Механизмы создания «ранней государственности», институционализации соответствующего ей уровня власти в общем одинаковы в среднеевропейской, северной и болгаро-византийской моделях, но их последовательность существенно различается (Shmakov, Fedosov, 20226). Рассмотрим три конкретных варианта «идеализированных схем» государствогенеза в этих трех моделях.

Чехия

1. Формирование княжеской власти, сразу монополизирующей область права

2. Христианизация (одноактно)

3. Создание «большой дружины» (поэтапно)

4. Уничтожение племенной знати и главный конфликт, от исхода которого зависел путь развития

5. Введение регулярных налогов, создание территориального деления, «градской системы» и «служебной организации»

6. Внешняя экспансия, «имперский эксперимент»

7. Начало кодификации права

Длительность «переходного периода» — 180 лет.

Скандинавия

1. Образование государственной территории, ликвидация «племенных» конунгов, интеграция местной и «дружинной» знати

2. Создание системы «королевских усадеб» (в Дании — «крепостей», «лагерей викингов»), «большой дружины»

3. Введение даней и создание территориального деления (из-за оборонительных войн)

4. Кодификация конунгами норм «обычного» областного права (длительный период)

5. Конфликты из-за «присвоения одаля» — область имущественного права

6. Христианизация (в несколько приемов) и конфликты из-за нее

7. Внешняя экспансия на государственном уровне

8. «Феодализация» знати, кое-где (Швеция) введение налогов вместо ледунга

9. Полный переход судебной власти в руки короля

Длительность генезиса структур «раннего государства» — от примерно 70 (в Дании) до 400 лет (в Швеции), свыше 280 лет в Норвегии.

Болгария

1. Создание кодифицированного общегосударственного законодательства («Законы Крума»)

2. Создание территориального деления по византийскому образцу взамен племенного

3. Введение системы налогов и повинностей

4. Создание ханской дружины при сохранении остальных видов войск и чиновничьего аппарата

5. Христианизация, новый статус ханской власти, новые титулы и регалии

6. Конфликт со «старой» тюркской языческой знатью, разрешенный одноактно (путем уничтожения) в пользу «государства»

7. Внешняя экспансия (точнее, новый ее виток при Симеоне)

8. Неудачные оборонительные войны (со Святославом, Византией) и гибель «ранней государственности»

Период становления (без внешней экспансии) — 60 лет (808–866).

Русь (от Ольги до Ярослава)

1. Введение на части территорий княжеского суда и налогов («Уставы и уроки» Ольги)

2. Создание «большой дружины»

3. Внешняя экспансия и ее провал

4. Объединительные войны, начало ликвидации племенной знати

5. Конфликты внутри правящей верхушки из-за раздела даней

6. Христианизация (одноактно)

7. Завершение интегративных мероприятий, строительство «градов» и княжеских частновладельческих поселений, создание новой территориально-фискальной системы

8. Объединительные войны как консолидирующий фактор

9. Начало перехода судебной власти в руки князя

10. Первые шаги кодификации «обычного», дружинного и княжеского права (уставов) (1016–1072)

Длительность основного периода без кодификации — 60 лет, с ее учетом — 125 лет.

Автор воздерживается от подробных комментариев этих четырех родов последовательности механизмов, сознавая во многом их субъективность из-за характера источников и условность в плане повторного действия тех же механизмов, их хронологического «наползания» друг на друга, иногда «спрессованности» дат, особенно в ПВЛ в 80–90-х гг. X в. Однако они, очевидно, отражают какие-то объективные реалии, в частности следующие: в обществах, пронизанных правовыми отношениями, на одном из первых мест стоит кодификация обычного права, а на одном из последних — создание королевских законов (Скандинавия) (Шинаков, 2020). В славянских странах Средней Европы судебная власть чуть ли не изначально принадлежит князю, а вот с кодификацией права дело обстоит с точностью до наоборот. В Болгарии — то же, но из-за влияния Византии оба эти момента ситуативно и хронологически совпали (Shinakov, Polyakova, 2011). Везде, кроме Руси, внешняя экспансия как главная функция государства завершает список механизмов (в Чехии после нее идет только кодификация, в Швеции — узурпация правовой сферы королем). Христианизация в Скандинавии (кроме Дании), растянувшаяся на столетие даже на государственном уровне, во всех славянских странах была в этом плане (как введение государственной религии) проведена одноактно (кое-где — у ободритов — «сорвалась»). Но если в Чехии она, по сути, начинает список «институционализационных» механизмов, а в Болгарии его «закрывает», то на Руси стоит (по последовательности, но не хронологии) в его середине.

В любом случае механизмы становления власти этапа «ранней государственности» на Руси однозначно указывают на ее особое, специфичное место среди трех безусловно связанных с ней моделей «ранней» европейской государственности.

Древнерусское государство относится, во-первых, ко «вторичным» государствам, во-вторых, возникшим в бессинтезной зоне Европы. Именно в этой связи и необходимо рассматривать его политическое окружение в динамике на разных этапах государствообразования с IX по середину XI в. При этом необходимо учитывать, что воспринимаются влияния, во-первых, превосходящих, но близких по стадиальному развитию социально-политических организмов, во-вторых, это влияние сказывается в первую очередь на внешнем оформлении государственных институтов и ритуалов.

Очевидно, что для этапа отдельных вождеств (племенных княжеств и протогородов-государств) можно отметить два влияния: Хазарии на Юго-Восток будущего древнерусского государства; Великой Моравии — на Юго-Запад. Воздействие это на Юго-Восток продолжалось до середины 80-х гг. IX в., да и дальше Киев брал дань с северян и радимичей по хазарским нормам, а вятичи, вероятно, сохраняли связи с Каганатом до 965 г. Волыняне и белые хорваты не упоминаются как племена, покоренные Олегом, а в походе 907 г. они уже участвовали. Возможно, они сохраняли верность Великой Моравии вплоть до ее падения в 906 г. или по крайней мере до захвата Словакии венграми, отрезавшими их протогосударство от ядра Великоморавской державы.

В X в. практически синхростадиально шло развитие Древней Руси, Швеции, Дании, Польши, несколько опережала их Чехия. Здесь возможно не влияние, а взаимодействие в процессах формирования государств друг с другом. Взаимодействие (точнее, даже «взаимоучастие») может быть положительным (дружественным) или отрицательным (враждебным) в прямом, субъективном смысле. Объективные последствия этих прямых воздействий не обязательно должны были быть полностью адекватными субъективному характеру последних.

Наибольшее же непосредственное участие из «иностранцев» в процессе государствообразования на Руси приняли скандинавы. Объясняется это как стадиальными особенностями развития Скандинавии в IX–X вв., так и спецификой ее природно-географического положения. В эпоху «варварства» почти повсеместно, в результате разложения родовых институтов, появляется слой населения, молодежи в первую очередь, для которого война, набеги становятся «сезонным» занятием. Вспомним «священную весну» у германцев. В Скандинавии в силу ограниченности ее природных ресурсов, вызвавшей демографическое давление, это движение приобрело на данном этапе беспрецедентный для оседлых народов размах, а море, отделявшее ее от объектов грабежа, заставило это движение принять специфическую форму «викингов» (сезонных морских походов за добычей). Для самой Скандинавии это движение послужило первоначально тормозом государственного развития, так как снижало внутреннее давление и удаляло из страны наиболее активные элементы, в том числе знать — не только хевдингов и ярлов, но и конунгов. Объясняется это наличием множества вождеств во главе с конунгами и особенностями престолонаследия, когда наиболее достойный из состава одного рода практически занимал престол в процессе борьбы с другими претендентами. Последним оставалось искать счастья за пределами страны. И как и в Западной Африке, эти грабительские походы возглавлялись титулованными особами, что позволяло им, завоевав славу и «престиж» за рубежом, вернуться домой «на коне» (Харальд Гардрад). Другие же так и оставались за пределами Скандинавии — или как слуги, или как господа и даже создатели государств на чужой территории.

Шведские викинги (варяги), возглавляемые в 60-х гг. IX в. обоими (Упсалы и Бирки) конунгами союза племен свеев, занимались транзитной торговлей с каспийским Востоком и Уралом по Волжскому пути. Недаром эта территория названа ими «Аустрвег». Попутно они собирали дань с окрестных славяно-финских племен и вождеств. Это субъективно, безусловно, отрицательное воздействие вызвало объективно положительный результат — сплочение этих социально-политических организмов в единую конфедерацию. Положительное же воздействие («призвание варягов») никакого влияния первоначально не оказало, так как дружина из нескольких сот русов была просто инкорпорирована в уже складывающуюся структуру и заняла там свою нишу. Поражение Игоря в 941 и 944 гг. могло явиться стимулом перехода к внутренней эксплуатации, но поражение государства («руси») в столкновении с обществом (древлянами), наоборот, вызвало регресс политогенеза.

В конце IX — 40-х гг. X в. скандинавы составляли самый важный «иностранный» компонент «государственной дружины» сложного вождества во главе с «русью», занимая второе место после самой правящей дружинной верхушки под этим названием в военной иерархии «варварской» державы имперского территориального типа (двухуровневого государства). Середина X в. означала территориальный регресс державы взамен явного социально-политического прогресса «толчкообразного» характера ее ядра. При Ольге началось положительное воздействие Византийского «зрелого» государства, частично обновляющегося на путях феодализации. Но воздействие это имело ограниченную самой правительницей сферу, поскольку, за исключением земли древлян, ставшей доменом и по типу — ранним государством, остальная территория державы была отделена от византийского уровня как минимум одним этапом развития. На Руси — финал «сложного вождества», в Византии — финал чистой бюрократической монархии, находившейся на не завершенном переходе к сложно-типологической (бюрократически-феодальной) модели.

60-е гг. характеризуются отрицательным воздействием Византии, так как она, хотя и была частично жертвой агрессии, отвлекла активные силы Руси от позитивного процесса государственного созидания, отодвинув момент перехода к внутренней эксплуатации, хотя и стимулировала создание главного субъекта и инструмента последней — «большой дружины». Это же касается и первого контакта с «ранним», потенциально бюрократической формы, Болгарским государством. Поражение Святослава ослабило отрицательные последствия (длительность) этого отвлечения сил. За это время волыняне, хорваты, северяне и другие, вышедшие из державы, сами, вероятно, перешли к стадии «военной иерархии». Вместо одной линии политогенеза могло появиться несколько, причем разнотипных (Новгород, Полоцк — протогорода-государства с округой). Но Новгород при всех коллизиях сохранял верность центру и даже выступал гарантом целостности всей системы.

В конце 70-х (при Ярополке) — начале 80-х гг. X в. Русь, практически одновременно с Данией и Польшей, чуть позже Чехии (примерно на 30 лет) и на столько же раньше Венгрии, переходит к начальной фазе «раннего государства». Процессы государствообразования в них проходят почти синхростадиально и взаимно переплетаются, стимулируя друг друга и в сотрудничестве, и в борьбе. Налицо и прямая взаимопомощь: политическое убежище норвежских и шведских конунгов на Руси (и обратно, вплоть до Андрея Ярославича в 1263 г.), союзы, спасение польской ранней государственности от полной гибели после поражения при столкновении с «обществом» в 1035–1037 гг. и дальнейшей дезинтеграции. Швеция и Норвегия, отставая от Руси (поражение государства в «пробе сил» с обществом в Упсале из-за введения христианства и по вопросам единства — при Харальде Гардраде), поставляли ей кадры для ее процесса государствообразования. Во все критические моменты жизни русы, особенно новгородские, всегда могли получить «варяжскую» помощь (хотя и не бесплатную). Однако в отличие от скандинавов, до 60-х гг. X в. остававшихся зачастую в составе правящего слоя Руси, эти новые пришельцы предпочитали, «заработав» деньги, вернуться на родину, где изменившаяся социально-экономическая ситуация и общественное мнение уже позволяли деньгами воспользоваться не только для «престижа». Интересно, что «возросшее значение» сакрализации в виде принятия новой интегрирующей религии в этих странах происходит практически одновременно: 60–70-е гг. X в. — Дания и Польша, 80-е гг. X в. — Русь, около 1000 г. — Венгрия, Швеция, Норвегия. Везде это событие стадиально совпадает с переходом от «военной иерархии» (или сложносоставного государства) к «раннему государству». Лишь в Швеции и (не настолько) в Норвегии этот факт оказался несколько преждевременным — и то потому, что у государства не хватило чисто военных сил «внушить» обществу необходимость перехода к новой религии.

Там состояние «сложного вождества» продлилось еще 150–250 лет. Недаром «последний конунг-викинг» был именно в Норвегии и позволил вовлечь себя в авантюру в старом духе. В Дании же, наоборот, королям удалось включить викингов в выполнение нужных государству задач, их «заперли» в специальные лагеря и превратили в королевских дружинников, заменив ими, хотя и не сразу, народное морское ополчение — ледунг. Характерно появление «образа врага» и как следствие — широкомасштабной внешней экспансии, на Руси частично замененной обороной от кочевников. Кроме того, Русь, как и Венгрия, частично «перебесилась» в этом плане в эпоху вождеств. Венгерские короли, справившись с сильными племенными вождями — родовой аристократией (с помощью немецких раннефеодальных рыцарей), наверстали свое в конце XI — начале XII в. присоединением Хорватии и, позднее, Галиции. Русь, встретив преграды на Западе и Востоке (Волжская Болгария) и проверив последний раз «прочность» Византии на Юге, ограничилась натиском в Прибалтике и на Севере, половину сил тратя на оборону (в начале XII в. — контрнаступление на Степь: ее жители и были в основном воплощением «образа врага»). У поляков в качестве таковых были в основном чехи (особенно после похода Бржетислава II в 1039 г.), у чехов — поляки, у тех и других (хоть и в меньшей степени) — немцы, у датчан — саксы и в меньшей степени и позднее — славяне-вагры, какое-то время (особенно с 965 по 1016 г.) — англичане (впрочем, тоже потомки саксов).

Чехия также приняла христианство «раньше времени» — отсюда смерть Вацлава и Людмилы, борьба с еще «не тронутой» христианством своей родовой знатью. На Руси главный эпизод борьбы со знатью северян, радимичей, вятичей, волынян, еще ранее — древлян, новой военной знатью Полоцка был завершен до акта смены религии, когда знать не успела оправиться от поражения и воспрепятствовать этому. Наоборот, своевременное принятие христианства закрепило политическую победу «интернациональной» дружины над племенной (точней, «вождийской») знатью. То же — в Венгрии: недаром христианскому королю в борьбе с языческой знатью пришли на помощь немецкие рыцари.

В Польше христианство было принято только верхами с утилитарной целью — получить поддержку Чехии, а затем императора во внешней экспансии. Откровенно «иностранная» религия, как и слишком быстрый процесс «огосударствления» и даже зачаточной феодализации (за 30 лет!), чуть ли не переход от «раннего государства» к «зрелому», вызвали ответную предохранительную реакцию общества (крестьян и Мазовии) и едва не привели к возвратному процессу. Только солидарность христианской Руси и раннефеодальной Германии предотвратила его.

Пример Ободритского государства, как и Швеции и Норвегии, говорит о том, что, не создав предварительно «большой дружины», великий князь (даже «король») проигрывал конфликт с «родовыми дружинами» аристократов и иногда погибал при попытке ввести христианство, используя его как фактор интеграции. Там, где эти три момента хронологически почти совмещались, достигался наиболее быстрый и почти бескровный успех (Дания, Русь), где были асинхронны (Чехия X в.) или некоторые из них вообще отсутствовали (Польша, Ободриты, Швеция) — либо внутренние коллизии являлись более катастрофическими (Ободриты, Польша), либо процесс был очень длительным (Швеция).

Для Руси конца X — середины XI в. основой являлась корпоративно-дружинная форма ранней государственности с элементами (в регионально— или структурно-политическом плане) линий развития к городам-государствам (не только Новгород, Псков и Полоцк, но и такой институт, как вече, во многих городах, а также боярско-аристократические тенденции в Ростове, Галиче и др.). Эта основа дополнялась некоторыми элементами «политарной» (всеобщность государственной налоговой эксплуатации) и феодально-иерархической (система кормлений — «ярлств») форм государственности. Даже не зная заранее итоговых форм «зрелой» государственности Руси в разных ее частях, можно предположить линии развития от исходного раннегосударственного материала к аристократическим республикам смешанной между земледельческими, торговыми и общинными (полисными) городами-государствами формы; неклассической, но все же феодально-иерархической и чиновничье-бюрократической государственности.

В этом, кстати, кроется и одно из значений примененного нами в данном случае метода: по исходным формам прогнозировать тенденции развития (что существенно для политологии), и наоборот. Исходя из «итоговых» форм зрелой государственности, при недостатке источников, можно ретроспективно реконструировать формы ранней государственности того же (или схожего) этнополитического организма с большой долей вероятности. Сравнительно-исторический анализ процессов образования Древнерусского государства доказывает правомерность и продуктивность самого этого метода. Лишний раз апробируется и в свое время сделанное В.Т. Пашуто наблюдение о «поразительной близости общественно-политических институтов» очень далеко («и территориально, и этнически, и хронологически») друг от друга отстоящих обществ (Пашуто, 1973. С. 16). Оно косвенно служит одним из обоснований правомерности широкого (но корректного, с учетом фактора синхростадиальности) применения сравнительно-исторического метода. В нашем случае оно получает доказательство от противного — даже рядом расположенные, этнически и экономически схожие и даже синхростадиальные, тесно между собой контактирующие государственные образования могут относиться к абсолютно разным формам государственности. Выявление причин последнего явления — тема отдельного исследования.