Впрочем, внешне помощь Византии против Болгарии можно было вначале рассматривать в русле поставленной Ольгой задачи сближения с центром восточного христианства и поиска источников содержания и увеличения дружины, необходимой для достижения внутриполитических целей. Тем не менее, для того чтобы оно действительно являлось таковым, данное предприятие должно было ограничиться одним ударом по Болгарии для «отработки» полученного «аванса», с дальнейшим использованием приобретенного военного опыта, авторитета и средств для покорения «своих» племен. Итак, 968 г. стал годом альтернативы. Влияние Ольги на Святослава, этого варварского князя-викинга, было побеждено чьим-то иным — и наши источники не делают секрета, чьим именно.

Об этом, например, прямо говорит Скилица — автор, писавший через такой хронологический диапазон времени от событий, который позволял вскрыть тайные их пружины. Хотя, впрочем, эта же причина вызвала неточности и гиперболы в описании внешней стороны этих событий: реальная численность той части войска Святослава — 30 000 росов, болгар, «турков» (венгров) и печенегов, которая была отправлена им во Фракию (Лев Диакон, 1988. С. 58), у Скилицы возросла в десять раз и достигла 308 000 человек (Скилица, 1988. С. 122), а количество убитых «ромеев» сократилось с 55 000 до 25 000 (Там же. С. 59, 113). «Особенно побуждал их (росов) к этому (остаться в Болгарии) Калокир, который говорил, что если он будет провозглашен ими императором ромеев, то отдаст им Болгарию, заключит с ними вечный союз, увеличит обещанные им по договору дары и сделает их на всю жизнь своими союзниками и друзьями» (Там же. С. 122). По Скилице, Калокир стал подстрекать Святослава к реализации своей «имперской» программы после убийства Иоанном Цимисхием своего покровителя Никифора Фоки. Лев Диакон считает, что Калокир с самого начала побуждал Святослава нарушить договор с еще живым Никифором, что якобы только это подвигло князя пойти на Болгарию: «Калокир уговорил (его) собрать сильное войско и выступить против мисян с тем, чтобы после победы над ними подчинить и удержать страну для собственного пребывания, а ему помочь против ромеев в борьбе за овладение престолом и ромейской державой» (Лев Диакон, 1988. С. 44). Кстати, Лев Диакон объясняет, откуда после гибели русских дружин в сражениях с хазарами, «греками», мусульманами и древлянами в 40-х гг. X в. Святослав смог взять столь многочисленное (60 000) войско с ограниченных, по сути, «Росией» и Новгородской землей владений. Он «…поднял на войну все молодое поколение тавров» (Там же). Перед нами что-то подобное «священной войны» — регулярных ритуальных походов юношей определенного возраста у некоторых индоевропейских народов, имевших значение инициации (Широкова, 1982. С. 48).

Первый вариант (Скилицы) более реален, так как известно, что в первый поход Святослав ограничился лишь «добычей» и вернулся к себе (Скилица, 1988. С. 121).

Идея остаться в Болгарии могла быть продиктована тремя причинами: во-первых, влиянием Калокира, «выслушав слова» которого, Святослав «не в силах был сдержать своих устремлений» (Лев Диакон, 1988. С. 44); «гордясь этими словами» (Калокира), «росы рассматривали Болгарию как свою военную добычу» (Скилица, 1988. С. 122). Во-вторых, упоением своими военными успехами и «красотами»[189] страны: «…взяв в плен Бориса и Романа, двух сыновей Петра, [Святослав] не помышлял больше о возвращении домой. Пораженные прекрасным расположением местности, [росы] разорвали договор, заключенный с императором Никифором, и сочли за благо остаться в стране и владеть ей» (Там же. С. 121–122). Третий фактор — возможность постоянного давления на Византию с целью получения даней-«откупов»: «…за это Калокир обещал ему огромные, несказанные богатства из царской сокровищницы» (Лев Диакон, 1988. С. 44). «И седе княжа ту в Переславци емля дань на Грецех» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 26).

В борьбе за Болгарию столкнулись обоснования двух имперских концепций, по одной из которых «Мизия» является давней, исконной частью империи ромеев (Лев Диакон, 1988. С. 56). Судя по тому, что затем следует обширный пассаж, доказывающий вторичность и зыбкость прав именно протоболгар (булгар, мисян), пришедших от Меотиды, а не славян, на Фракию и Македонию, Святослав мог использовать именно великоболгарскую идею («Великая Болгария» от Боспора Киммерийского до Босфора), которая позволяла идеологически объединить его владения от Волжской Болгарии и Хазарии до Македонии. В этом случае получает логическое обоснование гипотетическое использование в его войске болгарских пленных с Волги, захваченных, по ал-Масуди, русами в 968–969 гг. Вряд ли здесь поэтому можно видеть зарождение представлений о былом славянском единстве, которое якобы декларировал Святослав (Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 198) словами: «Пусть (ромеи) покинут Европу, на которую они не имеют права, и убираются в Азию» (Лев Диакон, 1988. С. 56). Как уже говорилось, острие византийской пропаганды было направлено не против славян, но протоболгар и вообще кочевников Причерноморья. Лев Диакон (по: Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 182) впервые применил к росам термин «тавроскифы» (или шире — «скифы»). В данном случае Святослав выступает скорее как правопреемник Каганата или, шире, некоей степной империи от Волжской Болгарии до Дунайской, а также, возможно, в качестве «намерения» — и Венгрии (по крайней мере, ее трансильванской части). Недаром и он сам, и его дружинники, вероятно, копировали внешний вид и образ жизни степняков. Если даже считать описание внешности Святослава у Льва Диакона «калькой» образа Аттилы у Приска (об этом см.: Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 214; Shevchenko, 1965), то ПВЛ вряд ли находилась под влиянием этого источника (например: ПСРЛ. Т. 1. Л. 19). Возможно, именно в том, что Святослав возглавит степных «варваров» — всех «гуннов» и «скифов» — видели византийцы главную опасность, так как после Аркаднополя поголовно были уничтожены лишь печенеги (Скилица, 1988. С. 123).

Иоанн Цимисхий признал права Святослава на восточнопонтийские области, захваченные у хазар в 965 г. («Боспор Киммерийский», см.: Лев Диакон, 1988. С. 56), и обещал, по сути, денежную компенсацию за уступку Дунайской Болгарии. Когда же это не подействовало, он прибег к тем аргументам, которые могли вбить клин между язычником Святославом и его союзниками, с одной стороны, и болгарами-христианами, «порабощенными» языческой «империей», — с другой: апелляцией к Богу[190] и освященным Его именем мирным договорам.

Святослав (возможно, по совету того же Калокира) мог попытаться сыграть на славяно-болгарском «национализме», выступая как бы преемником христианина Симеона, который «повелел ромеям провозгласить его своим самодержцем» (Там же). Упоминание Симеона было бы явно не к месту, если бы в его походе на Константинополь и попытке получить венец императора не просматривались аналогии действиям Святослава. Последние же могли найти поддержку в окружении царя Бориса, променявшего часть суверенитета своей страны на расширение ее пределов на юге, хотя бы и под верховной эгидой иноземного, языческого, но близкого по языку и отчасти образу жизни (особенно для наследников протоболгарских родов) правителя.

Фактически Святославу удалось создать, «прочно овладев страной „мисян“» (Там же), державу, состоящую из пяти частей (Болгарии, Киева, Новгорода, земли древлян и русских владений на Боспоре Киммерийском). В четырех из этих частей правили назначенные им князья-Рюриковичи: Ярополк, Олег, «бастард» Владимир, породненный, как мы ранее предполагали, для поднятия престижа с болгарским царским домом (его сына от «болгарыни» звали Борис), и царь Борис в Преславе Великом. Боспорские владения бывшей Хазарии, возможно, вместе с каганским титулом (важным для населения этого региона и престижным)[191], а также нижнедунайский «домен» с Переяславцем[192] Святослав мог сохранить за собой лично. Наименее тесно был связан со структурой этого образования Новгород, который, только оказавшись без князя и дружины в условиях вероятного утверждения в его городах-соперниках — Полоцке и Ладоге (более гипотетично — Белоозере и Ростове) независимых от Киева конунгов-князей, попросил себе князя-Рюриковича. Поразителен сам антураж выбора: не окажись под рукой Владимира, новгородцы имели право (и его Святослав, по тексту ПВЛ, не оспаривал) приглашения князя «со стороны» («налезем князя себе», см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 21). Возможно, лишь соперничество других торговых центров Севера, уже обзаведшихся в условиях распада державы Игоря своими династиями, а также сохранявшаяся заинтересованность Новгорода в прямых связях с Византией (и, возможно, с Болгарией и Крымом) заставили «людей новгородских»[193] «поять к себе Владимира» как представителя южных русов, уже оторвавшихся от варяжских правителей Севера. Причины же необходимости наличия монархического элемента в структуре земледельческо-торговых городов-государств с родовой аристократией во главе можно уточнить по аналогичным образованиям, изученным по данным этнографии. «Город (у йоруба) не может существовать без царя, ибо составляющие его линиджи („роды“) начнут ссориться и разрушится единство населения»; «в Ойо („империя“ городов-государств) цари были не только сакральными символами единства и процветания, но и военачальниками» (Кочакова, 1986. С. 176, 190).

Не менее специфично в свете не только данных археологии, но и неоднократно отмечаемого в литературе «странного» поведения воеводы Претича в 968 г. положение Днепровского Левобережья. С одной стороны, Претич не был князем; хотя он и располагал «людьми» и «дружиной», но боялся гнева Святослава. С другой — он действовал как представитель если не суверенной, то автономной военно-политической силы, имевшей свои отношения со Степью и явно не подотчетной Ольге и вообще Киеву, а лишь (возможно) Святославу лично. Наиболее вероятно (если речь идет о Чернигове, а не гипотетичном северянско-вятичском государстве: Шинаков, Григорьев, 1990) его вхождение как равного Киеву субъекта в «империю» Святослава. «Субъект» этот заключает свой мир с одним из печенежских «князей» и, как отмечали многие авторы (Ю.Ю. Шевченко, Т.Г. Новик, А.Н. Уманец, А.П. Моця, В.Н. Зоценко, В.Я. Петрухин), имеет особые, отличные от Клева, интересы на Востоке и отношения со Степью. Кстати, на что не обращали внимания исследователи — в летописном тексте Претич прямо не называет своим князем Святослава. Наоборот, печенежский «князь» принял самого воеводу за князя (не обязательно Святослава), на что Претич ответил: «Аз есмь муж его и пришел есмь в стороже и ко мне идет полк со князем бесщисла множество» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20). О том, что под этим князем подразумевался не обязательно Святослав, косвенно свидетельствует последующий за переговорами Претича ход событий.

1. «Муж» этот пришел явно не от Святослава, так как последний был извещен о печенегах лишь после действий Претича

2. Для того чтобы прогнать печенегов, Святослав «прииде Киеву… с дружиною своею… и собра вой» (Там же), но не использовал (по тексту ПВЛ) войска Претича

3. Последний никак не отчитывался перед Святославом, а тот, в свою очередь, не благодарил его за находчивость и спасение матери и детей, что было бы логичным литературным приемом в случае, если бы Претич был воеводой действительно Святослава и встретился с ним после ликвидации печенежской угрозы Клеву

Так могло получиться, если бы между Претичем и Святославом стоял еще один владыка, чья позиция по отношению к Киеву, Святославу и печенегам не была однозначной. В силу этого его можно считать князем-воеводой (или наместником) северянского княжества (либо, скорее всего, одного из них); предводителем одной из «вольных дружин», «ленником» Святослава, поставленным охранять Левобережье Днепра (Щавелев, 1998); воеводой одного из черниговских «династов», чьи захоронения содержат «большие курганы» Чернигова, в том числе «Черная могила», этническая принадлежность которой остается спорной. Так, в статуэтке с верхнего кострища после ее расчистки опознали изображение Одина (Пушкина, 1984), а семантика оковки рога была признана скандинавской (Чернецов, 1988; Молчанов, 1988), однако вслед за этим возникла версия, что статуэтка — не собственность «хозяина» погребения, а поминальная жертва одного из его дружинников (Моця, 1995. С. 59). В роге же снова видят венгерскую копию византийского оригинала, полученного в 971 г. в качестве «престижного дара» (Щеглова, 1997. С. 253–254), либо (также в возрожденном варианте) результат «славянизации групп иранского населения» (Орлов, 1988. С. 164). Сохраняется и прямое отождествление погребенного с Претичем (Мачинский, 1975; 1988).

Территориально-политическая прочность подобного разнородного образования зависела не только от позиций правителей его отдельных частей, но и от хороших отношений с большинством печенежских орд, контролировавших сухопутные маршруты, и с Византией, флот которой с 941 г. безраздельно господствовал на Черном море.

В) Функции и источники получения средств содержания военно-административного аппарата державы Святослава Из трех групп функций наиболее четко прослеживается «самообеспечение» аппарата власти, куда, правда, демократически включается все войско Святослава, находившееся при нем, и отчасти — правящая верхушка и войско его Болгарского «протектората». Получением средств на дружину, на «щедрость», «представительские расходы», на престиж, но не на накопление, пронизаны как главной целью деятельности Святослава все виды письменных источников, включая ПВЛ. Важен состав войска Святослава (во всяком случае, «русской» его части), но именно на этот вопрос ответа нет, точнее, он слишком многозначен. Нами уже приводилось высказывание Льва Диакона, что в войско входило все молодое поколение «страны росов», что ассоциируется с понятием «младшая дружина», «отроки». «Бояре» вместе с Ольгой составляют как будто отдельную силу, к которой обращается князь со своей программной речью в 969 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20). Один из самых приближенных бояр — Добрыня (дядя Владимира по матери) в мероприятиях Святослава не участвует (Там же. Л. 21). Византийские авторы не дифференцируют войско Святослава, выделяя лишь отдельных, обычно лучше вооруженных богатырей и полководцев (Сфенкел (Сфангел), Икмо — Шинаков, 1995а. С. 90–93). Главное, что все же остается непонятным из источников, если исключить иностранных наемников и союзников, союзных или «порабощенных» болгар, — это процентное и ролевое соотношение «воев»-ополченцев и дружины в Дунайской армии Святослава, степень выполнения дружинниками административно-управленческих и фискальных функций в Болгарии в соотнесении с местным аппаратом во главе с царем Борисом. Ясно одно: вся Дунайская армия выступает как достаточно монолитный организм и в функциональном плане, и в фискально-экономическом аспекте. Она не только главный инструмент получения «избыточного продукта», но и единственный его потребитель. На Русь не отправлялось, судя по источникам, ничего ни из добычи, ни из «дани». Наоборот, сама Русь, наряду с «греками», Венгрией и Чехией, выступает как поставщик «скоры, воска, меда» и челяди (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20 об.) в «имперский центр» Переяславец, то есть, по сути, выступает не как субъект, а как объект эксплуатации. В этом аспекте, возможно, отчасти был прав М.П. Погодин, утверждавший буквально следующее: Святослав «владел собственно одним Киевом… Еще более — самый Киев он считал постоем, и решил оставить его, как Олег оставил Новгород. Ему мало стало скудной дани по какой-нибудь „вервице с дыма“, когда Греция предлагала ему кучи золота, и он решился не перенести столицу (это неверное выражение)[194], а, говоря просто, переехать на другую квартиру, переселиться к другому словенскому племени, в страну, им покоренную, Болгарию, и перенести семя (русской государственности. — Е. Ш.) в другую почву… Зародыш покинут. Болгарии сделался жребий сделаться Русью, Нормандией» (Погодин, 1847. С. 475).

С финансово-экономической точки зрения из речи Святослава следует, что именно Болгария, а не только Дунайский «домен» с Переяславцем, является ядром его державы. Действительно, объектами получения «благ»[195] выступают не только Византия и Русь, но даже (в форме каких-то поступлений, возможно, торгового характера) Венгрия и Чехия, но не Болгария (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20 об.). Сам же Святослав, по мнению ПВЛ, ставил Чехию, Венгрию и Византию на одну доску с Русью по отношению к «своей земле» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20 об.).

Поскольку ни реальная византийская и болгарская, ни гипотетичная хазарская дань в Киев не поступала, вся оседая на Дунае, оставленные на Руси сыновья Святослава, а ранее и Ольга, должны были «кормить» себя, своих бояр и дружины за счет эндоэксплуатации округ Киева и Новгорода, а также земли древлян. Доходы с торговли с Востоком, судя по распределению кладов, могли иметь «русские князья» Севера и, возможно, Чернигова, не подчинявшиеся ни Киеву (Ярополку), ни, скорее всего, роду Рюриковичей в целом во главе со Святославом. Это значит, что последний, владея чужими землями, действительно не получал доходов от «своих».

С «классовой» группой функций косвенно можно связать лишь предполагаемую попытку «расчистить» Восточный путь в интересах военно-торговой верхушки Руси, которую, впрочем, классом назвать нельзя. Даже если Святослав и преследовал такую цель, ему не удалось повернуть поток дирхемов на Киев, и они продолжали идти по Волге в обход его владений (за исключением Новгорода), а поступления через Хазарию (судя по монетам-подражаниям) не заходили западнее Десны и Снови, образуя на Левобережье свою систему. Более успешными оказались действия Святослава на Юге, где ему удалось, поставив это чуть ли не главной статьей договора 971 г., восстановить им же прерванные торговые отношения с Византией.

Более удачно (хотя и поневоле) князю удалось выполнить одну из «общенародных» функций — оборону рубежей «Росии» от печенегов. Да и то его подвигло к этому, вероятнее всего, желание обеспечить тыл в предстоящей схватке за Преслав с Византией и пополнить свое воинство. С учетом появившейся впервые (война 920 г. уже ушла в прошлое) печенежской опасности, вряд ли ему удалось это за счет населения метрополии, и так уже отдавшей столько юношей, что некому было отогнать одну печенежскую орду от Киева. Эту же цель, скорее всего, преследовал и мир с печенегами.

Реальные управленческие функции в собственно русских владениях «империи» Святослава вначале выполнялись престарелой Ольгой, а затем были возложены на ее малолетних внуков. Задачи же консолидации этих владений и их территориального расширения за счет восточнославянских и финно-угорских племен и княжеств, «русских градов» — были отложены.

Итак, с финансовой точки зрения власть Святослава была для Руси необременительной, хотя и доходов его «имперская» политика никому, кроме его войска, не приносила. В итоге, после гибели его дружины, наиболее богатыми людьми в государстве оказались не его сыновья, но вновь, как и в 945 г., «отроки» Свенельда и, возможно, «вой», вернувшиеся в «Росию» сухим путем. Таких было 22 000 (Лев Диакон, 1988. С. 81), хотя и не все из них вернулись на родину. Впрочем, и Лев Диакон, и Скилица говорят о гибели при возвращении на Русь не только «малой дружины» и князя (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23), но «почти всех росов» (Лев Диакон, 1988. С. 82), «всего его войска» (Скилица, 1988. С. 133). Но это лишь увеличивало относительное богатство Свенельда, безусловно на Русь вернувшегося, и, вероятно, его «отроков». Возможно, кстати, что именно к этой цифре и выплате «путевого довольствия» византийской стороной возвращающимся на Русь воинам восходит количество войск, обозначенных Святославом в качестве потенциальных получателей «дани», — 20 000, притом что (по ПВЛ) реальное число воинов у него было 10 000 (ПСРЛ. Т. 1. Л. 21–21 об.). Византийские историки не говорят ни о дани, ни о сохранении росами добычи, но ПВЛ устами «переяславцев» однозначно свидетельствует, что Святослав «взем имение много у Грек и полон бесщисла» (Там же. Л. 23). Непременным и естественным условием мира было освобождение пленных (Лев Диакон, 1988. С. 81), но Скилица, например, об этом не упоминает. Возможно, речь шла только о византийских, а не болгарских пленных, или росы перед отплытием пограбили напоследок окрестности столицы несостоявшейся «империи» — Переяславца, чем и вызвали такой гнев его жителей, что те не сочли за труд известить печенегов о сроках и маршруте отхода Святослава.

Общество и государство, если брать только «Росию» и Новгород, при Святославе находились в достаточной гармонии. Особенное одобрение, как уже говорилось, получила финансовая политика Святослава у представителей «просвещенной общественности» Новгородской республики XIII в. — автора введения к НПЛ. Объективно именно для Новгорода деятельность Святослава имела самые благоприятные последствия в торгово-экономическом плане. В этой связи вполне объяснима положительная оценка Святослава и иных «древних князей» — «викингов» по роду деятельности — именно в новгородском летописании. Вопреки ставшей уже традиционной точке зрения о тождественности преамбулы НПЛ по Толстовскому и Троицкому спискам и введения в «Начальный свод» (или «Второй Киево-Печерский») (А.А. Шахматов, Д.С. Лихачев. А.Г. Кузьмин, О.В. Творогов, В.В. Кусков и др.), мы считаем, что она создана не в 1095 г., а в начале XIII в., именно для Новгородской летописи и новгородским автором, а не переписана с «Начального свода», вполне возможно, включенного в ПВЛ. Аргументация первой точки зрения основана на отождествлении «цесарей… Александра (Олексы) и Исакья» (НПЛ. Л. 28) с Исааком I (1057–1059 гг.) и Алексеем I (1081–1118 гг.) Комнинами. В этой связи, под осуждаемыми методом антитезы современными летописцу князьями подразумеваются Всеволод Ярославич и Святополк Изяславич, а под теми «погаными», которых «за наше несытство навел Бог» (Там же. Л. 1) — половцы, опустошавшие окрестности Киева (в том числе и Печерский монастырь) в 1093–1096 гг. Однако в тексте НПЛ предполагаемый Алексей упоминается не после, а до «Исакьи». Кроме того, этих двух василевсов («цесарей») разделяет свыше 20 лет и четыре императора (Константин X Дука, Роман IV Диоген, Михаил VII Дука, Никифор III Вотаниат), все правившие дольше Исаака Комнина. Непонятен принцип выбора василевсов и увязка «Лексы и Исакьи» воедино как определенного хронологического этапа. Вторая «пара» — Исаак II (1185–1195 гг.), (1203–1204 гг.) и Алексей III (1195–1203 гг.) Ангелы[196] (последний в глазах летописца мог «слиться» с малолетним Алексеем IV (1203–1204 гг.) Ангелом). То, что судьбы этих императоров тесно переплетаются и повторное правление Исаака было позже, чем Алексея III, заставило, возможно, автора НПЛ поставить их имена вместе, но «Лексу» впереди. Что касается в этом случае идеи наказания за грехи, «несытство наше» (то есть всех православных), то это могло быть нашествие Батыя, в случае если летописец писал после него, но изложение событий доводил до «Олексы и Исакьи». Однако Новгород, за исключением событий второй половины 50-х гг. XIII в., татарское иго затронуло мало. Второй вариант — захват Константинополя, метрополии всех православных, «погаными» латинянами как раз при Алексее IV и Исааке II Ангелах. Идеологическое же содержание вводного пассажа НПЛ — осуждение приглашаемых в Новгород князей XIII в. (особенно Ярослава Всеволодовича) за превышение судебной власти («виры и продажи») и использование ее в целях личного обогащения, вплоть до отдачи суда на откуп (Мартышкин, 1992. С. 232). В осуждении же в форме антитезы тех князей, которые «збираху многа имения», проглядывает идеологическая подготовка лишения князей права иметь земельную собственность в пределах Новгородского государства, ставшее фактом при наследниках Александра Невского. С другой стороны, хваля «древний князи», летописец косвенно положительно оценивал новгородских князей, подобных Мстиславу Удалому в 1214 г., чья «дружина… кормяхуся, воююще ины страны» (НПЛ. Л. 1 об.), да еще и приносила доход (а не расход) новгородцам[197]. Фигура Мстислава Удалого достаточно близка Святославу, в первую очередь, как князя-полководца, но превосходит последнего как защитника Руси в целом. Поэтому «Кияне» более жестки к Святославу, не выполнявшему свои функции по отношению к «метрополии», чем более поздний новгородский летописец: «Ты, княже, чужой земли ищещь и блюдешь (ее), а свою охабил (забросил), а нас чуть было не взяли печенеги…» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20). Для самого князя было важно мнение не столько своей матери, семьи и бояр, не говоря уже о «людях», сколько своей разноплеменной дружины и даже, возможно, иных (в том числе кочевых) народов. Кратко можно охарактеризовать отношения «имперской» верхушки в лице Святослава и его дружины фактическим «невмешательством» в дела друг друга, разделением функций и источников доходов.

То, что перед нами наследственная сложносоставная монархия, ограниченная в «вертикальном» плане дружиной и даже войском, а в «горизонтальном» — монархами суборганизмов «империи», вряд ли будет звучать слишком ново.

Византийские историки передают титул Святослава как «катархонт» (Лев Диакон, 1988. С. 55) и «архиг» (Скилица, 1988. С. 122). У Константина VII «катархонтом» назван халиф, в подчинении которого находились правители низшего ранга — эмиры. В этом смысле данный термин аналогичен «архонту архонтов», как Константин переводит армянский царский титул «ишханац ишхан» — «князь князей» (Арутюнова-Фиданян, 1991. С. 407). Термин «архиг», примененный к тому же лицу и в том же контексте, что и «катархонт», также, возможно, должен означать высшего руководителя, но, предположим, с более военным оттенком.

Действительно, так можно было называть правителя, «прочно овладевшего страной», властители которой с 913 г. носили титул «василевса болгар», признанный патриархом Николаем Мистиком (Литаврин, 1987. С. 77; Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 140), а с 918 г. — «кесарь всем болгарам и грекам», официально признанный в своей болгарской части и Византией после династического брака царя Петра I и внучки василевса Романа I Лакапина (Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 141). Впрочем, «законный» император-интеллектуал Константин VII осуждал «солдафона» и невежу Романа I и за разрешение самого брака с «варваром», хотя и христианином, и за использование титулов «василевс» и «цесарь»[198] по отношению к правителю Болгарии (Константин Багрянородный, 1991. Гл. 13).

Сам Святослав по какой-то причине ни на такой титул, ни на пышные, аналогичные императорским, регалии не обращал внимания (Лев Диакон, 1988. С. 82–83; Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 215; Иоанн Екзарх, 1981. С. 61; Койчева, 1987. С. 156). Его облик соответствовал вождю кочевников, и аналогичным, особенно в сопоставлении с его предполагаемой «имперской концепцией», должен был быть титул — «каган». Он был близок и его подданным — хазарам, и даже легитимным в этом плане — союзникам печенегам, отчасти венграм. Что же касается болгар, то, в противовес византийской пропаганде христианской общности, сам титул мог апеллировать к протоболгарской языческой древности, идеям «Великой Болгарии». Созвучие протоболгарского «кавхана», второго лица в государстве (Койчева, 1987), и кагана для славяноязычных болгар X в. могло примирить их в плане «национальной гордости» со Святославом, формально как бы стоящим ниже «цесаря» (царя) Бориса I, преемника протоболгарских ханов. В реалиях того времени и региона каганский титул был высшим для тюрок, фактически равным императорскому, заполняя лакуну между князем-архонтом и василевсом-императором в славяно-скандинавской титулатуре. Достоверно зафиксировано применение термина «каган» к правителю Древнерусского государства середины XI в.[199] («Слово» Илариона) и ретроспективно — к прямой линии его предков (Иларион, 1990. С. 206), начиная с Владимира. Игорь

и Святослав каганами не названы, однако именно последнему по праву, а не по претензии подходило «присвоение» данного титула. Он ставил его и над «цесарем» болгар, и над князьями-«архонтами» Руси (и даже над самим собой как великим ее князем), над тюркскими ханами и венгерскими воеводами. Мир Святослава с Византией часть из них (например, печенеги) могла расценить как предательство идеи Каганата: «пацанаки были раздражены тем, что он заключил с ромеями договор» (Скилица, 1988. С. 133).

О наследственно-родовом характере власти великого князя на самой Руси говорит процедура назначения-выбора князей-наместников из числа сыновей Святослава. Значительным влиянием пользовались бояре из числа родственников по женской линии (Добрыня — брат матери Владимира Малуши), воеводы-советники (Свенельд и Блуд при Ярополке), воеводы-правители (Претич при черниговских князьях). Предполагается возможность и допустимость самостоятельных от своего князя действий бояр, что предусматривает и договор Святослава с Иоанном Цимисхием: «и иже суть подо мною Русь, боляре и прочий до конца века яко николи же помыслю на страну вашу… ни на власть Корсунскую и елико есть городов их, ни на страну Болгарскую» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 22 об.). На мысль о разном статусе подданных по отношению к «катархонту» наводит формула договора в изложении ПВЛ: «аз же и со мною и подо мною да имеем клятву…» (Там же). Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и не всегда адекватную передачу летописцем-переводчиком дипломатической лексики, устойчивых формул греческого оригинала (см., например: Малингуди, 1996. С. 61–63).

С учетом того, что «Русь» и бояре уже упоминались как находящиеся «под» (властью) князя, «со мною» могут быть только иные князья, отчасти равные Святославу по степени причастности к власти и суверенитету. Другое дело, что как участники похода в Болгарию и договора с Цимисхием последние не упоминаются. Вместо них в качестве совещательного органа при войске Святослава имелся «совет знати» — «комент» (Лев Диакон, 1988. С. 79). Это единственное свидетельство «аристократических» элементов в структуре власти державы Святослава. Да и то неизвестно, что подразумевалось здесь под знатностью — «благородство» происхождения, близость к князю или личные качества. Скорее всего, последнее: так, Икмор, «предводитель войска», «второй» после Святослава (Там же. С. 78), «пользовался у них наивеличайшим почетом и был уважаем всеми за одну свою доблесть, а не за знатность единокровных сородичей или в силу благорасположения» (Святослава) (Скилица, 1988. С. 129). Лев Диакон добавляет, что он — «храбрый муж гигантского роста» (Лев Диакон, 1988. С. 78). Принцип «подбора кадров» явно меритократический, то есть по личным качествам, присущий некоторым «неклассическим» моделям «дружинной государственности» (Швеция, Норвегия, Русь, а также, возможно, отчасти Чехия, но не Польша).

Для дружины Святослав — первый среди равных, что выражается в отсутствии особых регалий власти: лишь «с одной стороны (головы) свисал клок волос — признак знатности рода» (Там же. С. 82). К «боярам» же, не входившим в его дружину, князь прислушивается не более, чем к «прочим людям» в иных обстоятельствах: «киянам» в 968 г., «новгородцам» в 970 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 20–21).

В данном случае это признак силы власти: авторитет князя среди тех, чьим мнением он дорожит, настолько высок, что он может позволить себе пренебречь внешними эффектами, его подчеркивающими, — одевается, как все, сам гребет в лодке и т. д. Отличие от пышных титулов и регалий царей Болгарии, вставшей на «византийский» путь развития государственности, разительно. Вероятнее всего, Святослав в качестве главы «империи» имел различный (и неустоявшийся) статус в разных составляющих ее частях.

Уровень развития (стадия политогенеза) этих отдельных ее суборганизмов был также различен. О Хазарии (ее причерноморской части) и Болгарии, переживавших, хотя и в разных формах, раннегосударственный этап, уже говорилось. Что касается Руси, то на ней в трех разных формах (линиях развития) осуществлялся переход от «двухуровневой» государственности этапа «сложных вождеств» (эпохи «варварства») к ранней государственности. У древлян — через трансформацию путем внешнего завоевания и конфликта, разрешенного в пользу государственности, в ущерб уже сложившимся структурам «племенного княжения» этапа «вождеств». В «Росии» — через «дружинное государство», жившее за счет экзоэксплуатации и внешней торговли. Новгород, судя по его будущему, шел по линии развития к сложному городу-государству, переживая в тот момент стадию протогорода-государства, осложненную (причем добровольно) внешними дружинными тенденциями. По аналогии с ранними городами-государствами йоруба, у власти которых первоначально находилась родовая аристократия, его нельзя назвать сложившимся городом-государством, так как «последние возникали на базе второго общественного разделения труда — отделения ремесла от земледелия». В городах-государствах земледельческо-торгового варианта «от земледелия отделились общественные функции, управленческие, военно-управленческие, торгово-ремесленные, культовые» (Кочакова, 1986. С. 252). Не говоря уже о временных союзниках Святослава — венграх и печенегах (возможно, и волохах Нижнего Подунавья), ни одна из трех частей Руси, принадлежавших к его державе, не обладала ни полным набором сущностных признаков ранней государственности, ни даже одним из них в полном объеме. Здесь нет ни замены племенного, этнического деления на территориальное, ни отделенной от «народа» публичной власти, обладавшей аппаратом с преобладанием функций внутреннего подавления. Налоговая система начала зарождаться с земли древлян и некоторых северных территорий при княгине-регентше Ольге, но она была неустойчивой, разнообразной, а главное — не отделившейся идеологически ни от «добровольных» родоплеменных взносов на содержание власти (реципрокности), ни от военной контрибуции. То же можно сказать и о праве, которое не только не было кодифицировано, но и не находилось целиком в руках «государства» («Закон Русский» в «Росии», обычное право разных племен и «уставы» их князей, договоры некоторых протогородов-государств с князьями). Не выполняется и присущая для ранних разноэтничных государств интегративная функция. Нет и таких вторичных, внешних, но почти всегда обязательных признаков, как «масштабы утилитарных и ритуальных сооружений общегосударственного значения» (Куббель, 1988. С. 158) и принятие общегосударственной религии. В типологически схожих государствах Европы (Болгарии, Чехии и Дании) эти явления сопровождали процесс образования ранней государственности, как бы подчеркивая, «оттеняя» ее нижнюю хронологическую грань. Присущи они и Руси, но только эпохи Владимира Святого.

Активная внешняя государственно-завоевательная экспансия с попыткой создания межэтничных «империй» обычно следует в организмах этой модели за образованием основных структур и элементов ранней государственности, способствуя их институционализации и укреплению. Обратный пример, пожалуй, дала лишь Польша, наиболее типологически отличная от Руси среди государств дружинного образца, да и то лишь в плане последствий экспансии, а не ее стадиально-хронологического соотношения с внутренними реформами (Шинаков, 1998а. С. 132). В Венгрии также возможность успешной внешней экспансии и расширения границ корпоративно-эксплуататорского «протогосударства» (точнее, системы «вождеств») мадьяров лишь оттягивала начало процесса раннегосударственных преобразований. И только неудачи венгров в Германии, Чехии и Византии заставили верхушку власти (но не всю военно-родовую «корпорацию») искать пути к консолидации и как следствие — замене экзоэксплуатации на внутренние поборы (эндоэксплуатацию).

Держава Святослава стадиально предшествовала формированию ранней государственности на Руси, хотя и обладала некоторыми вторичными, характерными не только для нее, признаками последней — гетерогенностью и военно-завоевательной экспансией с целью расширения «налогового поля».

Вероятно, причина еще большей недолговечности «империи» Святослава, чем держав Кнута Великого, Болеслава II Жестокого, Болеслава Храброго, «василевса болгар и ромеев» Симеона, в ее стадиальной «преждевременности», а не только в полководческом таланте Иоанна Цимисхия и военно-техническом превосходстве «ромеев». Все вышеперечисленные государственные образования, кроме Руси, провели к моменту начала внешней экспансии большинство раннегосударственных преобразований, в том числе и такое очевидное, как христианизация, хотя бы и поверхностная. Попытка же создать языческую «империю» в христианской ойкумене удалась, и то временно, лишь Литве (и то при условии принятия православия литовскими кунигасами в инкорпорированных русских областях). Быстрый переход уже вроде прочно завоеванных болгар на сторону византийцев — не славян, но православных — тому наглядный пример. С другой стороны, христианизация «федеральной» верхушки Ободритского союза княжеств лишь помешала Готшалку создать из объединения «вождеств» что-либо более прочное и стадиально «продвинутое», вызвав языческую реакцию и доказав на практике обратимость процесса государствообразования на ранних этапах. Впрочем, в последнем случае речь шла о внутренней консолидации, а не попытке создать разноплеменную «империю»…

Итак, «имперские амбиции» Святослава были заранее обречены на провал в силу объективных факторов и субъективных обстоятельств. Кроме первого порога, когда Святослав еще мог продолжить реформы Ольги и использовать свой авторитет, силу консолидированной в первом походе на Болгарию дружины и полученные тогда средства на воссоздание и интеграцию Руси в границах Олега и Игоря, был и второй. Это — спровоцированное (отчасти Святославом, отчасти — византийцами) вторжение «росов» во Фракию. Даже неустойчивый мир с Цимисхием, временные уступки, при условии принятия христианства и мер по «русско»-болгарской интеграции, могли помочь Святославу создать на болгарской земле в лучшем случае что-либо подобное «викингским королевствам» в Нормандии, Нортумбрии или Сицилии под формальным сюзеренитетом Византии. Шаг в этом направлении, по Скилице, Святослав все же вынужден был сделать, «прося залогов верности и включения в число союзников и друзей ромеев» (Скилица, 1988. С. 132), но поздно: условием согласия Иоанна стало оставление росами Болгарии. Впрочем, Святослав, не стремясь созидать что-либо новое, а следуя традициям своего отца (но не матери), попытался, вероятно, и на болгарских территориях воссоздать структуры прошедшего этапа — «двухуровневых» государств — в Болгарии и на Руси. К их элементам можно отнести и вынужденную сплоченность всех росов в Болгарии, ставших там как бы коллективным «верхним» уровнем власти, осуществлявшим и военные, и административные функции. Впрочем, как это и характерно для данной формы государственности, в отличие от схожей с ней корпоративно-эксплуататорской, и те и другие функции отчасти возлагались на сохраненное болгарское правительство «нижнего» уровня (царя Бориса II) и войско (хотя такой вывод можно сделать только по византийским источникам, в русских болгары однозначно фигурируют лишь как враги и «полон»).

Этот путь не имел перспективы. Как и в Скандинавии, политика «конунга-викинга» была безрезультатна, лишь растранжирив военные ресурсы Руси, но не укрепив ее структуры. Однако само средство, созданное Святославом в ходе «имперской» экспансии («большая дружина»), было использовано его преемниками для иных, внутренних целей. Этот частный пример и подтверждает, и поддерживается общеэтнологическими наблюдениями: «Любые варианты внешней эксплуатации требовали особого внимания к военной организации как единственно надежной гарантии ее сохранения. А эта организация составляла уже готовый аппарат власти в случае ее обращения внутрь общества, против своего же народа, то есть ради эксплуатации внутренней» (Куббель, 1988. С. 152).

Г) Святославичи: поиски пути (механизмы создания территориальной базы раннего государства)

Главный инструмент объединения отколовшихся от «Росии» во время кризиса 40-х гг. X в. племен, протогородов и княжеств — «большая дружина» — был создан или восстановлен после гибели значительной части дружины великого князя Игоря в 941, 943–945 гг. и сплочен как единый организм во время «имперского» эксперимента Святослава. Тогда же она получила зачатки навыков участия в управлении, но кратковременность ее пребывания в Болгарии не позволила им развиться. Свенельд привел на Русь не менее 20 000 воинов (даже если считать, что именно это сообщение Льва Диакона повлияло на сказание ПВЛ о «хитрости» Святослава, вдвое преувеличившего число своих войск). Те же, кто в начале похода на Болгарию были ополченцами, «воями», при возвращении в «метрополию» отвыкли от иных видов занятий, кроме войны и отчасти — управления. Возможно, у части воинов привычка к труду просто не успела сложиться, ведь Святослав увел в поход «все молодое поколение» (Лев Диакон, 1988. С. 44). Содержать же такой огромный по тем временам профессиональный военный аппарат за счет узкой для эндоэксплуатации экономической базы было невозможно (большая часть дружины во главе со Свенельдом (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23), с ее привычкой жить за счет других, оказалась в распоряжении князя «Росии»). При этом, например, Ярополк Киевский «был лишен средств идти в Болгарию» (Погодин, 1847. С. 476). Дальнейшее было делом времени: причина и следствие, переплетаясь, «подгоняли» друг друга. Большая дружина требовала все больших податных земель и давала возможность их завоевывать. Механизм присоединения «племенных» княжений, в случае разрушения их политической структуры и «столиц», замены их опорными пунктами великокняжеской власти с русскими гарнизонами, обладавшими специфической культурой и погребальным обрядом, хорошо «читается» археологически[200]. Проблема только в степени точности датировок. Так, гибель городища Коровель как центра черниговских династов некоторые исследователи (Зоценко, 1996; Андрощук, 19956; Коваленко, 1983) датируют концом 60-х гг., связывая ликвидацию и ее независимости, и ее самой с походами Святослава на восток. Несколько противоречиво этот вопрос трактуют Ю. Шевченко, А. Уманец, Т. Новик. С одной стороны, допускается возникновение этой династии еще в 40-х гг. X в., при связи датировки с некоторыми Шестовицкими курганами (Новик, Шевченко, 1995. С. 98), а также упоминанием Улеба и Сфандры в договоре 944–945 гг. в сопоставлении с Хельгу «Документа Шехтера» (Там же. С. 66). С другой стороны, «наиболее удобным временем для основания независимой династии» считаются 70-е гг. X в., время «ослабления Клева» и «освобождения… от частичной вассальной зависимости от Каганата» после походов 965–969 гг. (Там же. С. 65–66). С этим же периодом связываются скандинавские курганные древности самого Чернигова типа «Черной могилы», в которой был захоронен князь, погибший в борьбе с Владимиром Святым, пытавшимся в 992 г. христианизировать Чернигов и уничтожить местную династию. Именно с этой попыткой, хотя и неудачной, соотносится гибель городища Коровель. Допускается и существование такой скандинавско-хазарской («ассийской», «савирской») по происхождению династии в конце X — начале XI в., представителями которой оставлены, в частности, сидячие погребения Шестовицкого некрополя[201]. Таким образом, небольшая (с точки зрения возможностей и степени информативности археологических источников и методов исследования и обработки) неточность датировок может существенно изменить нюансы одной концепции, не говоря уже о возможностях оперирования ими для построения разных гипотез. Тем не менее и здесь более широкий подход дает свои результаты. Зная применявшуюся русскими князьями «методику» покорения славянских «племен» из нескольких центров (Зайцев, 1975; Шинаков, 1986 — для Подесенья)[202], можно сопоставить время и цели основания Белой Вежи, отрезавшей северян и вятичей от остатков Каганата, появление скандинаво-русских дружинных древностей в Чернигове, а затем в Посемье (конец X в.), а также Среднем Подесенье (район Стародубского и Трубчевского ополий — рубеж X–XI вв.), с поэтапным покорением лево-бережных (прежде всего северянских) земель. Древнейший достоверный в этом плане археологический факт дается денежно-вещевым кладом и отдельными «варварскими» подражаниями дирхемам «левобережного веса» (обрезанным в кружок) 70-х гг. из слоя гибели городища Горналь (Куза, 1981. С. 29–30, 38; Зайцев, 1991; 1992).

Горналь и Верхнее Посемье в целом являются как бы отправной точкой завоевания земель северян, начатого, вероятнее всего, при Ярополке. Косвенным доказательством последнего является отсутствие упоминаний покорения северян при Владимире Святом и Святославе, в то время как иудео-хазар-ские письменные источники и археолого-нумизматические данные достаточно однозначно свидетельствуют в пользу либо их независимости, либо возвращения в сферу влияния Каганата с середины X в. «Корректировка» летописцев, обвинение их в умолчаниях или сознательных искажениях — это дело, на которое можно пойти лишь в крайних случаях, при наличии весьма веских оснований. Однако в данном случае дело в другом: фигура Ярополка «выбилась» из прямой линии «демиургов» Древнерусского государства уже ко времени «Слова о Законе и Благодати», не говоря уже о «Начальном своде» и ПВЛ. Как сводный брат Владимира, он как бы отошел в сторону от прямой генеалогической цепочки Игорь — Святослав-Владимир — Ярослав, что, возможно, диктовалось попытками создать автократический идеал власти, наследственной от отца к сыну, особенно актуальный при Владимире Мономахе.

Летописей при дворе Ярополка, вероятно, не велось, «дружинные легенды» и былины об этом непопулярном в среде окружения Владимира Святого князе тоже не создавались. В итоге на страницы ПВЛ попали лишь те его деяния, которые были связаны с борьбой внутри клана Рюриковичей, но не государственные мероприятия.

Время массового появления скандинавских и русско-дружинных древностей на Левобережье[203] если и не указывает с абсолютной гарантией на начало наибольшей интенсивности киево-русской экспансии в этом регионе именно при Ярополке (в силу недостаточной точности для указанных целей археологических датировок), то и не противоречит этому.

Дата присоединения среднего и верхнего течения реки Псел, а также и верхнего (Курского) Посемья к Руси может определяться кладом на селище у села Воробьевка, содержащим в том числе лучевое височное кольцо группы IV, абсолютно аналогичное горнальским, и дирхемы (последняя монета — 966 г.) (Шинаков, 1980а. С. 129; 1991а). Причин выбора русами именно этих регионов первоначально как объекта, а затем как одного из плацдармов для наступления на земли северян могло быть, как минимум, две: отсечение так называемых «Восточных территорий» от основного массива северянских земель в среднем и нижнем Посемье и Подесенье[204], а также лишение последних выхода в степи — к осколкам Каганата, давним болгаро-аланским культурно-политическим контрагентам северян на Донце и Дону[205] и потенциальным союзникам — печенегам. Вместо разрушенных центров ромейской государственности сооружаются такие крепости, как Гочево (Шинаков, 1980а, в; 1982)[206], возможно, Курск (Енуков, 1995. С. 30; Анпилогов, 1979. С. 43). Чуть позднее (на рубеже X–XI вв.) через эти пункты, а также Липовое, Зеленый Гай, Белгородку — Николаевку и другие (Моця, 1985; 1993. С. 69–70; Сухобоков, Моця, 1987; Моця, Халиков, 1997. Гл. I, III) проходит[207] наконец прямой путь из Киева к источникам арабского серебра — в Булгар. В данном случае по целям войну с северянами можно отнести к типу завоевательных, с задачами не только присоединения податных территорий, но и создания лучших условий для торговли. Характерно, однако, что маршрут пути, проходя вдоль печенежских степей, минует не только земли «диких вятичей» по Оке, но и давно освоенный русами Черниговский регион. Вполне возможно, что там все еще правила русская (вероятно, «вассальная»), но и все же «альтернативная» киевской династия (Новик, Шевченко, 1995), или же воспоминания об этом были слишком свежи (Зоценко, Моця, 1996), чтобы рисковать надежностью пути в самом его начале. Кстати, как показали неблагоприятные для Киева события 1023–1026 гг., сомнения в «благонадежности» Чернигова и северян были вполне обоснованными. Скорее всего, именно в связи с этим первый гипотетичный поход на северян на Псел проходил не через Чернигов Посемье, а в южном варианте, в обход, кстати, достаточно устоявшейся и, соответственно, укрепленной русско-северянской границы в нижнем Подесенье (Григорьев, 1988; 1990; 1993). Возможность такого пути (от Переяславля на Верхний Псел и далее — к Курску) была предусмотрена автором для древнерусской эпохи; А.П. Моця допускает его существование еще до христианизации Руси, то есть в период гибели Горнальского городища, в качестве «второго генерального направления расширения политической власти феодальной верхушки» (Моця, 1993. С. 64–65).

Однако правила или нет в Чернигове независимая (или вассальная), безусловно русская, а не «местная» (северян — ская) династия, именно его округа стала, по данным археологии и нумизматики, исходной базой для второго направления «государственного освоения» земель не только северян, но и части радимичей с вятичами. Впрочем, даже если Ярополк ликвидировал черниговскую династию, о чем нет данных (как и прямых сведений о наличии самой династии), то он выступил ее правопреемником, в том числе и в сфере внешних контактов. Во всяком случае, он поддерживал мир с печенегами (установленный Претичем?), которого не было у Святослава (события 972 г.), и мог рассчитывать на получение от них помощи против Владимира в 980 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 24 об., 25).

Кроме земель северян, до начала правления в Киеве Владимира Святого была, вероятно, присоединена к Древней Руси и Волынь. Начало интенсивных экономических связей этой области по Припяти с Поднепровьем, а через него — и с Востоком датируется, по данным нумизматики, серединой 80-х гг. IX в. (Фомин, 1993. С. 79). Косвенно об этом же говорят следы штурма крупных племенных центров Волыни (Зимно) и на припятском пути к ней (Хотомель) на рубеже IX–X вв. (Тимощук, 1995. С. 26–27). После некоторой лакуны в 40–50-х гг. X в., связанной, впрочем, с событиями не на западной, а на восточной границе Руси (с Хазарией) (Фомин, 1995. С. 67, 72), поток восточного серебра по Припяти возобновляется в 70-х гг. X в. (Костомлотский клад на Западном Буге). В этой связи начинает работать и такой, возможно, случайный и изолированный сам по себе факт, как находка в одном из двух больших «княжеских» курганов с трупосожжениями в Пинске дирхема Нух бен Насра самаркандской чеканки 952–963 гг. (Марков, 1910. С. 24; Кухаренко, 1968. С. 87). В.А. Кучкин, ссылаясь в том числе на данные А.В. Назаренко, считает возможным вообще относить часть Волыни в верховьях Западного Буга, до Карпат и «польских земель» (Кучкин, 1995. С. 95–96), в состав изначальной «Русской земли». Но даже если и так, это свидетельствует не об отсутствии на Волыни в середине X в. самостоятельного княжества вообще, а лишь о таковом во главе с местной, а не одной из «русских» династий (вроде Турда в Турове). Возможно, но не обязательно о раннем присоединении к «Русской земле» на уровне ликвидации местной княжеской власти и образования «градов» с русскими дружинными гарнизонами может свидетельствовать достаточно редко встречаемый, кроме «Росии» и северных центров типа Гнездова, Тимерева, Ладоги и Пскова, «камерный» обряд захоронения на Волыни. Здесь он, однако, обладает одной спецификой: «склепы»-срубы были размещены на горизонте (Мельник, 1901. С. 479–876; Моця, 1993. С. 59), хотя имеются и ямные захоронения (Седов, 1982. С. 96), которые некоторые исследователи предлагали даже считать этнокультурной особенностью волынян (Тимофеев, 1961. С. 56–73). Сочетание идеи дома и погребального костра также встречено на Западной Волыни, однако в единичных случаях (Мельник, 1901. С. 503, 520; Бліфельд, 1954. С. 159–160). Прямых аналогий мало — в Кветуни (Шинаков, 1995а. С. 84–85; 19956), близ северо-восточных границ «Русской земли», возможно, в «Росии» X в. и Сумарокове в верховьях Сожа (Енуков, 1990. С. 111, 233), то есть, по нашей концепции, на границах смоленской группы «русов» и земли радимичей. Интересен факт наличия в обоих последних захоронениях (Кветуни и Сумарокове) такой характерной «ранговой» детали «русского» дружинного костюма, как бляшки воинского пояса (Падин, 1976; Енуков, 1990. С. 113. Рис. 44). Примечательны прямые аналогии сумароковским бляшкам в дружинных некрополях Сновска, Левенки (к югу от земли радимичей), а также Гнездова и Тимерева (Самоквасов, 1916. Рис. 7.64; Фехнер, Недошивина, 1987. Рис. 4; Сизов, 1902. С. 44, 48. Табл. III). Сам же обряд уникален: даже в специальной сводке 3. Бессарабовой (Бессарабова, 1973) упоминания о нем отсутствуют. Предварительно его можно интерпретировать как результат длительного мирного синтеза русско-дружинных и местных религиозных воззрений и погребальных обрядов (Шинаков, 1995а. С. 136; 1995 г. С. 86).

Однако, как мы уже ранее упоминали, вряд ли есть веские основания считать возможным существование в X–XI вв. «Туровского княжества, включавшего земли древлян и дреговичей (с Пинском), а какое-то время и Волынь» — преемника не менее могущественного и обширного союза племен во главе с древлянами (Милютенко, 1990. С. 174–175). Скорее можно говорить о том, что во время кризиса 40-х гг. или сразу после него некий «русский князь» (в данном случае предводитель варяжской дружины типа «морского конунга») или основал город, названный в свою честь, на Припятском пути, соединявшем Волынь с «Росией», либо сделал его, принадлежавшего ему при Игоре на «вассальных» правах, полностью независимым от Киева. Последнее представляется более верным, чем самостоятельная «викингско-основательская» деятельность Тура (Турда), еще и потому, что в событиях с середины X в. (а в ПВЛ — и ранее) дреговичи — это даже не этноязыковая единица, поглощенная понятием «град Туров» и его земля. Вряд ли Туров можно считать «племенным» центром дреговичей (Тимощук, 1995. С. 49) не только из-за противоречащих этому прямых указаний летописей (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23 об.), но и в связи с редкостью случаев, когда центры «русской» государственности возникали непосредственно в бывших «племенных градах» (и даже на их развалинах). Псков постепенно заменяет Изборск, Ростов — Сарское и т. д. В прилегающих землях столица племенных князей и «старцев» — Искоростень — сжигается полностью, его заменяет великокняжеский Вручий (здесь опять не права Н.И. Милютенко, говоря об отсутствии стольного города в «Деревех» во второй половине X в.: Милютенко, 1990. С. 174). Абсолютно то же самое можно отнести к Полоцку и Рогволоду.

На какое-то время волыняне, даже если они и не хотели восставать против Киева (или же русский наместник — объявлять себя независимым), силою обстоятельств оказались от него отрезанными. Причиной тому сначала Древлянское восстание, затем реальное правление Олега Святославича в «Деревех» и более гипотетичное, но весьма возможное — Тура-Турда в Турове. В итоге абсолютно не освещенная летописью до 975 г. полоса борьбы внутри корпорации русских князей и даже в самом роде Рюриковичей с 970 по 975 г. могла разворачиваться по трем сценариям и этапам: захват Олегом или Туром Волыни и всех путей на запад (хорваты же достоверно не были подчинены Киеву); возможная ликвидация соперничавшей с Рюриковичами «русской» династии в Турове еще Олегом; усиление последнего и сознательное провоцирование конфликта с целью завоевания первенства внутри правящего рода (убийство Люта (Мстиши?) Свенельдича в 975 г.). Возможен иной вариант усиления власти Олега (в «обход» Турова) — за счет овладения непосредственно им землей волынян и установления компромиссных отношений с местной «нерусской» знатью.

Д) «Гражданские войны» 977 г. и 980 г. в государствообразующем аспекте

В свете целей и механизмов объединительной политики трех сыновей Святослава убийство одним из них (Олегом) Люта Свенельдича воспринимается лишь как повод к небезызвестному конфликту в борьбе за власть, расширение «податного поля» и торгово-политических путей на запад. Особенно актуальной такая борьба была для Ярополка, так как именно ему служил Свенельд с большей, вероятно, частью вернувшейся из Болгарии дружины. Не имея возможности прокормить ее путем внешних войн, а значительная дружина и объективно, и субъективно «требовала» их, Ярополк просто силою обстоятельств должен был вести «внутренние». В этом полностью прав В.Я. Петрухин, говоря, что «Владимир… отказался от „имперских“ амбиций своего отца во внешней политике» (Петрухин, 19956. С. 122), с одной поправкой: это сделал Ярополк. Являлась ли причиной убийства Люта (был ли он при этом еще и Мстишей — Мстиславом (Щавелев, 1998) или нет, в данном случае не суть важно) месть за Святослава родственникам Свенельда (Фроянов, 1994) или это был случайный конфликт на границе охотничьих угодий, был ли при этом Лют ловчим Ярополка (Топоров, 1988. С. 251–252) или законным претендентом на земли, пожалованные его отцу еще Игорем (Котляр, 1989. С. 148), в данном контексте — частные вопросы. Подтверждаются эти выводы о глубинных причинах первой зафиксированной ПВЛ «гражданской войны» на Руси и сведениями «Эймундовой саги» о более поздней, но, в общем, однопартийной войне. «Он („Вальдамар конунг“) наделил их („Ярицлейва“, „Вартислава“, „Бурицлава“) не совсем поровну — одному („Бурицлаву“) теперь досталось больше, чем тем двум… Теперь у них развал из-за владений, и всех более недоволен тот, чья доля по разделу больше и лучше: он видит урон своей власти в том, что его владения меньше отцовских, и считает, что он поэтому ниже своих предков» (Джаксон, 1994. С. 106). Далее Бурицлав «просит у Ярицлейва несколько волостей и торговых городов… которые ближе всего к его княжеству, и говорит он, что ему они пригодятся для поборов» (Там же. С. 108).

С другой стороны, власть Ярополка, по данным археологии и нумизматики, расширялась на восток за счет укрепления суверенитета над Черниговом и зависимыми от него землями (возможно, и на восточной оконечности пути с Волыни — «Боспоре Киммерийском», «Меотиде») и завоевания части северянских земель по среднему и верхнему Пселу, верхнему Сейму. Если Олег, присоединив Туров, перекрывал Ярополку путь на запад, а последний, владея Днепром, — путь на восток, это уже могло служить причиной неизбежного столкновения. Однако для борьбы между близкими родственниками, в силу господствовавшей этики, требовался убедительный casus belli; найти его для обеих сторон было делом времени. То, что обе стороны готовились к решающему столкновению, говорит, возможно, иначе необъяснимая «оперативная пауза» между убийством Люта и началом военных действий (с 975 до 977 г.). Если учесть под этим углом зрения возможный контакт Ярополка с папством (Толочко, 1987. С. 69) и полоцким князем Рогволодом, то для Олега вполне естественными, а в случае владения Волынью и торговым путем — даже неизбежными, были тесные отношения с Болеславом II Жестоким или с Хорватско-Зличанским княжеством. Как бы то ни было, путем чуть ли не ритуального сражения полками (ПСРЛ. Т. 2. Л. 29 об.) «вшед Ярополк в город Олгов и прия волость его», а затем, после бегства Владимира «за море», «посади посадник свои в Новгороде и володея един в Руси» (Там же. Л. 30) (то есть Русь — Клев — Древлянская земля, Новгород, возможно — Чернигов и Волынь). Поведение Владимира необъяснимо, если принять версию о случайности конфликта Олега и Свенельда, вызванного либо сведением личных счетов, либо пограничным спором. С другой стороны, оно вполне понятно в случае возможного союза Олега и Владимира против Ярополка и понимания Владимиром конечной цели последнего — стать «самодержцем» не только над Русью, но и над своим родом. В этом ощущается влияние византийской концепции власти, основы которой могла привить Ярополку как бабка Ольга, так и жена — «грекиня» (Там же). Таким образом, результатом этого этапа борьбы стало не расширение границ Руси, а изменение (как оказалось, временное) формы правления внутри ее. В том же контексте (усиление концентрации власти) можно расценить и попытку династического союза Рюриковичей и полоцкого дома Рогволода (Рогнвальда), начатую

Ярополком и доведенную до конца Владимиром. К этому моменту можно с наибольшей долей вероятности отнести и присоединение Турова (если только еще ранее с этой задачей не справился другой Рюрикович — Олег).

По нашему представлению, момент столкновения между Рюриковичами назрел тогда, когда каждый из них смог подчинить «свободные» земли к востоку и юго-востоку от Клева, западу и северу от Вручил, во всех возможных направлениях от Новгорода. О предполагаемых территориальных приобретениях Ярополка и Олега уже говорилось, а о владениях Владимира повествует начало статьи 980 г.: «Володимир… собра вой многи… и Словении, Чудь и Кривичи» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 24), а также сведения о принадлежности Ладоги и земель к северу от нее «конунгу Вальдамару» в «Саге об Олаве сыне Трюггви», примерно через год после прихода последнего к власти в Норвегии (Снорри Стурлусон, 1980. С. 152–153) в 995 г. (Джаксон, 1994. С. 118). Скорее же всего, волость («конунгство») Ладоги на границе «Словен» и «Чуди» была присоединена к владениям Владимира еще во время его первого пребывания в Новгороде (до 977 г.). Земли же белых хорватов, скорее всего, входили в состав «империи» Болеслава II Жестокого непосредственно или через Зличанско-Хорватское княжество, и Владимир Святой мог решиться на войну против них лишь после явного ослабления позиций чехов в Карпатах, возможной потери ими Краковской земли. Полоцкое княжество Рогволода[208], зажатое между Новгородом, где «сидел» Владимир, и Туровом (в том случае, если он уже принадлежал Олегу), могло ориентироваться (что и было в реальности) на Ярополка Киевского. Спорной между четырьмя (а то и пятью, если Туров еще сохранял в 975 г. независимость) князьями оставались земля радимичей, возможно — Смоленск (наиболее реально — между Владимиром и Рогволодом). Не поделенной между Ярополком и Владимиром, в силу, вероятно, ее отдаленности и возможного сохранения связей с Волжской Болгарией и осколками Хазарии на Волге, оставалась земля вятичей. Что касается Ярославского Поволжья и центра мерянских земель — котловины озера Неро с Ростовом, то, по данным археологии, они в это время однозначно и прочно принадлежали Руси[209]. Но вот кому из Рюриковичей — Ярополку или Владимиру, либо какому-то неизвестному по имени «русскому князю» (возможно, не из рода Рюриковичей), — неизвестно. Летописные данные методом «от обратного» склоняют, скорее, в пользу последнего предположения[210]. Но даже и в этом случае новое «троецентрие» Руси[211] явно пошло ей на пользу, заставив трех Рюриковичей максимально использовать местные ресурсы, искать новые формы взаимоотношений с «племенной» знатью, отыскивать союзников за рубежами Руси. Это хорошо отразил такой мастер образности в русской истории, как М.П. Погодин: «Вероятно, сначала каждому предоставлялось ходить в свою сторону, как далеко сможет» (Погодин, 1847. Т. 3. С. 479).

В чисто военном отношении превосходство должно было быть за Ярополком, в чьем основном распоряжении оказались ветераны Балканской кампании Святослава во главе со Свенельдом. Хотя, возможно, на Русь смогли пробиться и другие отряды, в том числе и из окружения самого Святослава. Об этом косвенно свидетельствуют два рунических камня на Готланде с надписями: «…установили эти камни по Хравну к югу от Ровствейна. Они добрались вплоть до Айфора (один из днепровских порогов). Вифил вел (отряд дальше)» (то есть, по мнению Й. Херрманна, Хравн погиб на порогах); «…его (Хродфроса) обманом убили валахи в далекой поездке» (последний мог погибнуть либо в районе Переяславца на Дунае, либо во время отступления войска Свенельда через Валахию и Молдавию) (Херрманн, 1986. С. 49; Шинаков, 1995а. С. 171). Олег и Владимир могли противопоставить этой силе и, очевидно, большей агрессивности Ярополка (значительную дружину нужно было содержать)[212] договоренность с «нижним уровнем» власти (бывшим — у древлян, реальным и действенным — в Новгороде). Кроме того, вполне вероятен союз между ними (в противовес планируемому династическому альянсу Ярополка и «дома» Рогволода), но главное — внешняя (хотя и разная у каждого из них) поддержка и у Владимира, и у Олега.

Международная ситуация в Центральной, Северной и Восточной Европе 70-х — начала 80-х гг. X в. обрисована на основе латиноязычных источников А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 99–121; 1996а. С. 22–31). Не претендуя на дополнение и попытки оспорить достоверность самих фактов, мы считаем возможным высказать сомнение в степени информативности и интерпретации некоторых из них. Соглашаясь с А.В. Назаренко в главном (что Русь в это время оказалась в гуще международных связей), отметим некоторые частные разногласия:

— нельзя для периода 972–977 гг. говорить о Руси в целом в плане международных союзов: они, вероятно, должны быть разнонаправленными для трех (а то и четырех, включая Рогволода) князей;

— в этой связи не очень убедительно звучит мысль о том, что причиной, заставившей Болеслава II в 977 г. пойти на мир с Оттоном II, был династический союз последнего с Ярополком (точнее, с «Русью», см.: Назаренко, 1994. С. 118) сам по себе. Даже отдаленные восточные границы «империи» Болеслава (а не собственно Чехию, где велись боевые действия против немцев) отделяло от владений Ярополка княжество Олега, союзное, как отмечает и сам Назаренко (и в чем мы с ним полностью согласны), Чехии (Назаренко, 1996а. С. 25). В этой связи вряд ли можно предполагать какие-либо «военные действия Руси (по контексту — Ярополка) на чешско-русском пограничье на Волыни летом 977 г.» (Назаренко, 1994. С. 113–119; 1996а. С. 24), так как маловероятно, что такое (у Ярополка) пограничье было в то время (до разгрома и убийства Олега Древлянского). Ситуация здесь более сложная;

— вряд ли следует объяснять поход 981 г. Владимира на Червенские грады необходимостью для него выполнения союзных обязательств перед Германией, «по наследству» перешедших к нему от Ярополка, и смещать для этого дату похода на 979 г. (Назаренко, 1996а. С. 25), для чего нет веских оснований в ранних летописях. Вполне достаточно наличия у Олега и Владимира союза с Чехией, у которой как раз на рубеже 70–80-х гг. X в. Мешко I отобрал Краковскую землю (Buczek, 1959), и поход Владимира на «ляхов» преследовал как свои цели (восстановление связи с Чехией через Малую Польшу), так и выполнение союзнических обязательств (своих, а не побежденного и убитого Ярополка). Если не принимать точку зрения Бучека о потере Чехией Кракова именно в то время, а согласиться с Козьмой Пражским, что это случилось позднее, уже при Болеславе Храбром, то, возможно, именно поход Владимира и его последующая поддержка Болеслава II Жестокого против германо-польской коалиции привели к провалу попыток Мешко I присоединить Краков к Польше (Успенский, 1872. С. 187–188). Комплекс сведений: от участия послов Руси на Кведлинбургском соборе 973 г. до планируемого брачного альянса Ярополка с дочерью «знатнейшего графа Куно из Швабии» от дочери Оттона I (Назаренко, 1994. С. 102, 104, 113), и также, возможно, сопоставимых с генеалогией Вельфов сообщений Никоновской летописи и Иакова Мниха: «в седьмое лето Ярополка придоша послы из Рима» (с корректурами в 979 г. и дополнением «от папы»: ПСРЛ. Т. 9. Л. 89; Зимин, 1963. С. 72), при всей уязвимости по разным причинам отдельных его составляющих, — в целом, вероятно, верно отражает выбор союзников князем Ярополком.

Не исключена и заинтересованность Польши в этом князе, естественном враге Олега — союзника Чехии, постоянного противника Пястов, во всяком случае, в условиях польско-германского сближения. Последнее возможно после мира 973 г. с Оттоном I. Участие Польши в чешско-баваро-датской коалиции против только что взошедшего на престол Оттона II слабо аргументировано источниками[213], но если даже было и так, то до второго брака Мешко I и Оды Саксонской, произошедшего либо в 977–978 гг., либо (по Назаренко) в 979–980 гг. Впрочем, реально ценным союзником для Польши Ярополк мог стать только после его победы над Олегом, что, с другой стороны, снимало для него необходимость такого союза. И действительно, он не стал вмешиваться в дела своих зарубежных союзников и противников, тем более что расстановка сил в их лагерях поменялась в конце 977 — начале 978 г. с заключением германо-чешского мира, а двинулся на Новгород, использовав, вероятно, как опорный пункт подготовленный для этого заранее Гнёздовский «погост». Что касается договоренностей с печенегами, то о них нет сведений до 980 г. Кроме того, в силу низкой политико-правовой культуры «чистых» кочевников, каковыми были печенеги, а также наличия у них разных орд (Плетнева, 1990. С. 12–13; Константин Багрянородный, 1991. С. 155, 157), какой-либо предварительный «союз» с ними имел малую цену. Возможны лишь хорошие с ними отношения, перешедшие «по наследству» к Ярополку от черниговских «династов» либо правителей северянских потестарных образований.

Реальных доказательств союза и Олега, и Владимира с Чехией больше. Это и прямые (для последнего) и косвенные (для первого) данные об их династических браках с чешскими принцессами (Назаренко, 1994. С. 121; 1996а. С. 25; ПСРЛ. Т. 1. Л. 25 об.), и сведения о восточных границах созданного в 973 г. Пражского епископства (Козьма Пражский, 1962. С. 181). Последнее, безусловно, включает Волынь и земли белых хорватов, хотя необходимо считаться с тем, что документ, восходящий к 1086 г., может оказаться неточным или неподлинным (Назаренко, 1994. С. 114).

Чешская церковь, в обмен на свободу миссионерской деятельности и даже ее поддержку, могла закрыть глаза (а то и благословить) на браки чешских принцесс с князьями-язычниками[214]. Полоцк (и его протогосударственно-городская община, возникшая задолго до появления Рогволода), вероятно[215], так до конца борьбы и не определил однозначно свою позицию, судя по почти одновременному сватовству к Рогнеде и Ярополка, и Владимира (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23 об., 24). После победы Ярополка над Олегом и — временно — Владимиром единственным вариантом для Полоцка сохранить самоуправление и свою династию было «породнить» ее с Ярополком и, возможно, признать последнего сюзереном, поступившись частью суверенитета и, скорее всего, дани.

Владимир, как князь Новгородский, вполне естественно избрал иное направление внешнеполитических связей (возможно, наряду с «чешским»), особенно после «выхода из игры» Олега и потери значимости возможных договоренностей с Болеславом II Жестоким. Как известно, он бежит «за море» и приводит «варягов», но откуда именно и каких варягов, летопись не уточняет (ПСРЛ. Т. 1. Л. 23 об.). С учетом внутреннего развития стран Скандинавии и международной ситуации середины — конца 70-х гг. X в. наиболее вероятным местом, где Владимир мог найти убежище и получить помощь, нам представляется Дания. Действительно, ему необходимо было в короткие сроки и не располагая, вероятно, наличными деньгами набрать значительное, достаточное для начала борьбы с фактическим «самодержцем» Руси Ярополком, войско. Для того чтобы осуществить такой процесс, необходимо было, как минимум, получить «мир» — разрешение на пребывание в стране от ее правителя (Джаксон, 1994. С. 107), а максимум — его помощь, в том числе, вероятно, и гарантии оплаты услуг наемников и, возможно, даже предоставление некоторого количества «королевских войск» (hird-шеп). Такую помощь (и с охотой) мог оказать Владимиру в те годы только Харальд Синезубый. Он располагал после окончания войны с Оттоном II значительными контингентами подготовленных воинов, часть которых, вероятно, все еще проживала в «королевских крепостях» и находилась на содержании Харальда. Некоторые же вольные дружины викингов могли попытаться «трудоустроиться» самостоятельно, но при санкции датского конунга и в его интересах. Главный же его интерес (до начала массовых походов в Англию при Свейне Вилобородом) находился на датско-германо-«вендском» пограничье, где, вероятно, именно в связи с вышеуказанными обстоятельствами, возникает Йомсборг — полунезависимый «дружинный лагерь», «город» викингов. Да и само это пограничье с виком Хедебю было естественной зоной концентрации как скандинавских, так и «вендских» пиратов (Снорри Стурлусон, 1980. С. 71) — возможным объектом деятельности эмиссаров Владимира по вербовке наемников. Вполне допустимо участие в этом Олава Трюггвасона, находившегося в то время на службе у Владимира (Джаксон, 1994. С. 118).

Сам Харальд, несмотря на то что датская граница была укреплена не столько «Датским валом» и крепостями, сколько созданием «буферных» славянских княжеств (Вендское княжество Бурицлейва), находившихся отчасти под контролем и защитой датчан через Йомсборг, вряд ли мог полностью сбрасывать со счетов германскую угрозу и простить Оттону проигранную Данией войну. Зафиксированные источниками действия «вассалов» Харальда против тогдашнего союзника Германии Польши отчасти подтверждают эту мысль (имеется в виду уже упомянутое нападение йомсви-кингов на Волин — Западное Поморье, тогда принадлежавшее Польше, см.: Щавелева, 1987. С. 34). Удар по Ярополку, хотя и отдаленному, но все же союзнику Германии, тоже вряд ли мог идти вразрез с планами датского конунга. Датские конунги, в отличие от норвежских (в данном случае речь шла об уничтожении викингов Хаконом Добрым), не только терпели скандинавских и славянских пиратов на островах у своего побережья, но и использовали их в своих интересах, как Свейн Вилобородый йомсвикингов против норвежского конунга (друга Владимира и Бурицлейва, см.: Снорри Стурлусон, 1980. С. 101, 157) Олава Трюггвасона в 996 г. (Там же. С. 121–125). «Оба эти острова (Фембре, Руяна) полны пиратами и кровожадными разбойниками…» (Адам Бременский, 1989. С. 115).

В итоге и внешнеполитические интересы, и необходимость избавиться от излишнего количества находившихся на его содержании дружинников и викингов логически могли подталкивать Харальда воспользоваться ситуацией[216]. Дальнейший же ход событий отчасти подтверждает эти предположения. В борьбе с Ярополком Владимир нанес удар прежде всего по его союзникам (реальным и потенциальным): Полоцку, а затем (сразу после захвата киевского престола) — Польше (ПСРЛ. Т. 1. Л. 24, 26). В последнем случае, если его датировать все же 981 г., он мог фактически совпасть по времени с нападением йомсвикингов на Волин (Петрухин, 1995а. С. 251). Владимир, однако, ограничился этим успехом, не позволив себе в дальнейшем увязнуть в слишком «большой», имперского плана, политике, обратив свои войска, в том числе и скандинавско — («вендскую»?) их часть, на решение внутренних вопросов: завершение территориального объединения государства и его консолидацию.

В этой связи не столь уже необоснованными, вероятно, могут выглядеть предположения об участии тех же датчан (в том числе и «bird») в кампаниях против радимичей и вятичей в качестве инструмента данного (военно-организационного: подтип II; 3 «в», «г») механизма институционализации раннегосударственной власти. Действительно, в Южной Руси скандинавские древности (как, впрочем, и предполагаемые «дружинные лагеря» — кроме Белгорода и, возможно, Плисненска на Волыни, см.: Моця, 1993. С. 88) концентрируются в основном на Левобережье Днепра (Андрощук, 1999).

В свете возможного участия именно датчан (или зависимых от их конунга викингских дружин) несколько по-иному проявляется летописное сообщение 980 г. о раздаче «градов» некоторым наиболее «добрым, смысленым и храбрым» из варягов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 26) и контаминированные с ним, хотя и немногочисленные, археологические и топонимические данные. Кроме того, норвежцы (Олав Трюггвасон) и самостоятельно находились в войске и при «дворе» Владимира.

Разделим аргументацию на две части: этническую и социально-ранговую. Отметим достаточное количество предметов с орнаментацией в еллинг-стиле, датируемых не только периодом его бытования, но и более поздним (первая половина XI в.), когда в Дании он был уже изжит. Рукоять меча из Монастырища (Любожичи) (Тизенгаузен, 1871. С. 176. Табл. XIV; Кирпичников, Дубов, Лебедев, 1986. С. 254. Табл. 22. Рис. 88; Шинаков, 1995а. С. 104. Табл. XXXIII), кроме того, изготовлена в той из стран Скандинавии, которая имела наиболее тесные контакты с Англией, так как ее еллингский стиль был осложнен англо-саксонскими декоративными элементами (Wilson, Klindt-Jensen, 1966. Р. 116–117. Tab. XVI, XVIIa; Кирпичников, Дубов, Лебедев, 1986. С. 284). Это могла быть либо Дания, либо Норвегия, но последняя входила в державу Синезубого и по данным саг, и по надписи на руническом камне из Еллинга, синхронной (между 980 и 986 гг.) описываемым событиям: «…Я, Харальд, завоевал всю Данию и всю Норвегию и обратил всех датчан в христианство». Покрытое резьбой в еллинг-стиле костяное изделие из Седнева (Сновска) является, вероятно, частью обломанного остроконечника — детали скандинаво-дружинного быта (Шинаков, 1995а. Табл. XLVIII: 17). И наконец, стандартные, хотя и единичные и широко разбросанные медальоны из плохого серебра — женские привески с изображениями кусающего свой хвост (или, по крайней мере, с развернутой назад головой) животного, напоминающего дракона. Они встречены в Гнёздово вместе с другими скандинавскими «геральдическими» бляшками (ворон-орел, маскароны Одина (?), а также «плетения из грызущихся животных» и т. д. в кладе 1868 г., включавшем разноэтничные по происхождению вещи (по монетам — вторая половина и конец X в.). Кроме Гнёздово, они найдены в радимичских курганах русско-радимичского этнокультурного пограничья начала XI в. (Ляличи, Митьковка, Саркел, Гочево (Шинаков, 1982), в Белгородке — Николаевке на Пселе, возможно, на Свапе, притоке Сейма (Студзенец-Голубовка); судя по описанию автора, «медальоны с тератологическим орнаментом» находились в захоронении на горизонте с типично радимичским инвентарем (Сперанский, 1894. С. 264)). Они найдены также во Владимирской области (пять курганных групп), Ярославской (одна), Ленинградской (две группы) и Смоленской (три группы, не считая Гнёздово) областях (Успенская, 1967. С. 126). Во «владимирских» курганах и у с. Исаево Ленинградской области они «обнаружены при захоронениях по обряду трупосожжений» (Там же. С. 106); в трех случаях, когда в кладах их сопровождали монеты, последние относились к середине X в. и началу XI в.[217] Несмотря на отнесение их к «предметам скандинавского импорта» (Там же), в самой Скандинавии их точных аналогий нет, хотя и стиль, и семантика изображения уходят корнями именно туда (Kivikoski, 1951).

Вряд ли возможно говорить об их скандинавском производстве хотя бы потому, что во время их бытования (как правило, конец X в. и начало XI в.) там уже господствовал новый стиль — «маммен», проявившийся впервые уже на руническом камне Харальда Синезубого, эмблема которого в основном еще выполнена в стиле еллинг (Викинги… 1996. С. 83).

Нетрудно также заметить, что медальоны с «дракончиками» в основном обнаружены в рядовых сельских захоронениях «племенного» облика, расположенных либо вокруг крупных дружинных центров (Гнёздово), либо в регионах, откуда при Владимире Святом могло начаться «последнее» концентрическое наступление на земли части северян, радимичей, вятичей (Средний Псел и Сейм, окраины Стародубского ополья, Смоленское Поднепровье, Ярославское Поволжье). Кроме того, это были, очевидно, внутренние (например, русско-радимичское) и внешние (со Степью — Гочево, с финскими племенами и Волжской Болгарией — «владимирские» курганы) пограничья. Примечательна «пограничность», а иногда и совпадение некоторых этих регионов с пунктами и временем наибольшего распространения «камерного» обряда захоронения. Зародившись в Центральной Швеции (Свеаланде) еще в вендельскую эпоху (В.Я. Петрухин, Ю.Э. Жарнов), в Дании этот обряд, попавший сюда, вероятно, в период временного владычества шведов в Хедебю, переживает свой новый расцвет с середины X в. под влиянием как социальных сдвигов (появление hirdmen, см.: Лебедев, 1985. С. 81), так и (причем именно здесь: в первую очередь, среди стран Скандинавии) распространения христианства. Учитывая, что район наибольшей и ранней в Дании концентрации подобных захоронений (Южная Ютландия с Хедебю) был в 934 г. (Гуревич, 1966. С. 117; Лебедев, 19856. С. 80) захвачен Генрихом Птицеловом (Гуревич, 1966. С. 117), его потенциальные «носители» также надолго могли оставаться не у дел, влиться в дружины Горма (Лебедев, 1988. С. 86) и Харальда, отправиться на Русь.

В качестве осторожной гипотезы можно выдвинуть предположение, что стандартные украшения со скандинавской семантикой восходят к опознавательным знакам королевской дружины Харальда или ее непосредственного предводителя[218], ибо сам конунг имел хотя и схожую, но иную эмблему — лев, перевитый змеей (Викинги… 1986. С. 83). Впрочем, наводит на размышления факт преимущественного их происхождения из «северских», в основном женских, погребальных комплексов Юго-Восточного региона в целом (трофеи — дары женам либо свидетельство присутствия скандинавов в военно-политической верхушке Юго-Востока). В пользу последнего вроде бы свидетельствуют такие археологические факты, как синкретичный (славяно-салтово-скандинавский) характер крупных торгово-административных центров Юго-Востока типа Супруг. Также, наверное, об этом говорят и специфические кремации в наземных или чуть заглубленных «камерах» как в центре (на Оке и Дону) (Бессарабова, 1973), так и на предполагаемых окраинах (Кветунь, Палужье, Сумарокове (Енуков, 1990. С. 111, 113, 161; Шинаков, 19956) гипотетического северянско-вятичско-радимичского протогосударства, причем в обоих случаях с «дружинным», одновременно генетически-салтовским признаком — поясным набором, а также скандинавские, салтовские и синкретичные артефакты на городищах роменско-боршевской культуры (Горналь, Каменное, Титчиха, Гочево и др.).

Не углубляясь в психологию элитных коллективов, тем более в чуждом окружении, отметим хорошо известное по синхростадиальным этнографическим параллелям наличие для них общего тотема, символа, эмблемы[219]. Дракон, «мировой змей», волк — кто бы ни был изображен на неясных по семантике бляшках, был ничем не хуже других «геральдике — тотемических» фигур. Их подобия имеются и на синкретичных по происхождению и иконографии изображениях оковки турьего рога из «Черной могилы». Вполне допустимо помещение такой же эмблемы на стяге именно этого отряда датских hirdmenn’oB на службе Владимира, по аналогии с вороном на знамени ярла Сигурда в сражении при Клонтавре.

Если эта эмблема могла быть символом корпоративного единства коллектива, то внутреннюю дифференциацию (по доблести, опыту, количеству подвигов), по восточноевропейской моде, могли отражать наборные болгаро-аланские пояса (Плетнева, 1989. С. 280; Моця, 1993. С. 82; Шинаков, 1995а. С. 127–128), возможно связанные также с хазарским (Петрухин, 1995а) или венгерским (Laslo, 1955) воинскими ритуалами.

Составляя «добрую, смысленую, храбрую» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25) часть варяжских наемников Владимира, к тому же, вероятно, не полностью, в отличие от «вольных дружин», независимых в своих действиях, они были поставлены в ключевых пунктах «государственного освоения», «окняжения» племенных земель. Геральдические символы этих дружинников могли каким-то образом перейти на украшения их жен или наложниц, далее вызвали «престижные» подражания, потеряв первоначальную смысловую нагрузку (мировой змей Ермунгард), и т. д. Объяснимо и попадание подобных медальонов обратно в Скандинавию. Конечно, здесь много неясного, но иного объяснения непонятной схожести разделенных сотнями километров находок в разноплеменных курганах (тем более с «неместной», но устойчивой символикой) подыскать трудно. В этом контексте, возможно, не являются случайностью схожесть конструкций укреплений стана[220] — «дружинного лагеря» Левенка под Стародубом и крепости Харальда Фюркат (Шинаков, 1995а. С. 158. Табл. LV) и потерянного в бою под стенами Любожичей — Монастырища датского парадного меча. Несколько по-новому в этой связи может выглядеть и летописное сообщение о религиозных преследованиях варягов-христиан, помещенное под 983 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 26 об.): именно в датской королевской дружине могли быть более или менее убежденные адепты новой религии, ибо только Харальду в Дании удалось ввести ее за 20 лет до описываемых событий на государственном уровне. В связи с этим вполне возможно, что к Владимиру могли уйти и те викинги из hirdmenn’ов, которые не примирились с насильственным навязыванием религии. Нельзя исключить также, что убийство варягов-христиан (возможно, подданных Харальда) могло послужить поводом к ухудшению отношений с датским конунгом незадолго до его гибели. Вероятная «стартовая» поддержка Олава Трюггвасона, временно добившегося независимости Норвегии от Дании, также вряд ли могла способствовать улучшению русско-датских отношений. Едва ли случайной в этом контексте представляется попытка породниться со шведским королевским домом путем брака Всеволода Владимировича, князя Волынского («Виссивальда»), и вдовы Эйрика Победоносного Сигрид (Снорри Стурлусон, 1980. С. 126). Однако и здесь его постигла неудача: конунг Олав Шведский оказал поддержку бежавшему от вернувшегося в Норвегию Олава Трюггвасона ярлу Эйрику, сыну Хакона, и тот в 997 г. совершил викингский поход на владения Владимира, взяв Ладогу (Там же. С. 153).

На социально-ролевом уровне присутствие королевских дружинников объясняет появление на рубеже X–XI вв. неславянского термина «гридь», который не относился к варягам-наемникам. Вероятно, первоначально этот термин означал скандинавскую часть великокняжеской дружины, в противовес «русинам», возможно отличавшимся по статусу, но равным по рангу (ст. 1 Правды Ярослава). Вопрос о гридях в целом заслуживает отдельного рассмотрения. Здесь мы касаемся лишь их происхождения и статуса в период правления Владимира. Естественно, что за 150–200 лет, прошедших до упоминания их как «верхних слоев новгородского общества» (в известиях 1164, 1195, 1234 гг. и середины XIII в.) и в то же время «младшей дружины» («гридьбы») Северо-Восточной Руси (в сообщении Лаврентьевской летописи от 1177 г.) (Горский, 1989. С. 49), содержание этого термина не только могло, но и должно было меняться, и, возможно, не раз. Однако мы считаем отнюдь не вытекающей из контекста летописей (в том числе, кстати, и сообщения 1177 г., где ниже «гридьбы» упоминаются «наемники», также в составе «всей дружины»: ПСРЛ. Т. 1. Л. 128 об.) принадлежность «гридей к младшей дружине Святослава, Владимира, Ярослава» (Горский, 1989. С. 49). Скорее всего, это все же «средний» слой большой великокняжеской дружины, находящийся постоянно при князе и пирующий с ним, в отличие от «бояр» («лучших мужей»), имевших дворы и стол, да воевод и посадников. В Скандинавии последним соответствуют ярлы, гридям и русинам — hirdmenn’gi, «отрокам» — «прислужники», «гости» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 465). В Польше — также «трехчленное» деление дружины: «князья», «рыцари», «щитники» (Галл Аноним, 1996. С. 335, 338). Вполне объяснимо, с точки зрения того, что скандинавское происхождение имеют не только термин «гриди», но и первые его носители, а затем и понятие «гридница» — места их почти постоянного пребывания. Бояре, часто перечисляемые по именам, вряд ли могли занять в ней много места, а несколько тысяч отроков просто не поместились бы. «Русская» же часть средней дружины имела свои дворы, а пришлые скандинавы еще в «королевских крепостях» Дании могли привыкнуть к коллективному проживанию в «казармах», вблизи конунга и в его постоянном распоряжении. Представление о гридях как дружинниках среднего ранга согласуется и с ранее сделанным выводом о пребывании в предполагаемых «дружинных лагерях» именно этого слоя воинов и их слуг. Присутствие их не только в качестве профессиональных воинов, но и советников великого князя может объяснить весьма продуманные операции по завершению объединения и территориально-политическому переустройству страны. В нескольких сагах (об Олаве Трюггвасоне, Олаве Святом, Эймунде Хрингссоне) сообщается буквально следующее: «и правил Ярицлейв обоими княжествами по советам и разуму Эймунда конунга. Норманны были в большой чести и уважении и были конунга защитой, в том числе что касалось советов…» (Джаксон, 1994. С. ПО); есть и прямое упоминание этого качества («смыслены») оставленных на руси варягов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 25). В ситуации первой половины 80-х гг., завершения территориального объединения и начала переустройства государства, некоторые датские дружинники действительно могли быть носителями ценного для Владимира в этих аспектах опыта. Ведь к Владимиру, в случае такого допущения, попали непосредственные участники только что завершенной аналогичной деятельности Харальда в Дании. Отсюда и сходство конструкции укреплений «дружинных лагерей», и общий замысел укрепленных пограничных линий против печенегов, в Европе того времени имевший предшественников лишь в Дании (Кограбен, Даневирке). Нельзя исключать и влияния чешских советников двух жен Владимира. В Чехии Болеслав II завершил длившееся уже 100 лет объединение племенных княжеств. Возможно, строительство градов вокруг Киева, помещенное в летописи под 988 г., — не только аналог, но и прямая попытка заимствования «градской системы» дружинного государства в Чехии, тогда как идея «лагерей» и общегосударственной системы укреплений могла возникнуть под влиянием датского государственного опыта. Переселенческая же политика начала действовать сразу по возвращении Владимира из Византии и начала христианизации страны; его действия выглядят чрезвычайно продуманными, решительными и в то же время осторожными. Владимир воссоединяет только те земли, которые входили в державу Игоря, стараясь не затрагивать «чужого» (во внешнеполитическом плане), в отличие от своего отца. Особенно хорошо это видно в войнах на западной границе: завоевав Червенские грады, принадлежавшие «ляхам», он не повернул тут же на рядом расположенную землю белых хорватов (все еще, возможно, находившихся под «протекторатом» Чехии), а сделал это только через 10 лет, воспользовавшись, вероятно, благоприятной внешней конъюнктурой. Почти наверняка здесь могли сыграть роль два фактора: захват Кракова поляками, отрезавший карпатских хорватов от Чехии, и внутренняя (?) борьба в последней. Неясности касаются статуса Либицкого княжества Славниковцев в державе Болеслава II, но то, что Владимир выиграл без риска при любом раскладе сил, это очевидно. Либо он помогал Болеславу в ликвидации Зличанско-Хорватского княжества, либо просто воспользовался борьбой между ними. Летопись косвенно свидетельствует скорее о последнем. Под 996 г. помещено сообщение о мирных отношениях с реально тогда правившими Стефаном Венгерским (с 997 г.) и Болеславом Польским, с которыми Владимир мог поделить «восточное наследство», но не с Болеславом I Чешским, а только с «Андрихом», то есть ставшим самостоятельным правителем Чехии Ольдржихом с немецкой помощью в 1004 г. (а то и в 1012 г.: Назаренко, 1994. С. 114). Впрочем, вполне возможна случайная датировка этих сведений 996 г. и их отнесение к концу (но до 1013 г. — обострения отношений с Польшей) правления Владимира. В этом случае допустим «протекторат» над хорватами не Болеслава II Жестокого, а Мешко I, и тогда выбор Владимиром именно 992 г. был продиктован в том числе смертью последнего. В некоторых случаях на спорных и не имеющих «хозяина» землях также происходит как бы «проба границ» (поход на ятвягов в 983 г., на Волжскую Болгарию в 985 г.). В случае с Волжской Болгарией ситуация могла быть аналогичной событиям 964–966 гг., когда для завоевания вятичей потребовался поход на Хазарию. Возможно, удар по Болгарии потребовался для закрепления за Владимиром каких-то территорий на Северо-Востоке (часть земель мери и вятичей?). Путь Владимира проходил на «ладьях», то есть либо по Оке, через вятичей, либо по Волге, через мерю. Вероятно, он не ставил целью завоевание самой Болгарии. Есть даже точка зрения, что «болгарыня» Владимира была родом не из Дунайской, а из Волжской Болгарии (см.: Толочко, 1994. С. 88). Именно здесь, в Ростове и Муроме, сидели сыновья «болгарыни» — Борис и Глеб (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42). Впрочем, есть и прямо противоположная точка зрения — о том, что поход 985 г. был совершен не на Волжскую, а на Дунайскую Болгарию (Князьский, 1999. С. 64–67), однако это делает его «наследником» политики Святослава, а не Ольги, что противоречит направленности остальных его мероприятий. Встретив сильное сопротивление и, очевидно, не желавшую подчиниться Киеву сформировавшуюся структуру, Владимир вовремя остановился, не давая себе увлечься «имперской» химерой. Этим, возможно, объясняется и знаменитая фраза летописи о невозможности покорить болгар, которые ходят в сапогах[221] (ПСРЛ. Т. 1. Л. 27).

Е) Механизмы объединения «сложносоставного» государства и его трансформация в «раннее» государство «дружинной формы»

При Владимире внимание уделялось не столько «завоеванию» земель (это уже происходило неоднократно), сколько их закреплению. Для этого использовались уже не военные методы (хотя крепости-погосты на захваченной территории, типа Кветуни под Трубчевском, имели место). Какие именно? На первом плане явственно видна попытка легитимизации новой власти в бывших «племенных» землях на основе соблюдения старых, привычных норм и традиций. К этим методам, вероятно, вынужден был прибегать Владимир еще в ходе борьбы с Ярополком, не располагая, как последний, «отней дружиной». Возможно, прежде всего в свете этих задач нужно рассматривать создание языческого «пантеона» в Киеве, а также матримониальные мероприятия князя. О них следует сказать особо, и именно в сравнительно-историческом аспекте. Возможно, летописец упоминает 800 наложниц Владимира и его «женолюбие», чтобы по принципу контраста оттенить значение его последующего христианского, апостолического подвига. Конечно, летописец напрямую заимствовал и текст, и смысл в «Книге Царств», сравнивая Владимира с Соломоном, также «женолюбцем», имевшим «жен 700 (800) и наложниц 300», и также «покаявшимся» и осознавшим, что «зло бо есть женская прелесть» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 28 об.). Несомненно, использован сам факт, оттенявший наиболее наглядно контраст между Владимиром-язычником и Владимиром-христианином, число жен Соломона также совпадает с количеством наложниц Владимира. Однако указание летописца на точные места их размещения (Вышгород, Белгород, Берестов) наводит на мысль о реальной подоснове литературно-нравоучительного пассажа. Вполне вероятно, что отбор наложниц в княжеские грады и села имел то же значение для внутренней консолидации государства, какое династические браки означали для налаживания внешних связей. Мы имеем в виду механизмы институционализации власти через брачные связи. Однако вопрос этот чрезвычайно спорный и фактически не обеспечен для Руси Источниковой базой, что делает любые сравнительно-исторические реконструкции слишком рискованными.

В контексте этого типа механизмов институционализации власти «официальные» жены Владимира выглядят как средство легитимизации и концентрации, монополизации его власти как внутри рода Рюриковичей, так и «корпорации» «русских князей» в целом. То есть если «наложниц» воспринимать как один из вариантов, способов налаживания и укрепления отношений между «верхним» и «нижним» уровнями власти, то «жены» представляются таковыми же «методами» для первого из них. О буквально насильственном породнении Владимира с домом Рогволода и ветвью Ярополка прямо говорит летописец (через Рогнеду и «грекиню» — «грехиню»), о восприятии части наследства брата-союзника (Олега) косвенно свидетельствует наличие у Владимира двух жен — «чехинь». Одна из них по горизонтальному, одному из самых ранних в истории политогенеза, принципу наследования власти от брата к брату (Бондаренко, 1993. С. 150) и могла достаться Владимиру от Олега (возможно, через Ярополка, но, вероятно, еще в 977 г. найдя у Владимира убежище после гибели мужа). Кроме того, такой механизм мог косвенно предотвращать возникновение горизонтальных связей между еще, вероятно, сохранявшимися к 980 г. «местными» правителями «нижнего» уровня власти.

Эти же цели — консолидацию государства на старых основах и легитимизацию его территориально-политического центра, «столицы» — преследовала, возможно, и языческая «реформа» Владимира. При этом не суть важно, оказывалась ли «племенным» богам-идолам особая честь и они приравнивались к киевским и дружинным либо они находились на положении своеобразных сакральных заложников.

Судя по летописным данным, логике и последовательности обозначенных ими событий, подобные механизмы использовались для закрепления тех земель (и легитимизации там власти Владимира), которые ранее были уже включены в состав княжеств трех Рюриковичей или были присоединены в ходе войны 980 г. Далее снова действуют механизмы завоевания, но уже иного варианта: центр остается в старом ядре, в новых землях уничтожаются старые структуры управления и назначаются наместники из центра. Реализация второй части «формулы» этих механизмов дана не в статьях 981–986 гг. о походах на «Червенские грады», вятичей, ятвягов, радимичей и волжских болгар, но подробно описывается в конце статьи 988 г. Если первые традиционно повествуют о возложении дани, «яко же и отец его имяше» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 26), или захвате «колодников» (при той же, но не достигнутой цели дани) (Там же. Л. 27), то в последних говорится о новой системе управления. Везде правили только Рюриковичи, в данном случае — только сыновья великого князя. Здесь наблюдается абсолютная аналогия системе правления, введенной в Норвегии, судя по «Саге о Харальде Прекрасноволосом», после завоевания им всех фюльков в стране и убийства или «разжалования» в ярлы всех местных конунгов. «Он дал всем своим сыновьям сан конунга и сделал законом, что каждый его потомок по мужской линии должен носить сан конунга, а если он происходит по женской линии, то сан ярла. Он разделил между ними страну» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 60).

Дань с земель была поделена в той же пропорции, что установила Ольга с древлян: треть — лично князю и его «гридям», две трети дани шло «к Киеву» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 44 об.). Сохранялись, вероятно, земли, находившиеся в непосредственном управлении Владимира и его бояр: бывшая «Росия», будущая «Русская земля» с Киевом, Черниговом и Переяславлем, пограничные со Степью земли на р. Суде, возможно — Волынь (если только она не входила во владения Туровского или «деревского» князя-наместника), и Ладога с округой[222]. Скорее всего, под непосредственно «столичным» управлением (через бояр-воевод, посадников) находились только что присоединенные вятичи и радимичи. Во всяком случае, последние и в начале XII в. платили дань непосредственно «Руси» и сами «везли повоз», минуя посредническое звено в лице князя-наместника. Вероятно, тем землям и городам, которые привыкли к «своей» княжеской власти, князья предоставлялись уже только из Рюриковичей, а на центр, как и на вновь завоеванные Владимиром и стратегически важные в тот момент окраинные земли распространялась власть и право полного сбора дани непосредственно великого князя. Для закрепления «домениальных» территорий и создается «градская» система. «Грады» ставятся по периметру «Росии» (по Стугне, Трубежу, Остру, нижней Десне), возможно, в Среднем Подесенье, разделявшем северян, вятичей, радимичей и кривичей, и на вновь создаваемой степной границе на Левобережье. Налицо внешняя аналогия с подобными же явлениями, имевшими место при создании «классических» дружинных государств: Чехии — раньше Руси, Польши и лишь отчасти «дружинной» Венгрии («кастелянская система») — позже ее. Функции градов — размещение части дружины, ее кормление, контроль и управление прикрепленными к граду землями, сбор с них налогов, предоставление «убежища» верховному правителю во время его объездов страны и выполнения в это время судебных обязанностей (Галл Аноним, 1996. С. 338, 341 и др.; «Великая хроника»… 1987. С. 67; Козьма Пражский, 1962. С. 88; Тржештик, 1987; Жемличка, Марсина, 1991). Эти грады, особенно «пограничные», являлись одновременно и «сторожевыми крепостями». В первом (административно-фискальном) смысле эти славянские грады сближаются с датскими «королевскими крепостями» во время их «вторичного использования» в конце X в. (Лебедев, 19856).

Однако последние, как мы уже выяснили, в этой своей ипостаси имеют на Руси другой аналог: «погосты», «станы», отчасти предполагаемые «дружинные лагеря». Первоначальное же значение «града» — это резиденция князя либо центр властвования в целом, символ «волости», государства на своей территории («всташа град на град», по НПЛ. Л. 29 об.): «и прия власть и раздал грады мужем своим» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7). «Рускыя грады… по тем бо городом седяху великие князья под Олгом суще» (Там же. Л. 15 об.), «Вышгород град Вользин» (Там же. Л. 17). Имеют «грады» и «местные» княжества, в них сидят причастные к управлению «старейшины града» (Там же. Л. 15–16), как верно, вероятно, заметил И.Я. Фроянов, «занимавшиеся гражданскими делами» и отличавшиеся этим от «князей и их сподручников бояр, профилирующихся прежде всего в области военной» (Мавродин, Фроянов, 1974. С. 32). Таким образом, «грады» для IX–X вв. — это прежде всего административные центры на «своей» (в том числе, например, для древлян) территории, в отличие от «погостов» и «становищ», находившихся среди хотя и подчиненных, но особых, зачастую враждебных или только что покоренных потестарно-политических организмов. В последнем аспекте «погосты» близки франкским опорным пунктам на завоеванных саксонских землях, существовавших, как «погосты» Руси и «королевские крепости» Дании, лишь короткий период утверждения государственных порядков (Mrusek, 1965. Р. 9; Рыер, 1997. С. 225). С «погостами» их сближают и отделяют от «королевских крепостей», «лагерей викингов» небольшие (0,5 га) размеры укрепленной части (Рыер, 1997. С. 225).

Попытка синтеза (980 г.) и начало нивелировки на новых основах (988 г.) хронологически весьма близки, однако в тексте ПВЛ они разделены подробнейшим, с религиозно-философскими отступлениями, «Сказанием о крещении Руси». Возможно, это случайность — результат компоновки текста авторами ПВЛ. Однако вполне вероятен и иной вариант. Одним из факторов «выбора веры» является сознательное ознакомление и выбор опыта обустройства земель в разных моделях государственности. Само христианство в этом контексте также следует воспринимать как один из сознательно выбранных методов межэтнической интеграции и поднятия престижа центральной власти. Христианская религия также могла использоваться как катализатор сплочения рядов форсированными темпами (в силу экстренных обстоятельств — печенежской опасности) вновь создававшейся из разнородных элементов большой государственной дружины.

Механизмы оборонительных войн сыграли, вероятно, решающую роль в ускорении темпов унификации государства и нового, для новых целей, резкого увеличения его вооруженных сил. Применение же одного из самых сильнодействующих механизмов сакрального типа именно в преддверии возникновения необходимости организации стройной системы обороны выглядит достаточно неожиданно. Если исключить традиционную для подобного рода повествований летописную версию о чудесном исцелении Владимира в Корсуни (ПСРЛ. Т. 1. Л. 38–38 об.)[223], остается дальновидное и абсолютно «плановое», в духе продолжения реформ Ольги, мероприятие, состоявшее из тщательного отбора вер и связанных с ними моделей идеологического обеспечения власти, а затем решительное, с использованием всех средств и разных методов, приобщение своей правящей верхушки к наиболее ей подходящей и импонирующей вере. Косвенно об этом свидетельствует «последний аргумент» при «выборе веры» Владимиром — ссылка на прецедент с «мудрейшей из всех людей» Ольгой (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об.). Однако, возможно, этот шаг был вынужденным, и Владимир пошел на него под давлением каких-то неизвестных нам обстоятельств середины 80-х гг. X в., показавших неэффективность ранее задействованных «семейно-родовых» и языческо-сакральных механизмов консолидации страны, повышения престижа и монополии на власть великого князя — «кагана» Владимира. Термин «великий князь» применяется условно, так как в источниках для этого времени, в отличие от «кагана» и «архонта», он не фигурирует.

Вопрос о «крещении» Руси — отдельный, как и его историография. Здесь хотелось бы отделить необходимость использования сакрального механизма в трех аспектах:

1) этнокультурной и этнополитической консолидации государства;

2) поднятия престижа верховной власти, ритуально-идеологическое ее отделение от ближайшего окружения (рода, дружины) и, через их голову, мистическое сближение с «народом»;

3) внешнеполитического.

В каждом аспекте есть две стороны: осознание необходимости принятия общей религиозной идеологии и обрядности и выбор для этого именно православия (случайность или «предопределение»). Кроме того, важно помнить еще и то, что философские основы нового мировоззрения обычно воспринимаются позднее, чем его внешняя, ритуально-обрядовая сторона. Абсолютно наглядно это отражено в «Сказании», когда посланные десять мужей должны были изучить не суть той или иной веры, а «кто како служит Богу» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 36 об.). На обрядовую сторону делали упор и «Корсунские попы», отвращая Владимира от «латинского учения» (Там же. Л. 39 об.), а еще ранее — «греческие философы» в Киеве (Там же. Л. 28).

Первую сторону первого аспекта мы уже рассмотрели: вероятно, к середине 80-х гг. X в. для Владимира стал очевиден по каким-то причинам провал «языческой реформы» и необходимость принятия новой, одинаково «чужой» и дружинной, и «народной» субкультурам, религии. Отсюда и реальные, вероятно (записанные не только в ПВЛ), миссийные посольства от мусульманского (Булгар — Хорезм, по ал-Марвази) и католического мира.

Вторая сторона данного аспекта — необходимость избрания «чужой», но не «чуждой» для русско-славянского менталитета религии, которую с наибольшей легкостью могло бы воспринять население. Философская и мистико-догматическая стороны религии в этом аспекте играли абсолютно подчиненную роль по отношению к ритуальной. Отсюда и то, что Владимир и его окружение не удовлетворились изложением символов веры иностранными миссионерами-теологами, а отправили своих послов в эти страны изучить характер воздействия той или иной религии на массы верующих непосредственно в храмах, во время богослужения.

Во втором аспекте ведущую роль играла вторая сторона: в какой именно из выбираемых религий как внешнее (ритуальное — для «масс»), так и внутреннее (мистико-догматическое — для образованной части правящей верхушки) идеологическое обеспечение власти было наиболее эффективным, а ее оформление титулами, инсигниями и ритуалами — наиболее впечатляющим. В этом аспекте показательны два факта: запрет передачи императорских инсигний «варварам» и осуждение династических связей с их правителями (Константин Багрянородный, 1991. С. 54–65) при ярко выраженном желании Владимира породниться с византийским правящим домом (как до этого удалось это сделать с чешским и, возможно, болгарским) (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об., 38). В обоих указанных случаях язычество выступает для Владимира, решившего добиться цели, досадным, но легко (по викингской традиции) устранимым препятствием. Безусловно, и византийские атрибуты власти были самыми «привлекательными», и династический брак с родственницей василевса — самым престижным. К соображениям «престижа» власти в военно-дружинной среде можно, вероятно, отнести и сразу последовавший отказ от иудаизма из-за слабости его последователей: «Аще бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы расточены по чужим землям» (Там же. Л. 28). Вряд ли пользовалась бы популярностью среди дружинников религия разгромленного ими же государства; предполагаемый каганский титул Владимира (Иларион, 1990. С. 206) связан скорее не с соображениями престижа, а с претензиями на бывшие земли Каганата. Тем более что он употреблен в одной фразе одновременно с термином византийского происхождения «единодержец» (Там же). Принять же веру в победоносного Вседержителя, помогавшего «грекам» дважды торжествовать над русами-язычниками (в 941 и 971 гг.), было для воинов-профессионалов не зазорно. Наглядное превосходство одного «бога» над другим — типично языческая психология, проявление которой наблюдалось и при «крещении» Прибалтики меченосцами в 1211 г.: «Мы признаем, что Бог ваш выше наших богов: побеждая нас, Он склонил наши души к почитанию Его» (Генрих Латвийский, 1996. С. 242). Для Владимира (по «Сказанию») этот вопрос также был существен: лишь когда греки доказали всемогущество христианского Бога тем, что Он наслал на «жидов, его же распяхом», «римляны», чьими руками «расточил» этот народ «по странам» и превратил в рабов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 28–28 об.), он стал слушать их дальше.

Внешнеполитический аспект — на самом деле самый сложный и дискуссионный, как и детали пребывания русских в Византии в 988 г. в освещении отечественных и византийских источников. Логическим продолжением деятельности Владимира по восстановлению границ державы Игоря после волжской кампании 985 г. должно было стать движение в южном направлении, с целью подтвердить власть над крымскими и «хазарскими» владениями Руси. Их потеря (если не для Руси, то для Владимира) косвенно доказывается господством в степях враждебных лично ему (а до этого благорасположенных к Ярополку) печенегов. Другой косвенный факт: наличие в 986 г. в Киеве общины[224] «Жидов Хозарстиих», которые, наряду с зарубежными послами, проповедовали свою веру. Третье доказательство (от «умолчания»): отсутствие упоминаний о других походах русских в Крым, кроме 988 г. на Корсунь. С учетом того, что в этом году в данном регионе упоминается в качестве князя Тмутараканского сын Владимира Мстислав (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42), увязываются воедино два направления внешней политики — «поиск веры» и возврат утраченных владений, оба связанные с корсунскими событиями в трактовке ПВЛ.

В отличие от предыдущих «внутренних» (лишь война с Волжской Болгарией потребовала союза с торками) эта «воссоединительная» кампания требовала выхода на международную арену и определенной дипломатической подготовки. Кстати, последняя, как и вся эта кампания, была, возможно, направлена в том числе и на оживление торговли по Волжскому пути при желании взять ее в свои руки. В этом свете вполне вероятными представляются и русское посольство в Хорезм, и договоренности с новыми хозяевами нижневолжских степей — торками. Конечная неудача войны с Болгарией, так образно отраженная летописью, возможно, была одной из причин обратить внимание на иные варианты пути на Восток (через Восточное Причерноморье), а затем и на альтернативный источник товаров «престижного потребления» — Византию. Видеть в этом шаге Владимира попытку овладеть Крымом и возродить «имперскую» политику, для которой «престижная» религия, титулы и инсигнии власти, а также династический брак были лишь внешним антуражем, вряд ли стоит. После разгрома Каганата и оттеснения Болгарии от черноморских берегов здесь оставались лишь две серьезные силы: печенеги и Византия. Последняя уже выступала посредницей в отношениях первых с русскими князьями, Святославом в частности (Скилица, 1988. С. 132). Врагом империи, при любых отношениях ее с кочевниками, Владимиру становиться не было никакого резона. Сделать же «греков» союзниками, даже против их воли, — абсолютно оправдано во всех отношениях. В этой связи вполне естественным жестом представляется присылка русского («тавроскифского») вспомогательного отряда, использованного для подавления мятежа Варды Фоки (Михаил Пселл, 1978. С. 10, 266).[225] Отсутствует логика в упорном (по версии НПЛ) и странном, в свете общих принципов византийской внешней политики, нежелании Константина и Василия пойти навстречу желанию Владимира принять крещение во владениях ромеев, в нехарактерной для династийно-брачной практики присылке военного отряда в качестве «вена». Скорее всего, либо, как это уже упоминалось в литературе, предположительно мятежный Херсонес был взят тем же русским отрядом для василевсов, либо последние соглашались крестить князя, но без представления титулов и инсигний, приличествующих правителю державы, принявшей одну из «легитимных» религий, а также без необходимого Владимиру (по многим соображениям) династического брака. Политические же интересы двух стран если где на Понте и перекрещивались, так в Корсуни, так как для Византии главным на ближайшую перспективу было покорение Болгарии, а для Руси — закрепление в восточнокрымских и таманских владениях бывшего Каганата и отношения с печенегами.

Но главный вопрос был не в князе: Ольга и, возможно, Святослав понимали выгоду христианизации во всех аспектах, но против нее была главная военная и все более политизирующаяся сила державы — дружина. Также осознавая это, Владимир обращается не к ней, а к «болярам» и «старцам градским», и именно с ними решает вопрос о выборе веры. «Боляре» в данном случае не представляют дружину, так как авторитетом у них пользуется не Святослав за военную удачу, а Ольга — за «мудрость» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 37 об.). Именно этому слою, причастному к управлению, излагал свою внешнеполитическую программу Святослав в 969 г. (Там же. Л. 20–20 об., 36 об., 37). Но «испытывать веру» (а не принимать ее) посылает Владимир «имаше у себе мужи», «добры и смыслены» (Там же. Л. 36 об.), то есть, судя по всему, верхушку дружины, мнение которой значило много, доверие же князя ей льстило. Именно они должны были определить, какая из служб какому из богов может быть «люба… князю и всем людям» (Там же). Вопрос же о необходимости введения общей, новой веры был рассмотрен, вероятно, еще на «свещании» князя, бояр и старцев. Они же и принимают окончательное решение, выслушав последних «мужей», то есть узнав мнение дружины (Там же. Л. 37 об.). Та же, по «Сказанию», крестилась достаточно «импульсивно» в Корсуни (Там же. Л. 38 об.), по примеру князя. Дружина зарождается на Руси, как в Чехии и Польше, в период «объединительных» и завоевательных войн, но наибольшего развития достигает уже после их завершения, в ходе обороны уже сложившегося «раннего государства» от кочевников.