Чистый переходный период между этапом отдельных славянских «вождеств» и начальной фазой раннего государства Русь включает в себя фазы становления (до 885 г. в летописных датах), стабильного функционирования (реальное или отчасти легендарное правление Олега Вещего и в значительной мере, до 941 г., Игоря Старого), кризиса 941–945 гг., в итоге которого развитие было искусственно изменено. Наиболее документированными иностранными источниками (легендарный характер именно этой части летописей обосновывался неоднократно, и данный факт нельзя сбрасывать со счетов) являются первая и третья фазы, наиболее «темной» (при обилии сведений ПВЛ) — вторая. К первой фазе можно отнести данные 2-й традиции описания русов у мусульманских авторов, которые подразделяют их на три «вида», или «группы» (ал-Джинс), с отдельными центрами-столицами и правителями в них. В силу консервативности мусульманской историографии стереотип описания «троецентрия» сохраняется здесь до начала XVIII в., однако отражаемые этим стереотипом реалии явно меняются.

Территориальная и этнопотестарная структура «варварского» двухуровневого государства (880–940-е гг.)

Источники по этому периоду дают достаточно сложную и подробную картину федеральной монархии, в состав которой на равных условиях входят до 12–13 различного уровня и типа политических образований Восточной Европы во главе с Росией. Независимы от Руси[123] белые хорваты и волыняне, княжества которых сложились ранее, тиверцы, уличи и вятичи, политический статус которых не ясен, если только не считать попытки перенесения на вятичей данных 1-й традиции восточных источников (Рыбаков, 1981. С. 52; 1982. С. 273–284). Понятие «русь», включавшее часть варягов и словен, но также, вероятно, и всех полян, как это следует из летописных сообщений о походе Олега на Киев (ПСРЛ. Т. 2. Л. 9), в дальнейшем четко отделяется от первых двух и практически сливается с третьими[124]. У Константина Багрянородного термин «Русь» («Росия») используется уже для обозначения не только этнической и социальной группы, но и территории[125].

На этом этапе уже можно говорить о восточноевропейском государстве Русь (Росия) со сложной этнической, территориальной, политической и гораздо более простой социальной структурой. Наиболее точно этот тип государства можно определить как федеративную монархию с сильными пережитками родоплеменной системы управления. Аппарат власти этого государства включает в себя звенья разных уровней и даже форм правления.

Выделяются три группы публично-правовых отношений (между аппаратом управления и «подданными», а также внутри этого аппарата), а значит, три системы управления, или три типа государственности:

Тип 1. Внутри «русов», «руси», «Росии», составляющих как бы верхний эшелон, или уровень, власти.

Тип 2. Внутри «славянских» политических организмов, составляющих нижний эшелон, или уровень, власти.

Тип 3. Между этими двумя уровнями.

Систему управления внутри русов можно реконструировать, в первую очередь, по данным Гардизи и Ибн Фадлана, сведениям ПВЛ о походе Олега на «Греков» (907 г.) и мире с ними (912 г.), по договору Игоря с греками (944 г.). Трактат Константина Багрянородного и в этом аспекте важен тем, что лишний раз подтверждает сведения восточных источников и ПВЛ, посвященные более ранним периодам жизни русов, об их сплоченности, небольшом количестве[126] и социальной однородности. Отношения внутри «русов» наиболее близко можно сопоставить с «военной демократией» либо с системой связей, складывающейся обычно внутри замкнутой военной (казачьего типа), пиратской или торговой корпорации.

Систему управления внутри «славян» для данного хронологического отрезка (конец IX — середина X в.) проследить сложнее, так как и для иностранных современников, и для более поздних русских авторов ПВЛ эта система связей полностью заслонялась системами отношений первой и, в первую очередь, третьей группы. Юридические документы также отражают интересы только представителей верхнего уровня государственности — «руси».

Наибольшее количество данных о системе управления одной из «славиний», или княжеств, подчиненных Росии, дает та часть ПВЛ, которая повествует о Древлянском восстании. Само политическое образование древлян носит название «земля с городами», в том числе главным — Искоростенем, где сидят несколько сот «лучших», или «нарочитых», «мужей», которые «держат Деревскую землю» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 21). В этом видится намек на что-либо подобное аристократической мегаобщине и на наличие «градов» Среднеевропейской модели государства (Тржештик, 1987; Жемличка, Марсина, 1991; Тржештик, Достал, 1991).

Третья группа отношений (система управления) наиболее полно отражена в произведениях Константина Багрянородного, где славяне, объединенные в «славинии», названы «пактиотами»[127]. ПВЛ добавляет, что отдельные славянские «княжения», племена («языки») и города находились на разных ступенях взаимоотношений с русью. Это договорные отношения[128] с «Северной конфедерацией», во всяком случае, с Новгородом, возможно, с киевской и иными общинами полян, с внедрением «руси» в отдельные звенья их аппаратов управления; даннические отношения покоренных[129] (или «освобожденных» от хазарского владычества) древлян, северян, радимичей (возможно, и дреговичей) при полном невмешательстве руси в их внутренние структуры управления; временно-союзнические отношения с волынянами, белыми хорватами, тиверцами и уличами.

Таким образом, структуру государства, во главе которого стояли русы (русь, росы), можно представить следующим образом. Имеются государственные территории русов, которые у Константина Багрянородного передаются термином «Росия», а ПВЛ конкретизирует, называя русские города (возможно, но необязательно, с их волостями), дополняя тем самым список городов «внешней Росии» у Константина. В сумме это: Клев («крепость Киоава, называемая Самбамтас» — Константин Багрянородный, 1991. С. 45), Чернигов («Чернигога»), Любеч («Телиуца») в обоих источниках, «крепость Милиниски» (Смоленск), «Вусеград» (Вышгород) и «Немогард» (Новгород) у Константина (все идентификации его названий русских городов даны по: Там же. С. 312–316). Переславль, «Полтеск» (Полоцк) и Ростов названы только в ПВЛ.

Кроме «Росии», раскинувшей сеть своих городов по всей Восточной Европе, между ними располагаются «славинии» кривитеинов (кривичей), лендзанинов, поставлявших росам моноксиды, вервианов (древлян), другувитов (дреговичей), севериев (северян), кривичей и других, по землям которых проходило «кружение» (полюдье) (Константин Багрянородный, 1991. С. 45, 49), а также «подплатежные стране Росии местности» — «ультины» (уличи), «дервленианы», «лензанины» (Там же. С. 157). Кроме «славиний» и «местностей», в союзных (договорных) или даннических отношениях с Росией находятся и отдельные «крепости» — Витичев, например (Там же. С. 47).

«Словене» и часто «растворявшийся» в этом термине Новгород занимали как бы промежуточное положение между «Росией» и «славиниями». Так, в «легендарной» части летописного рассказа о походе Олега на Царьград в 907 г. «словене» упоминаются отдельно от «руси», а Новгород не назван в числе «Русских городов», однако только «словене», кроме «руси», получали дань особого рода, хотя и низшего, чем последние, качества: полотняные паруса (ПСРЛ. Т. 2. Л. 12 об.). Характерно, что ни варяги, с одной стороны, ни прочие славяне и финны — с другой, в этом эпизоде не фигурируют вообще. В конце правления Игоря Новгород также не упоминается договором 944 г. в качестве «русского города», хотя Константин Багрянородный относит его к «внешней Росии». С другой стороны, «русская» часть системы управления Новгородской землей (словенами) в процессе подписания договора с греками была представлена в лице посла новгородского князя Святослава Игоревича (Константин Багрянородный, 1991. С. 45) — Вуефаста (ПСРЛ. Т. 2. Л. 18). Данный нюанс был заметен изнутри летописцу, но не особенно понятен пусть и осведомленному, но иностранцу, который поэтому включил «Немогард» в состав «Росии», хотя и «внешней».

Если в нашей концепции сутью является бинарность государства по вертикали, то в последние годы появилось и обоснование его двусоставного характера в территориально-политическом, «горизонтальном» плане. Нельзя в данного рода исследовании пройти мимо и такой концепции, тем более что, по археологическим данным, специфика развития как Днепровского Левобережья в целом, так и отдельных его микрорегионов (Подесенья, в частности) в период становления древнерусской государственности — это не абстракция, а реальность. Наиболее активными сторонниками не только особого пути развития Левобережья, но и его полной независимости в X в. как отдельной части древнерусской государственности являются такие черниговские, петербургские и киевские исследователи, как Т. Новик, Ю. Шевченко (Шевченко, 1995), В. Зоценко (Зоценко, 1996), в более осторожной форме А. Моця (Моця, 1990) и В. Петрухин (Петрухин, 1997), Ф. Андрощук (Андрощук, 1997). Имеет внешнее сходство с данной концепцией гипотеза Е. Шинакова и А. Григорьева (Шинаков, Григорьев, 1990) о возникновении на Левобережье в X в. отдельной от Киева государственности. Однако сходство здесь чисто внешнее, так как в первой (но более поздней) концепции подразумевается все Левобережье с центром в Чернигове (или Шестовицах) как долговременная составная часть «бинарной оппозиции» внутри древнерусской государственности. Воззрения Е. Шинакова и А. Григорьева предполагают кратковременную (и неудачную в итоге) альтернативу последней: попытку северян (и, возможно, части вятичей и радимичей) обрести независимость от Киева после неудач Игоря, при опоре на слабеющий Хазарский каганат.

Однако вряд ли этот факт можно связывать (Боровский, 1985; 1988. С. 41–44) с тремя группами русов даже по версии «Эджаиб» (начало XVIII в.): Куйява (Киев), Ч-р-нк (Чернигов), Хород Серзк (Новгород-Северский), сопоставимых, по мнению Я.Е. Боровского, с тремя центрами русской государственности у более ранних авторов (Куяба, Слава, Арта). Однако его, а также А.Е. Крымского[130] (со ссылкой на географа XII в. Ахмеда ат-Туси, а в итоге — на Ибн Фадлана, дававших формы «Киава», «Черник», «Серук») сопоставление «триады» восточных источников с «трехградьем» договоров 907 и 945 гг. (Боровский, 1985. С. 24), безусловно, имеет право на существование, как, возможно, производная от этих документов литературная контаминация. Возможны две разные по происхождению и отражаемым в них реалиям традиционные интерпретации «троецентрия» Руси.

Как это ни парадоксально, вопрос о трех группах (видах) русов в их первоначальном варианте (Куйябия, Славия, Артания) хорошо согласуется с концепцией «двухуровневого» «варварского» государства конца IX — середины X в. Куябия — верхний уровень, собственно «русь», или гипотетичная «Внутренняя Росия» Константина VII. Славия — главная (в смысле, самая многочисленная) группа русов; по ал-Иста-хри и Ибн Хаукалю, контаминируется с «пактиотами» «росов» (или только киевлян?), многочисленными «славиниями» (Константин Багрянородный, 1991. С. 45). Остается третья составная часть державы Игоря — «внешняя Росия», границы и статус которой четко не определены. Ясно только, что это не «славинии» и не Киев, а «крепости» росов (не славян), список которых возглавляет «Немогард» и куда, возможно, входят «Милински», «Телиуца», «Чернигога», «Вусеград» (Там же). Для Артании остается три варианта: какая-то часть «внешней Росии» (наиболее распространенная точка зрения в историографии проблемы), скорее всего, «Немогард», так как там Константин упоминает князя «Сфендослава, сына Ингора, архонта Росии». Не исключено и отождествление с другими областями, где (не по Константину VII, но по ПВЛ и договорам с греками) сидят русские князья или их «мужи» (например, Ростов).

Второй вариант — «легендарный». В отличие от В.Я. Петрухина (Петрухин, 1982), считавшего Артанию исключительно плодом литературно-фольклорного процесса, мы полагаем возможным на уровне очень осторожной гипотезы связать «Арсу» с мифической прародиной всех русов-скандинавов — страной Асов за «Танаквисле» (Доном)[131] и ее центром — Асгардом (Снорри Стурлусон, 1980. С. 11). Данное сообщение «Саги об Инглингах» может быть дальней реминисценцией лишь на державу готов со столицей в горах Крыма и навеяно теми же мотивами, что и упоминание Архейма на Днепре «Саги о Хервер и конунге Хейдреке» (Древнерусские города… 1987. С. 154–155). Упомянутый в этой саге Хлед, герой одноименной песни «Старшей Эдды», восходящей к эпохе «великого переселения народов» (IV–V в.), воевал в «Ессурских горах» с конунгом Хрейдготаланда Ангантюром (Старшая Эдда, 1975. С. 354–356). Сразу после гуннов упоминаются хредготы в «Видсиде» (Древнеанглийская поэзия. 1982. С. 17), а Тиодрик (Теодорих готский) на руническом Рекс ком камне IX в. называется «морским конунгом», правившим на берегу Хрейдмара. «Хрейд-море» иногда читается как «рейз-море» (Лебедев, 1985. С. 156; 1988. С. 95), а хредготы, соответственно, как «рейзготы» (hreid — «слава»), связывающиеся с «русью» в аспекте происхождения последнего названия (Будилович, 1890. С. 118–119; Васильевский, 1915. С. 272). Контакты готов при Эрманарихе, отрицательном герое германской средневековой поэзии, с росомонами (независимо от этнической природы последних) также можно поставить в зависимость с происхождением названия «русь» в зоне ранних гото-славяно-финно-иранских и иных контактов (Лебедев, 1988). Пожалуй, не следует далее вдаваться в лингвистические тонкости; нам хотелось только подчеркнуть возможную давнюю связь в германском эпическом сознании слов-созвучий — более поздним Арсе (Арте) и Руси (Русь, Rws, Rup, Rhos), причем первая выступает как часть последней.

В свою очередь, именно в зоне достаточно стабильных скандинаво-русско-хазарских контактов, где в основном и получали информацию ал-Истахри и Ибн Хаукаль, и могла «родиться» отчасти легендарная, отчасти реальная Арса (Арта)[132].

В этой связи мы выдвигаем вариант интерпретации Арсы в качестве реальной прародины (или временного, но компактного места обитания) русов (не всех скандинавов и не обязательно только скандинавов) до включения их в процессы образования Древнерусского государства. Вероятно, решение этого вопроса связано с локализацией «острова русов» 1-й традиции восточных источников. Не углубляясь в эту проблему, не менее многозначную и запутанную, чем вопрос об Арте, позволим высказать только свое личное отношение к ней, не выдвигая новых концепций. Единственным соответствующим реалиям Восточной Европы середины и третьей четверти IX в. представляется, на наш взгляд, сопоставление «острова русов» (а в этой связи, возможно, и Арты) с волостью Ладоги, с будущим ярлством Альдейгьюборга[133]. Хотя название этого города имеет, по мнению большинства исследователей, финно-угорские корни, но его уже древнерусское название, появившееся не позднее 870 г. (Шрамм, 1994. С. 148), успело, вероятно, по очень давней концепции Френа, найти отражение в произведении ал-Масуди как один из русских племенных этнонимов («лудагана») (Коковцов, 1996. С. 622).

Наиболее последовательно, хотя и имплицитно, идея о соотнесении городской округи Ладоги с территорией первоначального расселения русов на севере Восточной Европы, в окружении болот и чуждого финно-угорского населения изложена у Г.С. Лебедева (Лебедев, 19856. С. 199–217). Она переплетается с толкованием топонима «Холмгард» как «Город на острове» (Там же. С. 219; Мельникова, 1977. С. 208; Андрощук, 1991). Последний, впрочем, отождествляет «остров» восточных источников не только с Поволховьем, но со всей той частью Восточной Европы, которая была освоена русью-скандинавами. Три же центра второй «восточной традиции» находятся внутри его и соотносятся, соответственно, с Поднепровьем, Поволховьем и Поволжьем (Андрощук, 1991а. С. 6).

Слабость нашей концепции в этом звене не в том, что Асгард и Архейм — плоды эпоса (они как раз могли иметь реальные соответствия), а Ладога — факт источников, а в том, что они находятся по разные стороны Восточной Европы — в «Понто-Каспийской» и «Циркумбалтийской» ее зонах (Лебедев, 1988). Последнее противоречие, впрочем, снимается, если убрать отождествление Арсании с «островом русов» как их общей прародиной. Как уже говорилось, у нас нет отдельной аргументированной точки зрения о местоположении и степени реальности указанного острова.

Типологически Русь конца IX — середины X в. наиболее близка, как уже отмечалось (Шинаков, 1993), территориально — (этно)политической структуре Первого Болгарского царства в VIII в. (до реформ Крума и Омуртага). В частности, бросается в глаза достаточно редкая деталь формы государственности: деление последней на «внутреннюю» (столица и ее округа) и «внешнюю землю»[134] (в том числе «славинии»). В последних было два уровня власти: «внешние бояре», назначаемые ханом (по крайней мере, с правления Крума), а также местные князья и старейшины-жупаны (История Болгарии, 1987. С. 56; Тыпкова-Заимова, 1991а. С. 138; Койчева, Кочев, 1991. С. 81, 86; Литаврин, Наумов, 1991. С. 238; Койчева, 1987. С. 152). Впрочем, «ярко выраженная дуалистическая структура» (Литаврин, Наумов, 1991. С. 238) присуща не только двухуровневой форме государственности, но и так называемым «полукочевым» государствам в целом, образованным путем завоевания (без последующего компромисса и договора, как в Болгарии и на Руси) чаще земледельческих, но всегда инородных областей, без сохранения их самоуправления. Это — корпоративно-эксплуататорская форма государственности, частным случаем которой можно считать «полукочевые государства», в том числе контактировавшие с Русью (или ее частями до образования единого государства): Аварский каганат и Венгерское объединение IX в.

Русь типологически ближе к Болгарии, хотя отличается от нее меньшей численностью членов «верхнего уровня» власти, его большей корпоративной сплоченностью и скорее социальной, чем этнической природой. Так, «рядовые» протоболгары «не принадлежали к привилегированному слою», в то время как славянская знать «нижнего уровня» пользовалась значительной независимостью и влиянием, хотя верховная власть традиционно сосредоточивалась лишь у протоболгарской аристократии. В этом аспекте Русь несколько ближе к Аварскому каганату, чем к Болгарии: в нем аварское ядро в целом составляло высший господствующий слой (см., например: Краткая история Болгарии, 1987. С. 44; Авенариус, 1991; Кланица, 1987). Дуализм власти, ее «двухуровневость» на Руси были подмечены по материалам археологии в известной теории конца 70-х и середины 80-х гг. XX в. «пар городов», альтернативной концепции их переноса. В соответствии с ней каждому наиболее значительному племенному граду, центру союза племен или княжества, противостоял, контролируя и град, и одновременно путь общегосударственного значения, а также сбор дани, опорный пункт формирующейся государственной (великокняжеской) власти (погост, дружинный лагерь) (Петрухин, Пушкина, 1979; Шинаков, 1987а, б; 1993в; 2008в; Леонтьев, 1986, 1988). Расстояние между двумя разнофункциональными предгородскими центрами (Мельникова, Петрухин, 1986а, б) определяется несколькими километрами, но политическая дистанция была огромной, зачастую непреодолимой. В настоящее время это противостояние центров двух уровней власти можно определить «модным» термином «бинарная оппозиция» (Моця, 1995; Шинаков, 1997). Таким образом, не только концепция «двухуровневого государства» имеет археологическую поддержку, но и созданная в основном на материалах археологии теория «пар городов» получает обоснование на методологическом уровне.

Территориальное выражение характера взаимоотношений «верхнего» и «нижнего» уровней власти различается для Севера и Юга. Если первый как раз и характеризуется разветвленной сетью опорных пунктов «федеральной» власти (система «пар городов») (Мельникова, Петрухин, 1986а, б; Петрухин, 1987), внутри ячеек которой остаются племенные княжества, то на Юге создать такую систему территориального управления русы или не хотели, или не могли[135]. Здесь существует компактная «государственная территория» — гипотетичная «внутренняя Росия», образованная из бывших хазарских владений в славянских землях (Петрухин, 1989; 1995а, б), — будущий «домен» Рюриковичей, и полунезависимые «славинии», между которыми вдоль пути «Большого полюдья» располагаются «станы» русов (Рыбаков, 1979; Шинаков, 1986; 19876; 19906; 19986). Возможно использование в качестве пунктов «русской» государственной власти и «виков» на пути Киев — Болгар (Рыбаков, 1969; Моця, 1985; Моця, Халиков, 1989; 1997).

Форма правления

В связи со спецификой этапа развития государственности и состоянием источников в данный раздел нашей книги также отчасти включаются характеристики системы правления, политического режима, источников комплектования аппарата управления в целом и его взаимоотношений с верховным правителем и его родом.

Верхний уровень власти: «царь» (точнее, один из них) — лишь первый среди равных, напоминающий судью, военного вождя или атамана по характеру его отношений с «богатырями» (Ковалевский, 1956. С. 146).

Константин Багрянородный называет Игоря «архонтом», указывая в другом месте, что у «русов» таких архонтов несколько (Константин Багрянородный, 1991. С. 45, 51). Учитывая ту корректность, с которой этот автор обращается с терминами (особенно в том, что касается титулатуры правителей разного ранга), следует обратить внимание на то, что василевс-писатель понимает под титулом «архонт». Хотя Константин VII не дает никаких сведений о положении «архонта» конкретно у «росов», однако, поскольку этот титул не «туземный», как, например, эмир или хаган, а «ромейский», то возможно по аналогии выяснить причины его выбора для характеристики предводителя «росов». Сравним характер применения этого термина к правителям «сарацинов», армян, хорватов, сербов, венгров и Херсона (кроме того, он применялся и по отношению к некоторым должностным лицам Империи). Во-первых, «архонт» выше «старцев-жупанов» славян и «воевод» венгров, но ниже королей (Константин Багрянородный, 1991. С. 119, 121, 131, 366), эмиров и хаганов (кроме одного случая, см.: Там же. С. 159). Кроме того, «архонты» — правители, либо недавно пришедшие к власти, либо лица, назначенные или выбранные (пусть даже из одного рода), но не получившие ее по наследству, как короли. Исключение составляют Ашот II Еркат, унаследовавший титул «архонта архонтов» от своего отца Смбата I, «архонт Моравии Сфендополк» и его старший сын «великий архонт», «архонты» Болгарии (в том числе и такой могущественный ее правитель, как Симеон), «катархонт» (халиф) «сарацинов» и «хаган — архонт хазар». В некоторых случаях «архонты» — это правители отдельных составных частей государств Армении, ломбардские герцоги. При описании Далмации Константин ставит знак равенства (в территориальном плане) между «славинией» и «архонтией», делящимися на «жупании» или воеводства. Однако не все «славинии» являются «архонтиями» по своему политическому устройству. Учитывая данные иных письменных источников о предводителях «росов», к ним с наибольшей долей вероятности можно отнести характеристику принципов прихода к власти, а значит, и политического статуса «архонтов» хорватов и венгров: «Тогда, после крещения, он (василевс Василий I. — Е. Ш.) поставил для них архонтов, которых они сами хотели и выбирали из рода, почитаемого и любимого ими. С тех пор и доныне архонты у них появляются из тех же самых родов, а не из какого-либо иного» (Там же. С. 115). См. также: «Его-то (Арпада. — Е. Ш.) они (венгры. — Е. Ш.) и сделали архонтом… До этого Арпада турки (венгры) никогда не имели другого архонта, и с тех пор до сего дня они выдвигают архонта Туркии из этого рода» (Там же. С. 161). Критериями выбора были не древность рода, а «разум, рассудительность, мужество, способность к власти» (Там же). Налицо и второе отличие. Если в этих случаях инициаторами «выборов» «архонтов» был император ромеев и хазарский хакан, то в случае с русами любое внешнее воздействие отсутствовало: «чудь», «словене и кривичи» пригласили в качестве правителей не конкретного князя или род, а «варягов-русь» в целом.

По фактическому (территориальному) положению «архонты» «Росии» равны королям, так как ей подчиняются несколько «славиний», в некоторых из которых могут быть и свои архонты (князья) или что-либо вроде «советов» жупанов — старейшин. Формально русский князь не имеет в глазах византийцев даже титула «архонта архонтов» (как ранее «глава глав» у славян), хотя в его подчинении и имеются несколько русских «светлых князей». Последнее говорит о том, что для русов его статус еще не слишком отличается от положения последних, а восточноевропейское государство во главе с «Росией» («Русью») не имело еще унитарного характера или даже устоявшегося федеративного устройства.

Исходя из преамбул к договорам 911 и 944 гг. (фактически только последнего из них) во главе этой «корпорации»[136] стоял определенный род, каждый из членов которого, включая женщин, имел своих представителей в посольствах и право на долю власти. Даже послы выступают в 911 и 944 гг. не от имени «земли» (страны или союза племен) или «княжения», а только «рода Русского» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 13, 18) и от отдельных его представителей, хотя в этих сообщениях «Русь» («Русская земля») уже упоминается. Вероятно, из членов этого рода происходили «князья, под Ольгом суще» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 12), и «светлые князи», «сидящие» не во главе племен, народов и княжений, а в городах, которые летописцем ретроспективно причислялись к первоначально русским, а не кривичским, мерянским и т. д.¹

Существует точка зрения, что список «городов», издревле считавшихся «русскими» (Киев, Чернигов, Переславль, Полтеск, Ростов, Любеч), был вставлен в текст договора Олега с Византией только составителем ПВЛ (Lind, 1984. Р. 362–370). Кроме князей, упоминаются в составе этой «военной касты» (Куник, Розен, 1878. С. 112) «светлые бояре» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 13), «главари», «военачальники» — с одной, и «отроки» («соумирающие» при смерти царя) — с другой, причем дружина русов (то есть, возможно, почти все из них)[137][138] состоит не только из «морской пехоты», как ранее, но также из конницы, чем приближается к «славянской». Имеются также и «гости» (Там же. Л. 18), входящие, судя по их роли в заключении договоров с Византией, в состав правящей верхушки русов (впрочем, роли купцов, дружинников и «администраторов» исполняли одни и те же люди, в зависимости от обстоятельств эти роли менявшие). Контент-анализ восточных источников дает математически четкую картину «перехода» части признаков, присущих «славянам» в 1-й традиции описания «русов» («остров русов»), на описания именно «русов» у авторов 2-й традиции («три вида русов») и Ибн Фадлана. Всего от авторов, описывающих реалии «русов» 40-х и 50-х гг. IX в., у Ибн Фадлана (922 г.) сохранилось 19 признаков из 84, от «славян» 1-й традиции описания к «русам» Ибн Фадлана перешло 13 признаков, особенно «бытовых», и появилось свыше 20 новых, ранее не присущих ни «славянам», ни «русам». Менялся, таким образом, скорее этнокультурный, чем социальный облик «русов». Впрочем, выбыл такой существенный «социальный» признак, относимый к функциям самообеспечения, как «грабеж иных народов в форме прямых набегов», и такой, характеризующий форму правления, как «знахари, стоящие над царем». Конечно, подобные различия возможны и в случае наличия различных источников информации у авторов различных традиций описания, однако в данном отношении точно датированное произведение Ибн Фадлана, безусловно, несет более поздний пласт информации о русах, чем у группы авторов, описывавших «остров русов».

В целом в системе организации управления налицо сочетание территориальных (в горизонтальном срезе) и социальных (в вертикальном) связей с родовым принципом подбора самого верхнего эшелона власти (князей).

Стадия развития родового принципа как механизма институционализации власти — ключевой пункт для определения тенденций политогенеза на Руси в середине X в. Либо это еще стремление к расширению своего рода, борьба за создание его монополии на власть (в данном случае, среди русов), либо уже стремление заменить родовой принцип на личностный, ограничить власть рода над государем (с помощью дружины или династических связей, например). С другой стороны, на данном этапе государствообразования («большой» переходный период между первобытностью и государственностью, точнее, между «вождествами» и ранним государством) существуют два главных типа отношений правителя и его рода при действии «родовых» механизмов. В первом случае правитель — игрушка в руках своего рода, как бы собственность последнего (например, Бенин, Хазария), во втором — даже члены его рода считаются, как и все остальные подданные, рабами правителя, только с высоким статусом (например, Асантаман).

Судя по синхростадиальным материалам типологически близкой Скандинавии, даже в эпоху викингов (как отражено, например, в «Гренландской песне об Атли») родовой принцип господствовал над семейно-личностным («братья ближе мужа») (Стеблин-Каменский, 1975. С. 898). Важнейшим (если не единственным) источником по данному вопросу для Руси является преамбула к договору 944 г. (статьи 907 и 911 гг. ограничиваются простым списком имен, не указывая степень родства или служебных отношений между скрывающимися под ними людьми, не говоря уже об указанных ранее сомнениях в достоверности договора 911 г.). Проанализируем его состав в дополнение собственных выводов 1990–1993 гг. и концепции Назаренко — Платоновой (1996–1997 гг.).

К роду Игоря, безусловно, относятся его сын Святослав, князь Новгородский, и два его племянника — Игорь и Акун. Княгиня Ольга, по старой традиции, никак не могла относиться к роду мужа, но в переговорах представлена особым послом. Что касается Пред славы, то, с учетом отсутствия указаний на ее мужа, она, скорее всего, должна относиться к роду Игоря, будучи либо его сестрой, либо его дочерью. Наибольший интерес и основу для анализа дает сочетание «Шихберн [посол] Сфандры, жены Улеба» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 11). Отметим сходство этого имени со скандинавской транскрипцией имени легендарной жены Рюрика Ефанды (Татищев, 1962. С. ПО) — Сфанда (Беляев, 1929. С. 263–264). Сам Улеб, в отличие, скажем, от Игоря, не фигурирует как отдельный субъект «свещания». Вариантов объяснения имеется два.

Вариант 1. Абсолютно строгое соблюдение родового принципа (в этом случае — Сфандра). Родственница Игоря, даже выйдя замуж, остается членом великокняжеского рода и имеет право на свое отдельное представительство во внешнеполитических акциях. В этом случае и все остальные лица, имеющие отдельных послов — Владислав, Турд (Турдуев), Фаст, Сфирка, Тудк, еще один Турд, Евлиск, Войк (Иков), Аминд (Амунд), Берн, Гунар, Алдан, Ютек, Етон, Гуда, Уто (Ото), всего 17 имен — могли быть не просто русскими князьями, но и относиться к одному, имеющему право на власть над Росией (но не славиниями) роду, даже женщины которого юридически сопричастны власти. Вроде бы в пользу этого говорит отсутствие в списке таких, безусловно, занимавших высокие посты и известных личностей, как воеводы Свенельд и Асмуд. Странно, однако, что ни одно из этих княжеских (предположительно) имен не упоминается позднее (лишь Турд имеет некоторое соответствие в топонимике). Нельзя, впрочем, со стопроцентной гарантией отрицать, что в некоторых случаях антропонимические пары составлены не из имени посла и представляемого им князя, а из имени и отчества (скажем, не князей, купцов или послов, а наиболее знатных и лучших «мужей», бояр, упомянутых по титулу в тексте договора).

Вариант 2. Сфандра представлена отдельным послом в связи с отсутствием ее мужа. Она не названа вдовой, значит, ее муж был жив в момент отправки послов (или так о нем думали) и имел право на представительство, то есть княжеский титул. В 944 г. такая судьба, как мы уже говорили ранее, могла постигнуть участников Каспийского похода на Бердаа, поголовно (по Ибн Мискавейху) уничтоженных на обратном пути хазарами (Ибн Мискавейх, 1970. С. 71). К моменту отсылки послов о печальной судьбе участников похода и его главы в Киеве могли еще и не знать, в связи с чем права Улеба временно перешли на его жену. В последнем случае именно этот князь может гипотетически скрываться под «Х-л-гу» «Документа Шехтера». Впрочем, переводом хазарского слова «HLGW» может быть не только Олег (Хельги), Улеб, но и Олав.

При любом варианте отметим безусловное наличие (или усиление) брачно-семейного фактора, используемого примерно в то же время Харальдом Прекрасноволосым в качестве одного из механизмов[139] объединения Норвегии. Он «выдавал большинство своих дочерей за своих ярлов внутри страны» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 66), судя по всему, не для увеличения могущества и численности своего рода (в этом случае, наоборот, он бы брал замуж за себя и своих сыновей дочерей местной знати), а для их ослабления. Укрепление личной преданности должностных лиц и местной аристократии конунгу достигалось посредством установления брачно-династических связей и создания многих новых «колен». Последнее положение доказывается характером действий конунга во время конфликта собственных сыновей с местной знатью: «Сыновьям Харальда казалось, что ярлы — ниже их по рождению… но когда его сыновья убили ярла Регнвальда и захватили его земли, Харальд пошел против них и восстановил сына ярла на престоле… отдав за него дочь» (Там же. С. 58).

Возможно, на Руси мы имеем дело с аналогичным обновлением рода за счет брачных «контрактов» дочерей и сестер великого князя Игоря, что фактически должно было вести к замене родового принципа династическим. Отсюда, возможно, и наделение женской части княжеского рода правоспособностью в политических актах и торговых сделках. Вероятно, именно с этим женско-родовым вопросом связаны и летописные эпизоды сватовства древлянского князя Мала к Ольге, и явно выраженное стремление последней породниться с византийским правящим домом, отраженное в ПВЛ прямо, но как бы «от обратного» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 17 об.), а косвенно — в главе 13 политического наставления Константина VII, доказывающего пагубность для власти василевсов подобного рода прецедентов (Константин Багрянородный, 1991. С. 56–66). Схожая ситуация существовала и на противоположной от Скандинавии сфере контактов Древней Руси, имеющей с ней типологическое сходство в иных аспектах — в Болгарии. Аристократические роды здесь также были открытыми для наиболее выдающихся по личным качествам представителей непривилегированных протоболгар, а позднее — и славян.

Стимулировались эти процессы соперничеством между тремя родами за верховную власть (Койчева, 1987. С. 152). Тенденция же к сокращению собственного рода, уничтожению или урезанию его привилегий перед лицом государя и остальных его подданных могла проявиться лишь после ликвидации межродового соперничества и закрепления монополии власти лишь за одним родом. Так, жесткие меры Харальда Прекрасноволосого против своих же ближайших родственников совпали с монополизацией только его родом власти в Норвегии (Снорри Стурлусон, 1980. С. 66). На Руси фиксируется как изначально легитимная лишь одна династия, хотя есть намеки на существование параллельных ей княжеских линий (Олег, до него — Аскольд и Дир, после него — Рогволод). Наличие двух равноправных княжеских «русских» родов (в Киеве и Чернигове) признают в настоящее время В. Зоценко, Ю. Шевченко, Т. Новик. При этом имеются в виду лишь «русские князья», то есть верхний уровень власти, без «туземных» княжеских династий в «славиниях».

Для «нижнего уровня» говорится и о «нарочитых мужах», и о князьях (ПСРЛ. Т. 2. Л. 22), неясно только, идет речь об иерархии нескольких одновременных князей или о том, что ко времени Мала на престоле уже побывало несколько их поколений. Непонятно также, принадлежали ли они к одному роду, передававшему власть по наследству, а князья выбирались всеми древлянами или же их «лучшими мужами». Ясно, однако, что отношения князей с «лучшими мужами» да и всей «Деревской землей» еще достаточно «идиллические»[140]; таким образом, и княжеская власть, и аристократия занимали свою ячейку в системе управления, а в самой этой системе еще преобладали «общественные» функции. Это характерно для этапа «вождеств».

Ибн Фадлан существенно дополнил бы данную картину, однозначно свидетельствуя в пользу наследственности «царской» власти у «славян», однако в его «ас-сакалиба» следует, по всей видимости, видеть не восточных славян, а волжских болгар. Это подтверждают и «рабство у хазар», и верховая езда, и, наконец, самое главное — желание принять ислам, реализованное этим народом именно в начале X в. Для Ибн Фадлана, который перед ответственной поездкой мог изучить все имеющиеся в его распоряжении данные по болгарам, — в том числе, вероятно, и византийские источники, описывающие дунайских болгар, — они и должны были представляться одним из славянских племен. Для византийцев X в. болгары — уже безусловно славяне. Со времени ал-Масуди начинают видеть в болгарах славян и восточные авторы (Marquart, 1903. Р. 342). Однако при желании можно предложить и иной вариант объяснения. Под «славянами» Ибн Фадлана имеются в виду племенные союзы ромейской культуры (северяне, вятичи, возможно — радимичи), граничащие со степью и болгарами. В конце IX — начале X в. они освободились из-под власти хазар (точнее, были «освобождены» русами и печенегами) и попали под номинальную власть русов (Киева). К первой половине и середине X в. относятся признаки городо—, классо— и государствообразования в наиболее развитых частях этой территории (прежде всего у северян: Куза, 1981. С. 38; Шинаков, Григорьев, 1990; Шинаков, 1996. С. 82). В этой ситуации представляется вполне естественным обращение верхушки формирующегося государства за помощью и против русов, и против печенегов к мусульманам через волжских болгар, родственники которых жили в ромейской лесостепи.

Функции аппарата управления «верхнего» и «нижнего» уровней, Источники и способы получения средств обеспечения правящего слоя

Зафиксированные в источниках функции государства, характер доходов правящей верхушки, способы их получения и распределения могут косвенно свидетельствовать об уровне и форме государственности.

Теоретически для этапа «вождеств» характерны отношения реципрокности — добровольного отчуждения части избыточного продукта в пользу аппарата управления в обмен на выполнение последним «общенародных функций». Очевидно, что эти положения в полном объеме можно отнести лишь к связям «государство — общество» внутри «нижнего уровня» государственности. Конкретные функции «нижнего» уровня власти можно реконструировать лишь предположительно, допустив вероятность сохранения судебной власти, о которой свидетельствовали более ранние источники, и обороны территории того или иного протогосударственного образования. Для Новгорода они дополнялись и обеспечением Днепровского пути с выходом к Византии (точнее, обеспечением участия словенского «купечества» в торговых операциях, находящихся уже в руках «руси»). Все эти функции относятся к разряду «общественных» или «общенародных». Для внутренних функций аппарата управления «Росии» можно отметить организацию получения избыточного продукта в пользу всех «русов» как путем сбора дани с зависимых «славиний», так и ее реализации на рынках Византии, а также организацию в интересах и при помощи «всех росов» массовых походов многих народов Восточной Европы на Византию с целью получения единовременной дани-откупа или контрибуции, а также и заключения выгодных (в первую очередь, для «руси») торговых договоров[141].

Важным элементом этой политики был наем варяжских отрядов, что предполагало обеспечение хороших отношений со Скандинавскими странами. Судебная функция князя и органов власти вообще, вероятно, была минимальной, так как отношения между русами («русинами») еще в начале XI в. (по крайней мере, до издания «Правды Ярослава») регулировались «обычным правом» — «Законом Русским» (Свердлов, 1988. С. 10–11). Функция самообеспечения внутри «корпорации» русов также была сведена к минимуму: князья и другие «должностные лица» имели право на определенную долю и от дани, и от торговли, и от добычи — на основе, скорее всего, частного права, как любой член «корпорации» русов (естественно, размер доли был разным). Остальные функции по отношению к русам можно отнести к «общественным» или «общенародным», однако со стороны «нижнего» уровня государственности («славянского», за исключением, возможно, правящей элиты Новгородской республики) они явно воспринимались как «самообеспечивающие». Возможно, конечно, что правящие слои[142] некоторых «славиний» и Новгорода получали свою долю от грабежа Византии (иначе трудно объяснить участие в походах «племен», руси не подвластных ни по каким источникам: хорватов, тиверцев, скорее всего, и дулебов)[143], однако о размерах этой доли не упоминается.

Кроме того, функции аппарата управления русов, да и всех русов, по отношению к «нижнему» уровню власти могли заключаться в помощи сбора дани этим уровнем власти, значительная часть которой могла на нем и «задерживаться», не переходя выше руси. Сохранение местных властей облегчало для русов выполнение этой функции, лишая их в то же время реального контроля за размерами дани, собранной местными князьями (или иными органами управления) якобы только для удовлетворения аппетитов руси. Мечи русов или даже их появление заставляли покориться строптивых неплательщиков, а наиболее закоренелые могли просто уничтожаться или высылаться. Кандидатуры этих «закоренелых» назывались, вероятно, именно местными властями, которые таким путем, с помощью русов, упрочивали собственную власть. В этом плане, обеспечивая наиболее успешное выполнение своей функции самообеспечения, русы для «нижнего» уровня власти осуществляли классово-сословную[144] (и даже, в какой-то степени, общественную) функцию, способствуя укреплению системы управления отдельных потестарно-политических образований Восточной Европы.

Конкретизация этих положений по материалам источников дает нам следующую картину. Функции госаппарата у русов, по данным восточных авторов, остаются прежними, с некоторым смещением их соотношения внутри группы «общественных» (или «самообеспечения», в зависимости от того, как расценивать русов — как народ или социальную группу, о чем только по данным источников 1-й и 2-й традиций описания сказать невозможно). Увеличился удельный вес организации внешней торговли в ущерб грабежу иных народов (и в форме пиратства, и в форме сбора дани-откупа или контрибуции). Изменились и объекты нападений и получения «дани» — вместо «славян» им стал в основном «Рум» (Византия). Все это полностью подтверждается ПВЛ и византийскими источниками. В частности, в отношениях варягов-руси и славян вместо старой формулы «грабитель — подвергающийся ограблению» стали преобладать разного рода государственно-договорные отношения, установленные (по крайней мере, по данным ПВЛ) мирным, добровольным путем. Для византийцев этого времени или нет различия между русью и славянами, или в походах на «Рум» тогда действительно участвовали только русы.

В структуре гипотетичной славяно-финской «Северной конфедерации», судя по ПВЛ, предводители русов получают судебную функцию, то есть замещают одну из важнейших, если не важнейшую, должностную обязанность славянского «главы глав», «царя» 1-й традиции восточных источников. Второй важной функцией новых органов управления (руси в целом) было установление и поддержание кратчайшего пути в Византию. Именно таковым было задание отряда Аскольда и Дира (или только Аскольда, если Дир действительно правил раньше), а захват маленького «градка» Киева был их самодеятельностью.

Типологические аналогии как функциям «верхнего» («федерального», по современной терминологии) уровня власти, так и источникам и направлениям распределения ее доходов, в аспекте взаимодействия с «обществом», дает синхростадиальная и сходная в плане тенденций и направлений развития Скандинавия. Не только для легендарных Инглингов, но и вполне реального конунга Норвегии эпохи викингов Хальфдана Черного выделяется как главная их сакральная функция (Снорри Стурлусон, 1980. С. 34, 42). Начиная с этого же конунга подчеркивается все возрастающая судебная функция монархической власти. Конунг становится не только гарантом и инструментом (через своих должностных лиц) исполнения законов, но и отчасти их источником[145].

Во время расцвета эпохи викингов (Хальфдан умер в 860 г., см.: Лебедев, 19856. С. 98), то есть «большого переходного периода» от «вождеств» к раннему государству, судебная функция сочетает в себе еще черты реципрокности («соблюдал их сам») и нарождающееся отражение интересов господствующих в обществе страт[146].

Начиная с Хальфдана, но особенно при его преемниках Харальде Прекрасноволосом и Хаконе Добром, как одна из основных обязанностей (и прав) верховного конунга страны упоминается сбор дани (податей, выкупов) (Снорри Стурлусон, 1980. С. 39, 44, 71 и др.). Сбор дани воспринимается не только как источник доходов конунга и его людей, но и как один из механизмов объединения страны посредством повышения материальной заинтересованности местной знати в этом процессе[147].

Надо, впрочем, сказать, что в этих (судебной и фискальной) сферах управления Норвегия, судя по сагам, немного опережала Швецию и отчасти (до Харальда Синезубого, то есть до середины X в.) Данию. Однако исследователи скандинавского раннесредневекового общества рисуют его не столь развитым, как представляется по «королевским сагам». Так, А.Р. Корсунский считает короля подсудным тингу до XII в., А.Я. Гуревич отмечает, что областные законы, составленные по указаниям норвежских королей второй половины XI–XII в., были в основном памятниками обычного права, обязательного для всего населения страны, независимо от статуса. «Короли не являлись их авторами… Записи, по-видимому, были произведены по инициативе королевской власти, но по своему содержанию отражают преимущественно именно старинную народную, обычно-правовую традицию…» (Гуревич, 1977. С. 16).

Независимо от причин «модернизации» скандинавского общества в «королевских сагах»[148] по сравнению с правовыми документами можно констатировать, вероятно, опережающее развитие судебно-фискальной практики (отраженной в сагах) по сравнению с ее текстуально-юридическим оформлением.

Ретроспективно желательные для «общества» функции государства были очерчены Торгниром в речи против конунга Олава в Уппсале. Это увеличение государства за счет чужих земель, «обязанных данью», и их последующая «защита» как «своих»; конкретно для шведов желательное направление экспансии определялось как «те государства в Аустрвеге, которыми там владели твои (Олава Шетконунга) родичи и предки» (начиная от Бьерна (Эйриксона), ум. в 930 г.) (Джаксон, 1994. С. 73). Эта функция — объединение своих земель и завоевание чужих — действительно, за некоторыми исключениями (конунги Бирки и Уппсалы Олав и Эйрик в 50-х гг. IX в.), становится для скандинавских правителей главной лишь с конца IX в. «Ранняя же эпоха викингов (793–891 гг.) характеризуется низкой активностью скандинавских конунгов» (Материалы… 1985. С. 95). Подтверждением правильности выбранной аналогии является апологетизирование автором так называемого «Введения к НПЛ» «древних князей» именно за такого же рода деятельность (НПЛ. Л. 11 об.). В последнем случае функции князя и дружины прямо увязаны с источниками их обеспечения.

С учетом синхростадиальности развития Руси и Скандинавии в «варварскую» эпоху и сходства «политической культуры» можно, вероятно, контаминировать «скандинавский» набор функций и источников получения избыточного продукта и с «верхним» уровнем древнерусской государственности конца IX — середины X в. Однако, в отличие от Скандинавии, в источниках по Древней Руси явно отсутствуют сведения о кормлениях правителя и его окружения за счет собственных «усадеб» и «пиров» или за счет местных жителей (см., например, «Сагу об Инглингах»: Снорри Стурлусон, 1980. С. 30, 82). На Руси «круговой объезд» («полюдье») носил первоначально несколько иной, отнюдь не сакральноинтеграционный характер. Он имел, скорее всего, функцию «самообеспечения» власти и подтверждения ее насильственно установленных «прав». «Всегда 100–200 из них (русов) ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся» (Новосельцев, 1965. С. 400). Эти сведения Гардизи, которые, как уже говорилось, относятся к «завершению» списка авторов 1-й традиции, вероятно, можно отнести ко второй половине IX — началу X в. Сам характер получения избыточного продукта оказывается где-то между грабежом чужого народа и сбором податей-налогов со «своего»[149], он типологически отличается, но, вероятно, синхростадиален пирам скандинавских конунгов у «своих» подданных. Одновременно у того же автора бросается в глаза еще одна специфически «русская» (для стадии «варварства», конкретных регионов и времени) статья «государственных» доходов: торговые сборы («их царь взимает с торговли», см.: Там же).

Особая роль международной торговли в качестве одного из главных, если вообще не ведущего и даже единственного, факторов становления и первоначального развития Древнерусского государства давно стала общим местом историографии, особенно зарубежной. Именно «монетарность» экономики считается (а данными археологии и нумизматики вроде бы подтверждается) той особенностью, которая сближала Русь с Византией и отделяла ее от «классической» (позднекаролингской) Западной Европы (Вернадский, 1996. С. 15).

Хотя характеристика Византии того времени как страны «с развитой торговлей и прибыльными ремеслами… выгодно выделяющейся на фоне аграрной и феодальной Европы» (Там же), не полностью, как показывают исследования некоторых советских византинистов (например: Курбатов, 1988), соответствует истине.

Не с внутренней экономической потребностью, а с торговлей на дальних зарубежных рынках связан такой источник обогащения «верхнего» уровня власти в целом, то есть «корпорации русь», как рабство (особенно высока была продажная стоимость некоторых рабынь на Востоке, в то время как в «Циркумбалтийском регионе» дороже стоил раб)[150]. В связи с этим очевидно, что при невозможности использовать в крупном землевладении свободных общинников (аллода, как на Западе, не было) и невыгодности «наймитов», оно в зоне подобной торговли могло получить развитие лишь в результате нарушения традиционных связей или перенасыщения рынка рабов в Византии и на Востоке. Другим фактором, ограничивавшим работорговлю, могло стать воздействие христианской идеологии.

Купцы составляли часть «корпорации русь», и если они и не были причастны к управленческим функциям «верхнего» уровня власти, то, как говорят договоры с греками, пользовались его финансово-торговыми привилегиями. Отношения этой части господствующей (но не обязательно правящей) верхушки Древней Руси с князем реконструируются не по отечественным, но по восточным (Ибн Фадлан) и скандинавским источникам («Сага об Олаве Святом»). Первые свидетельствуют о ранговой стратификации участников торговых предприятий русов, наличии в их среде как «знати», с одной стороны, так «девушек» и «рабов» — с другой. При этом можно говорить об известном демократизме отношений между этими категориями при жизни («собираются… в одном большом доме»), но очень четкой дифференциации погребальных обрядов по знатности и богатству (Ковалевский, 1956). Конунги также участвуют в международной торговле, но как частные, хотя и высокопоставленные, лица, вступая в купеческие «товарищества»[151]. «И когда Гудлейк пришел к нему, говорит ему конунг, что он хочет вступить с ним в товарищество, попросил его купить себе те ценные вещи, которые трудно достать, там в стране» (Древнерусские города, 1987. С. 71). Цель торговых сделок — предметы «престижного потребления». В данном случае речь идет о короле Норвегии и его участии в торговле по «Восточному пути» с Хольмгардом и Гардариками в целом. Можно предположить, что такой же характер носило участие правителей в торговле русов с «Румом, Хазараном и Булкаром» (Новосельцев, 1965. С. 397, 399), отмеченное, кстати, в договорах руси с греками.

Очевидное отличие, отмеченное Гардизи, — получение «царями» русов доходов и с чужой торговли, заимствованное, вероятно, у правителей Византии или, скорее всего, Хазарского каганата (Там же. С. 387). Еще одно отличие, косвенно фиксируемое данными о «полюдье» у Константина Багрянородного, — это реализация его («полюдья») вещественных результатов ежегодно на рынках Византии (вероятно, и Востока). Может быть, именно возможность сбыта продуктов, полученных в лесах Восточной Европы, в «Каспийско-Понтийском» регионе, послужила главным стимулом изменения экономического содержания данного процесса. По более, вероятно, ранним данным Гардизи, «русы» брали у «славян» лишь на свое содержание. Здесь мы сталкиваемся с двумя видами источников получения избыточного продукта правящей верхушкой русов и всей их «корпорацией». Один из них, в свете гипотезы «двухуровневости», можно отнести к эндоэксплуатации, другой (в широком смысле, то есть что источники дохода находятся за рубежами данного потестарно-политического организма) — к экзоэксплуатации. И «полюдье», и международная торговля — две стороны одного взаимосвязанного процесса эксплуатации населения «верхним» уровнем власти формирующегося государства. Процесс этот одновременно относится к сфере и функций «государства», и его взаимоотношений с «обществом».

В отношении «полюдья» в последнее время появилась тенденция считать его не просто способом сбора дани, а достаточно универсальным для определенной стадии («раннегосударственной», см.: Кобищанов, 1995) политогенеза механизмом реализации властных функций государства, как бы подтверждением его сакральных связей с «обществом» (Ю.М. Кобищанов, Л.В. Данилова, И.Я. Фроянов). По определению Л.В. Даниловой, в частности, русское «полюдье» напоминает стадиально чуть более позднюю вейцлу — королевское «кормление» (Гуревич, 1977. С. 148), восходящее к поездкам по пирам в своих общинах (Там же. С. 6; Данилова, 1994. С. 180). У Ю.М. Кобищанова «полюдье» как универсально-стадиальное явление считается полифункциональным. За это его критикует И.Я. Фроянов, выделяя в «полюдье» главную, по его мнению, сторону — ритуально-магическую (Фроянов, 1996. С. 479). В этом отношении исследователь считает возможным четко отделять для Руси «полюдье», как механизм сакральной интеграции «своих», от дани. Последняя взимается с «чужих» не столько из экономических соображений, сколько в целях регулярно повторяемого напоминания и подтверждения идеологически-сакральными средствами права на господство над теми, кто дань платит (Фроянов, 1996. С. 501, 802).

Идея разделения эксплуатации на «эндо» и «экзо» не нова, она неоднократно постулировалась в позднесоветской этнографии. Что же касается ее конкретного применения к такому чисто русскому явлению, как «полюдье» (недаром Константин VII, наряду с весьма неадекватным переводом «кружение», приводит и славянскую транскрипцию «полюдия»: Константин Багрянородный, 1991. С. 51), то оно весьма спорно. Во-первых, вряд ли правомерно отождествлять действительно носящее сакральный оттенок описание «поборов» славянского «главы глав» со своего населения у авторов 1-й традиции восточных источников и фиксируемое на 100 лет позже «полюдье», осуществляемое всеми русами. В качестве объекта «полюдья» выступают у Константина не они сами, а зависимые (союзные) от «Росии» «славинии» (Там же). Таким образом, здесь речь идет о явлениях двух разных уровней и систем отношений. Второе, скорее всего, восходит к упомянутому Гардизи ежегодному «кормлению» части русов в земле славян.

Что же касается гипотезы И.Я. Фроянова о том, что «полюдье» относилось лишь к «Росии» (то есть, в его понимании, к землям Полянской общины) и носило лишь ритуально-магический характер, а со «славинии» бралась дань, то она не находит подтверждения в источниках. Предположение о том, что Константин VII мог в данном случае смешать два разных явления (дань и «полюдье») (Фроянов, 1996. С. 486–487), вряд ли можно считать оправданным, исходя как из эрудиции автора трактата «Об управлении империей», так и характера самого произведения, способов и сроков получения информации. Вероятнее вообще отсутствие какой-либо эксплуатации внутри «Росии» (за исключением рабов, разумеется) и наличие коллективной эксплуатации всеми русами (включая, возможно, и интегрированных в их состав полян) «славинии» и отчасти «внешней Росии».

Другое дело, как уже говорилось ранее, теоретически «федеральная» дань (точнее, ссылка на нее) могла использоваться местной правящей верхушкой «славинии» для укрепления экономической базы своей власти. Это особенно существенно для «княжений» за пределами зоны «хазарской дани», где, возможно[152], отсутствовала до присоединения к Руси традиция регулярного отчуждения избыточного продукта в пользу своих князей.

Наличие последних в зоне «полюдья» (документально подтверждаемое, по крайней мере, для «вервианов», то есть древлян) снимает возможность существования управленческой, судебной и сакрально-интегративной роли «полюдья». В плане же чисто экономическом оно имеет двойственную природу: по отношению к «Росии» и «славиниям», взятым раздельно, оно является формой и механизмом экзоэксплуатации, а для «двухуровневого государства» в целом выступает как эндоэксплуатация. Если оперировать классификацией групп функций, то для русов «полюдье» выступает как реализация «общенародных» (экономических и интегративных) их проявлений, в плане же их отношений со «славиниями» его можно отнести к «самообеспечению» аппарата управления «верхнего» уровня, в аспекте предполагаемого стимулирования социально-дифференционных процессов внутри «славиний» — к нарождающимся функциям «классовой» группы.

Спорен вопрос об объектах и субъектах дани, особенно для «внешней Росии». Он базируется на летописном сообщении 882 г. о наложении Олегом (Игорем, по НПЛ) на гипотетичных членов бывшей Новгородской (Северной) «конфедерации» дани в пользу варягов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 8–8 об.). Не исключено, что в трактовке этого пассажа более прав И.Я. Фроянов, считая, что дань платилась не «словенами, кривичами и мерей», а в их пользу от вновь покоренных земель Южной Руси (Фроянов, 1996. С. 371). Действительно, текст позволяет различные его чтения («и дани устави Словеном и Варягом даяти, и Кривичем и Мерям дань даяти Варягом, а от Новагорода 300 гривен на лето мира деля, еже не дають»; «и устави дани Словеном, Кривичом и Мери и (устава) Варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето мира деля еже до смерти Ярославле даяже Варягом» (Лаврентьевская летопись, с уточнением («устави») по Троицкому списку). В Ипатьевской летописи — то же самое, но глагол «устави» перед «Варягом» стоит однозначно, см.: ПСРЛ. Т. 2. Л. 9); «и устави дани словеном, и кривичом, и мерям, и устави варягом дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля, еще и до смерти Ярославле дааша» (Радзивилловская летопись: ПСРЛ. Т. 38. Л. 11 об.). Налицо три трактовки:

1. Объединение словен и варягов в одну группу — получателей дани неизвестно от кого; выделение варягов, которым должны платить дань кривичи и меря, и Новгорода как плательщика фиксированного платежа (он же назван «данью»), причем, по контексту, не обязательно варягам (возможно, самому Олегу)

2. По неоткорректированному списку Лаврентьевской летописи объединяются в одну группу — скорее, получателей дани (от Новгорода) — все четыре этнонима

3. В остальных случаях четко отделяются варяги как получатели дани от Новгорода, от словен, кривичей и мери, которым (непонятно, с них или в их пользу) «установлена дань». Учитывая, что последняя трактовка доведена до логического завершения: варяги и Новгород, с одной стороны, словене, кривичи и меряне — с другой, разведены по разным предложениям в достоверно наиболее позднем «Летописце руских царей» (ПСРЛ. Т. 12. Л. 484), движение сюжета можно установить от НПЛ к нему

В этом случае наиболее ранней, хотя и не обязательно самой достоверной версией события является запись НПЛ. Вне зависимости от дискуссионной в источниковедении степени соотношения НПЛ и «Начального свода», уровня достоверности последнего в сравнении с ПВЛ, мы имеем перед собой эволюционный ряд вариантов изложения одного и того же факта. Дань платилась словенам и варягам, которые только что были отождествлены с «русью», пришедшей с Олегом в Киев (ПСРЛ. Т. 1. Л. 8; НПЛ. Л. 30). Новгород, наоборот, выступает исключительно как объект дани, что, возможно, связано с причинами ухода оттуда Олега «с русью» и переноса их столицы в Клев. Кривичи и меря (вероятно, за исключением «прочих» из них, вошедших в состав «руси» Олега) должны были платить дань (откуп) варягам Севера (не исключено, что ладожским) взамен того содержания, которое раньше могло по «ряду» выплачиваться варягам-руси за защиту от диких варягов. В.Я. Петрухин вообще считает, что речь, собственно, идет не об установке дани «северным племенам» (не важно, им или от них), а о даче им «уставов», подтверждающих более древний «ряд» (Петрухин, 1995а. С. 92, 98), в соответствии с которыми и определяется размер дани.

Вряд ли, однако, мы (при отсутствии иных источников) можем превзойти летописцев конца XI — начала XII в., не очень четко воспринимавших и передававших в противоречии друг с другом события для них уже 200-летней давности. Можно с известной долей достоверности констатировать наличие привилегированного слоя — «руси» (варягов, словен и «прочих»)[153] — только получателей дани, Новгорода — только плательщика ее, и промежуточного слоя с неопределенным фискальным статусом у словен, кривичей и мери. Смоленские и полоцкие кривичи, безусловно, не участвовали в первоначальном ряде «руси» с родами некоторых северных племен, а были присоединены позже (и отчасти насильственно). Кривичи — по крайней мере, с центром в Смоленске (Милиниски) — наряду со «славиниями», являются объектом «полюдья» росов (Константин Багрянородный, 1991. С. 45, 51). Вероятно, эти «три племени» полностью или частично занимают в фискальном плане промежуточное положение между «Росией» и «славиниями», составляя так называемую «внешнюю Росию», то есть территорию тех племен, где, наряду с их племенными градами, находились и опорные пункты русских князей — погосты и летописные города Севера с закрепленной за ними данью (или «оброками»). Косвенно об этом промежуточном положении свидетельствует и легенда о дополнительной дани с Царьграда только для руси и словен, не равной по ценности для тех и других (парчовые и полотняные паруса) (НПЛ. Л. 81). Последнее, безусловно, нельзя отнести к другому концу процесса обогащения правящей верхушки, «корпорации» русов, — международной торговли и пиратских походов в Византию и на Восток.

Впрочем, и сами торговые договоры с Византией, как показывают исследования некоторых византинистов, навязывались ей (по крайней мере, до X в.) и скорее являлись одной из форм эксплуатации последней, наряду с данью, чем взаимовыгодным международным торговым сотрудничеством (Курбатов, 1988. С. 226–228).

Массовые грабительские (не завоевательные) походы, возглавляемые (или инспирируемые) центральной властью, присущи как раз переходному между этапами «вождеств» и «ранних государств» периоду, например, «эпохе викингов» в Северной Европе, особенно ее первой половине. Данный факт косвенно подтверждает отнесение нами «двухуровневого государства» на Руси именно к этому этапу государство-образования. Главный и принципиальный вопрос в этом аспекте — распределение полученной добычи или дани («откупов», «контрибуций»). Частные вопросы — достоверность и масштабы конкретных походов, степень регулярности дани, соотношение южного и восточного направлений военно-торговой экспансии.

В походах участвовала прежде всего «русь», в состав которой для ранних походов включались словене, варяги и поляне. Это — поход Игоря, датированный НПЛ 920 г., в ПВЛ — 941 г.; Аскольда и Дира — 866 г. по ПВЛ (в Никоновской летописи при «Михаиле и Василии»); не датированное, но, судя по описанию, взятое из византийско-болгарских источников нападение 860 г. (при Михаиле и Фотии); поход на Константинополь тех же Аскольда и Дира при Василии, закончившийся неудачей, миром и принятием русами христианства (Никоновская летопись). О том, что под термином «русь» скрываются именно эти (или их часть) составляющие, косвенно свидетельствуют данные о «реабилитационном» походе (Олега — в 922 г., по НПЛ; Игоря — в 944 г., по ПВЛ). В первом варианте среди участников упоминаются «вой многы» — варяги, поляне, кривичи, а особую дань (тканями) получали до этого не названная «русь» и словене. В статью 944 г. русь уже вставлена между варягами и полянами. В переданной здесь же болгарской версии похода термин «русь» охватывает всех вышеназванных участников (включая новый, по сравнению с НПЛ, элемент — тиверцев), за исключением наемных печенегов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 10 об.).

Для статьи 922 г. было бы непонятно отсутствие «руси» среди участников похода и ее неожиданное появление на первом месте при распределении добычи, если бы не сопоставление с описанием похода 866–867 гг. Аскольда и Дира, по Никоновской летописи. На Царьград «пошла» только «русь», ее же много и погибло во время бури, а в Киев вернулось «малое количество дружины» (Материалы… 1985. С. 283). «Русь» здесь прямо отождествляется с дружиной (тем более и кораблей было всего 200), то есть на первое место ставится социальный аспект. Когда же говорится о больших походах, с 10 000[154] или «бещисла» кораблей, то «русь» упоминается или как собирательное название (941 г.), политоним, или берется этнический аспект этого термина и перечисляются выходцы из племен, его составляющих («Варяги и Словене» в статье 907 г., по ПВЛ).

В любом случае торговые привилегии получает только «русь», на ее же долю приходится и лучшая часть дани. Второе место занимают то варяги, то словене, то поляне, иногда — кривичи. Далее идут «южные» племена, полностью (за исключением полян и тиверцев) упомянутые лишь в статье 907 г. (по ПВЛ). Но даже если летописец перечислил реальных участников похода, а не добавил древлян, радимичей, северян, вятичей, хорватов, дулебов и тиверцев «для полноты картины»[155], взяв их из перечня «славянских языков» на Руси[156], то ПВЛ прямо не упоминает о получении ими хотя бы части дани, не говоря уже об участии в торговом договоре.

В статье 921–922 гг. НПЛ есть еще одно отличие, более существенное для ответа на главный вопрос данного раздела, от, очевидно, имевшей в виду то же событие статьи 907 г. ПВЛ. «И заповеда Олег дань даяти на 100–200 („сто“) корабль, по 12 гривен на человек, а в корабле по 40 муж» (НПЛ. Л. 31). Для перечня участников похода по «Начальному своду» — варяги, поляне, словене, кривичи (скорее всего, выходцы на числа последних), делящиеся на группы по качеству добычи, — число кораблей и дань вполне реальны. Для огромного и пестрого по составу войска Олега по статье 907 г. было изменено и число кораблей — 2000, при сохранении старого указания на размеры их экипажей; если добавить к этому указание, что часть войска передвигалась на конях (ПСРЛ. Т. 1. Л. 14 об.) (НПЛ об этом не упоминает), то мы получаем гигантскую численность войска, масштабы похода и полученной (во всяком случае, «заповеданной») дани-контрибуции (минимум 960 000 гривен). Для сравнения: в нападении на Париж в 846 г. участвовало 120 кораблей такого же «класса», на Севилью годом раньше — около 100 драккаров (кстати, 30 из них было сожжено маврами) (по ал-Якуби, см.: Минорский, 1964. С. 24), в 859–861 гг. Бьерн Железнобокий обошелся 62 кораблями для опустошения части Испании, Марокко, Южной Франции, Италии, Греции (Гуревич, 1966. С. 228, 248). Напавший в том же году на Царьград флот Аскольда и Дира (?) насчитывал 200 судов (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7 об.), если совместить данные ПВЛ, патриарха Фотия и других византийских авторов. Выкуп с Парижа в 846 г. насчитывал 7000 фунтов, с Англии после сражения при Мэлдоне в 991 г. — 22 000 (Гуревич, 1966. С. 118). При любом размере гривны — 68 граммов, как в год описываемых событий; 81 или 51 грамм, как при внесении записи в ПВЛ, или 200 граммов при ее редактировании и переписывании, — размер гипотетического выкупа с Константинополя, тогда еще только вступившего в пору своего второго подъема, в десятки раз превышает суммы выкупных платежей с Парижа и Англии, что мало реально. Возможен компромиссный вариант решения вопроса и о масштабах похода, и о его экономических результатах. В нем могли участвовать конные дружины племен Юга, прошедшие через Болгарию либо по договоренности с Симеоном, либо вместе с его войсками (например, 897, 904 или 912 гг.). Возможен и флот однодеревок-моноксилов для части словен и кривичей (по НПЛ), чуди и мери (по ПВЛ), — отсюда и число 2000 «кораблей». Но дань-контрибуция давалась только «морской» части войска, на 100–200 судов большей, в сравнении с драккарами и морскими лодьями, вместимости (по 40 человек). Возможен, хотя и более гипотетичен, такой вариант: 100 кораблей принадлежали тем варягам и выходцам из словен, полян и кривичей, которые входили в состав дружины руси, а 200 лодий — словенскому (новгородскому, «внешнеросскому» в целом) «лейдунгу». Тогда все становится на свои места, и, не меняя ни слова ни в одной из статей, возможно если не примирить, то объяснить содержащиеся в них очевидные противоречия, привести в соответствие с реальностью размер единовременной дани-контрибуции (или «откупа») с Византии: от 48 000 до 144 000 гривен, поступивших почти полностью в распоряжение «государственной» дружины-«руси», городов «внутренней» и «внешней Росии» и (или) их князей из правящего рода (родов), а также отчасти словен и тех кривичей, которые, очевидно, имели с русью особые (договорные) отношения. Отдельной «статьей» в некоторых походах (например, 944 г.) проходят варяги, в состав руси не входившие. Они есть, например, в походе 907 г., но там не упоминается русь, а последняя присутствует в статье 941 г., но без варягов. Добавим к единовременным даням-контрибуциям, «подаркам» и добыче более или менее регулярную дань-«откуп» (включая сюда, вероятно, «слюдное» и «месячину» русским послам и купцам, их дорожное довольствие и снаряжение за счет византийской казны). В договоре 907 г. (922 г., по НПЛ), кроме разовой дани из расчета количества кораблей и «подарков» лично Олегу, предусматривались постоянные выплаты. «И возложи дань, юже дают и доселе князем руским» (НПЛ. Л. 31). В ПВЛ конкретизируется форма уплаты дани: «И потом даяти уклады на Рускыя грады: первое на Киев да на Чернигов и Переславль, и на Полтеск, на Ростов, и на Любеч и на прочие города… по тем бо городам сидяху велицие князи под Олгом суще» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 16 об.). Возможно, спорен по составу и происхождению список городов — получателей «укладов», но сам принцип распределения дани вполне согласуется с делением государства на «Росию» и «внешнюю Росию» и с системой управления через города — опорные пункты власти русских князей на некоторых землях. Симптоматично отсутствие Новгорода в этом списке, что стыкуется с противопоставлением руси и словен в конце этой же статьи. С учетом, вероятно, очень ограниченного числа «потребителей» дани (несколько тысяч человек: 4000 участников морского похода — «руси», без словен, 922 г. по НПЛ, то есть 40 человек х 100 кораблей, плюс остававшиеся в Киеве и других городах князья, дружинники и купцы), она была одним из важнейших источников высокого уровня жизни «верхнего» уровня власти за счет «экзоэксплуатации». Еще один источник средств для ее военной части — коллективное наемничество у той же Византии и, возможно, Хазарии. Так, по «Документу Шехтера», «Роман злодей послал также большие дары Х-л-гу, царю Русии, и подстрекнул его на его (собственную) беду» к нападению на хазарский С-м-к-рай (Коковцов, 1996. С. 615). В свете задокументированного, но стадиально более позднего «государственного наемничества» Святослава у империи в борьбе с болгарами представляется отражением явления того же порядка сообщение Никоновской летописи об убийстве болгарами (впрочем, неизвестно какими) «Аскольдова сына» (Материалы… 1985. С. 283).

Что касается Хазарии, то, не считая зафиксированного ал-Масуди «частного» наемничества русов и славян у ее «царя» (или хакана), существует точка зрения о действиях русов на Каспии, и, возможно, небескорыстных, не только со своими грабительскими целями, но и в интересах (по заданию) «третьих держав». Каких именно, мнения расходятся: Л.Н. Гумилев считает, что в интересах хазаро-мусульманской торговли, которой мешали еретики-дайлемиты (Гумилев, 1996. С. 242–243), А.П. Новосельцев (Новосельцев, 1997) и Т.М. Калинина (Калинина, 1997) — в пользу Византии и ее тогдашнего союзника Хазарии против мусульман; В.Я. Петрухин и И.Г. Коновалова делают упор на хазаро-мусульманское торговое соперничество на Каспии (Петрухин, 1995а. С. 93; Коновалова, 1997. С. 23–27).

Нельзя пройти и мимо отсутствия в русских летописях каких-либо упоминаний о походах на мусульманский Восток. Факт такой же труднообъяснимый, как и «роскошное» описание похода Олега на Царьград, абсолютно отсутствующее в византийско-болгарских источниках.

Одной из попыток решения указанной проблемы можно считать гипотетическое наличие бицентрализма в собственно «внутренней Росии». В восточной экспансии участвовала та ее часть (Чернигов — Шестовицы), которая тесно контактировала с Хазарией. «Хазарскому присутствию» во многом обязаны и противостояние между родами черниговских и киевских властителей второй половины IX — середины X в., а также автономные акции левобережных дружин русов. Анализ источников позволяет с полной уверенностью говорить об основании комплекса памятников Шестовиц под Черниговом участниками каспийских походов 60-х гг. IX в., 912–913 и 944 гг. Гибель дружинного поселения в Шестовицком урочище Коровель в 60-х гг. X в. тоже логически увязывается с хазарской войной и «имперской» политикой Святослава Игоревича (Зоценко, Моця, 1996. С. 3). Один из авторов данного категоричного высказывания (А.П. Моця) имеет более осторожную точку зрения в этом вопросе, хотя В.Я. Петрухин (Петрухин, 1998), отчасти Ф.А. Андрощук (Андрощук, 19956), но особенно Т.Г. Новик и Ю.Ю. Шевченко допускают «существование черниговских династов северо-западного происхождения, породнившихся с хазарской аристократией» (Материалы… 1995. С. 100). Соответственно, возможен раздел сфер «экзоэксплуатации» между двумя частями «Росии» (не считая региона Новгород — Ладога, возможно, с самостоятельными направлениями внешней экспансии). Гипотетически отсюда и могло произойти абсолютное умолчание киево-новгородскими летописцами деяний «черниговских династов» на Востоке, но непонятной остается забота владык Киева о Чернигове и его князьях при заключении договоров с Византией. В целом, несмотря на единственную попытку объяснения «факта умолчания» летописью восточных походов, эта проблема остается.

Решение конкретного вопроса о датах и руководителях походов как частных проявлениях созданной русами на этапе «двухуровневого государства» системы «экзоэксплуатации» не является принципиально важным для анализа ее сути и элементов. С другой стороны, автор не может полностью устраниться от этой темы, ставшей вновь актуальной в современной историографии, особенно в связи с новым введением в научный оборот иудео-хазарских источников.

Анализ функций, источников и способов получения избыточного продукта, отношений внутри правящей верхушки и двух ее уровней с «обществом» позволяет прийти к следующим выводам. Функции двух уровней власти абсолютно различны: в «нижнем» превалируют «общенародные», в «верхнем» — «самообеспечивающие». В «нижнем» уровне его взаимоотношения с «обществом» покоятся еще на принципах реципрокности; внутри «верхнего» господствует корпоративный дух при «ранжированности» и частноправовых отношениях («русь» — коллективная власть корпоративно организованных индивидуалистов). «Обществом» для него выступают «славинии», включая их «туземных» правителей, и отношения с ним строятся в основном на насилии и эксплуатации. «Средний» уровень («внешняя Росия», Новгород прежде всего) строит отношения с высшим эшелоном власти на договорных началах, традиции, отчасти — экономическом интересе. Одна и та же функция, но взятая в разных системах отношений, может быть отнесена к разным из трех групп. Абсолютно то же можно сказать и о разных способах извлечения избыточного продукта исключительно для нужд «руси», отчасти — словен. По отношению к «славиниям» «Росия» не выполняет никаких «общенародных» функций, ибо своего купечества[157] (не путать с «внешней», Северной «Росией»), заинтересованного в нормальном функционировании международных торговых путей, они не имеют, внешней опасности тоже нет (русская не меньше хазарской, «варяжская» не отменяется). Экономическая заинтересованность в походах на Византию также отсутствует, так как даже правящая верхушка «нижнего» уровня была устранена от доли в добыче, дани и торговых привилегиях. Мы уже цитировали очень подходящее к данному случаю высказывание представителя так называемой «юридической школы» К.Д. Кавелина, сделанное им в 1846 г., но повторим его еще раз: «Эта система (управления) строга, убыточна, разорительна для подданных. Она совсем равнодушна к управляемым, противополагает их интересы интересам правителя, его обогащение поставляет главной целью…» (Кавелин, 1989. С. 29). Носителями этой эксплуатации являются не только правитель, но и его варяжская дружина, а объектом эксплуатации являются не только славянские племенные общины — княжества и города, но и их правители (старейшины, князья), позднее — выделившаяся из их среды знать, управлявшая посредством вече (Там же. С. 26–28). В итоге мы видим по вышеперечисленным показателям «двухуровневое государство», но с сильным «креном» в сторону «корпоративно-эксплуататорского», так как «нижний» уровень власти хотя и сохраняется, но не имеет общих функций[158], источников дохода и линий отношений с «обществом», с «верхним» уровнем. Между двумя уровнями власти фактически (за исключением гипотетического использования русской дани правителями «славиний» в своих фискально-идеологических целях) нет связующих их политико-экономических интересов. Некоторый запас прочности такому государству придавало наличие «третьей силы» — «внешней Росии» и Новгорода (или «Словен») в особенности, но оно не могло быть долговечным, базируясь лишь на военном превосходстве, внешних успехах и разрозненности «славиний» перед «Росией». Этот факт интуитивно подметил еще Н.М. Карамзин: «тишина… опасна для воинственной державы (Олега)» (Карамзин, 1989. С. 103), которая должна доказывать свое право на власть посредством регулярной демонстрации военного превосходства и получения богатств из-за ее рубежей.

Анализ территориального устройства, типов внутренних конфликтов (между «ровнями», между родами, претендующими на власть в «верхнем» уровне) и дуализм языческого «идеологического обеспечения» власти («варяжская» и «Полянская» легенды) также свидетельствуют в пользу «двухуровневости» «варварского», переходного между отдельными «вождествами» и ранней государственностью, «государства» на Руси. Среди ее территориального окружения ближайшими типологическими аналогиями служат Болгария VIII в., отчасти Хазарский каганат и даже Венгрия X в., но нет никакой близости с Византией, что и понятно, учитывая гигантский стадиальный и идеологический разрывы. Северо— и среднеевропейские модели дают аналогии скорее в «общественном», чем политическом аспектах. Схожи лишь положение и «образ» верховных правителей: славянского князя-судьи патриархальных времен и конунга эпохи викингов, их отношения с остальными представителями «нижнего» и «верхнего» уровней власти, взятыми по отдельности, но не между ними и «обществом». В территориально-политическом плане положение «Росии» (внутренней) лишь отчасти напоминает ситуацию со Свитьодом внутри Швеции.

В целом мы имеем синкретичную, достаточно редкую и оригинальную (особенно с учетом тенденции к городам-государствам на Северо-Западе) модель государственности переходного периода. Модель не классическую, но все же наиболее близкую в итоге к «двухуровневой» ее форме, хотя имеющую более случайные и частные аналогии (в механизмах образования, некоторых функциях, деталях территориальной структуры, некоторых сторонах идеологического обоснования власти) с корпоративно-эксплуататорской формой государственности и такими конкретными и оригинальными, синхростадиальными Руси эпохи «варварского государства», потестарно-политическими образованиями, как расширившиеся ранние (земледельческие) города-государства («мегаобщины»), а также «Империя ацтеков» и Бенин (средней ступени своего развития). В дальнейшем именно эти черты имели перспективы развития в пределах «Господина Великого Новгорода» и отчасти — Пскова, хотя они и были порождены иными социально-политическими, хозяйственно-экономическими и природно-географическими условиями.

Образно «империю Рюриковичей» конца IX — середины X в. можно сравнить с древом, ствол которого составляет Среднее Поднепровье от Витичева до Любеча, а ветви протянулись по пути «полюдья» через Гнёздово — Смоленск и Подесенье (Шестовицы — Чернигов) до Полоцка — Изборска — Пскова, Новгорода (Рюрикова городища), Ладоги, Алаборга — Белоозера, Сарского — Ростова, Тимерево, Мурома, составляя на Севере достаточно густую крону. Корни, питающие древо соками «доходов», протянулись в южные «славинии», а наиболее длинные достигали Каспия и Царьграда.

Кризис «двухуровневости» в 40-х гг. X в. и его стадиально — типологические аналоги

«Двухуровневость» присуща в основном переходному периоду между «вождествами» и «ранним государством». Встречается она и на этапах зрелой государственности, при завоевании друг друга чаще разностадиальными организмами: «вождеством» Македонии — «перезрелых» восточных держав; «вождествами» Литвы — части раннефеодальных (или просто раннегосударственных) русских земель; военно-духовной феодально-иерархической общиной меченосцев и церковью — «вождеств» латгалов, при сохранении на некоторое время «нижнего» уровня власти.

Но при стадиально более раннем (этапа «большого переходного периода») оформлении «двухуровневости» (Болгария, Хазария, инки, ацтеки) переход к новому этапу (раннегосударственному) должен сопровождаться кардинальной перестройкой не только отдельных элементов, но и всей формы государственности. В противном случае фактически неизбежна гибель конкретного потестарно-политического организма (или их объединения), во всяком случае, как единого целого.

Фиксация и сакрализация старой формы на новом этапе в Хазарии — одно из наглядных тому свидетельств. «Государство» ацтеков погибло именно потому, что сохранившие «автономию» суборганизмы (неацтекские протогорода-государства и «вождества») перешли на сторону новых завоевателей в борьбе со старым «верхним» уровнем власти. Болгария и держава инков перестроились, но каждая своим путем. То же случилось и с Древнерусским государством (трансформация системы власти), хотя в конце правления Игоря Старого оно и оказалось на грани распада.

Никаких существенных и обоснованных состоянием достаточно многочисленных, достоверных и однозначных источников разногласий по поводу данных событий в историографии не наблюдается. Единственная неясность, связанная с «Документом Шехтера», — это вопрос о главе неудачного похода 941 г. и его судьбе. Но и обозначенное противоречие данного источника, русских летописей и византийских хроник снимается, если обратиться к версии не ПВЛ, а указаниям автора «Начального свода», измененным в ПВЛ и более согласованным с данными византийских источников («Продолжатель Амартола»), «И посла князь Игорь на реки вой Русь скыдей 10 тысяч» (НПЛ. Л. 30 об.), то есть сам в походе этот князь не участвовал. В ПВЛ же он возглавил это неудачное предприятие, появляется здесь и описание сухопутного сражения под Авидосом, в дополнение к известному морскому эпизоду с «греческим огнем».

Если принять описание «Начального свода» и тех византийских источников, которые использовал его автор, то вполне можно допустить, что поход 941 г. возглавлял некий Х-л-гу, в котором видят Олега — воеводу Игоря или, предположим, новгородского (до Святослава) или черниговского князя, но никак не Олега Вещего. Мы уже высказывали ранее в этой книге гипотетический вариант этимологии этого имени — Улеб, князь, судьба которого была неясна к моменту отправки послов для подписания мира с греками (конец 944 г.), когда его лицо представляла жена Сфандра. В этом случае снимается и недоумение по поводу отхода разбитого русского флота (или его части) не к Днепру, «а к Киммерийскому Боспору» (Лев Диакон, 1988. С. 57). Последний факт объясняет сообщение «Документа Шехтера» о том, что Х-л-гу «бежал… и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в Персию (нападение на Бердаа в 943 г.). И пал там он и весь стан его» (Коковцов, 1996. С. 615). Впрочем, в научный оборот введена и точка зрения о неверном в этом аспекте прочтении «Истории» Льва Диакона (Карышковский, 1960. С. 42).

Некоторое противоречие состоит в том, что, по Льву Диакону, уцелел лишь десяток лодок, но это может быть «гиперболой наоборот», вполне допустимой по контексту источника, так как передается текст послания Иоанна Цимисхия для «вразумления» Святослава на примерах печальной участи его отца, «презревшего клятвенный договор» (Лев Диакон, 1988. С. 57), и объяснимой с точки зрения стиля (антитеза «10 000 судов» — десять лодок). Впрочем, из сообщения Ибн Мискавейха и так можно вывести косвенное заключение о небольшом числе русов, ибо против них в течение часа сражались 300 дейлемитов и наемников («бродяг и курдов») вместе с 5000 добровольцев-ополченцев (Якубовский, 1926. С. 65), притом что сам этот мусульманский историк отмечает, что «они (русы) до тех пор не могли быть убиты, пока не убивали в несколько раз большее число мусульман» (Там же. С. 69).

Сведения «Документа Шехтера» приоткрывают завесу над причинами достаточно авантюрного похода 943 г. вглубь «материка»: возможно, не столько «стыд», сколько страх вернуться к Игорю после бесславной потери почти всего доверенного Х-л-гу войска заставил последнего искать новую родину на границе Хазарии и исламского мира. Возможен и иной повод для стыда и страха: если Х-л-гу был все же князем Чернигова, то он не только «провалил» свою сферу внешнеполитических интересов «Росии» (хазарскую), неудачно обострив отношения с Каганатом, но и в интересах последнего вторгся в чужую (византийскую) сферу, не добившись успеха и здесь. Оставалось одно — поселиться на мусульманской границе Хазарии, став чем-то подобным «федерату» последней. В этом плане представляется не столь уж беспочвенным заключение о том, что поход на Бердаа свидетельствует о попытке смены грабительской политики русов на Востоке на завоевательную, откуда и гипотетичное желание «закрепиться в Бердаа, опираясь на поддержку местного населения» (Коновалова, 1997. С. 27). Впрочем, последний факт также может являться косвенным свидетельством начала кризиса старой системы власти и системы получения доходов.

В связи с теорией Зоценко — Новик — Шевченко о предполагаемом разделе сфер зарубежного грабежа и торговли между Киевом и Черниговом, допустимо предположение о возможном нарушении этого раздела остатками киевского войска и переход его на службу либо Чернигову, либо прямо кагану Хазарии.

В описании Ибн Мискавейха проскальзывает интересная в плане определения динамики изменения содержания понятия «русы» деталь. Так, охранявшие оставленные в устье Куры суда люди делились на «матросов» и «300 человек русов» (Якубовский, 1926. С. 67). Последнее предполагает трактовку, что «русы» в данном случае тождественны воинам на судах, «морской пехоте», дружине.

Второе проявление кризиса, уже внутреннего, — это Древлянское восстание. Споры о том, носило ли оно характер «народного восстания» против феодализации, относилось ли к «национально-освободительным» движениям или же имело смешанный характер, ушли в прошлое. Впрочем, дискуссионными остаются не столько его причины, сколько то, зачем потребовалось Игорю собирать дополнительную дань с древлян. В НПЛ содержится вполне исчерпывающий ответ на этот вопрос. Древлянская часть дани была отдана в «кормление» Свенельду в ознаменование его побед над «угличами» и взятия Пересечена после трехлетней тяжелой осады. Возможно, это было сделано как бы в компенсацию утерянной возможности брать дань с этого племени, покинувшего свое место обитания («и посем приидоша межи Буг и Днестр и седоша тамо»: НПЛ. Л. 31 об.). Текстуально это произошло после успешного похода на Царьград, возглавленного, по НПЛ, Олегом, что по контексту ПВЛ и в связи с возможной коррекцией ее автором дат по византийско-болгарским источникам можно сопоставить с незавершенным походом Игоря в 944 г. Во всяком случае, подготовка к ним описана одинаково и свидетельствует как о напряжении всех сил державы, так и о ее более ограниченных возможностях после разгрома войска Х-л-гу в 920 г. или 941 г.

Если сопоставить информацию с версией ПВЛ о походе Олега (907 г.), то в 944 г. не участвовали в нем, то есть фактически вышли из подчинения «верхнему» уровню власти («росам») многие «славинии». Если все же считать перечень племен выдумкой Нестора, отражающей этнический состав Русской державы в целом, то предшествующее предприятие (920 или 941 гг.) было гораздо более масштабным: 10 ООО «скедий» руси, которая, вероятно, в данном случае понималась византийскими авторами как сводное наименование всего разноплеменного войска, посланного Игорем. Для русских же летописцев (в указанном случае солидарны авторы и «Начального свода», и ПВЛ) вопрос о полном представительстве в походе 920/941 г. всех «языков» державы Рюриковичей был настолько очевиден, что они не стали раскрывать взятый у византийцев этноним «русь».

Во всяком случае, в 944 г. Игорь уже вынужден был «послать по Варяги многи за море», а «воев» дали только поляне, словене и кривичи (по НПЛ), таким образом, обе «Росии» и та часть кривичей, которая относилась не к ним, а составляла отдельную «славинию». ПВЛ добавляет, что кроме варягов были «наняты» и печенеги, а также, возможно, на таких же условиях, участвовали тиверцы. Имеющиеся источники (новые вряд ли уже появятся) не дают оснований для категорических выводов, однако с точки зрения структуры державы Игоря, ее функций и источников доходов правящей верхушки катастрофа 941 г. вполне логично могла (и должна была) привести к подобным внутренним последствиям. Они, что достаточно редко, нашли отражение в материалах археологии и нумизматики. На Левобережье начинается перестройка и укрепление некоторых роменских городищ[159], в которых формируется общая для этих нескольких центров, более богатая, чем на окружающих поселениях, но не салтоидная и не древнерусская, а самобытная культура (Шинаков, 1980а, б; Куза, 1981). Возникает самостоятельная денежно-весовая система (Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993), даже с возможной чеканкой местных монет на хазарско-восточной основе (Куза, 1981. С. 29, 38). Все эти изменения могут, на уровне гипотезы, свидетельствовать о зарождении на хазаро-русском пограничье некоей третьей суверенной государственности, получившей возможность развиваться в условиях прогрессирующего ослабления Каганата и кризиса «Росии» (Шинаков, Григорьев, 1990). Кризис коснулся не только ее отношений со «славиниями», но и ситуации внутри ее самой.

Поход 944 г., судя по позднее заключенному договору, не привел к восстановлению более или менее регулярной выплаты дани-«откупа» с Византии: дело ограничилось компенсацией «золотом и паволоками» дружинникам — непосредственным участникам похода на Дунай. Были ограничены и многие торговые привилегии, пребывание русов «без купли» в Константинополе, затруднено их передвижение не только в столице, но и на дальних окраинах империи (запрет на зимовки в Белобережье, находившемся, судя по всему, в сфере интересов Корсуня), отменена торговля «без мыта» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 12–12 об., 13).

С другой стороны, вполне логично предположить, что сюжет «Саги о Хальфдане, сыне Эйстейна», повествующей о борьбе между собой фактически независимых «конунга Альдейгьюборга» и «ярла Алаборга» (Древнерусские города… 1987. С. 161–162), навеян именно реалиями середины и начала второй половины X в.[160]

Действительно, отсутствие обычных для саг такого рода упоминаний конунгов Гардарики или Хольмгарда возможно лишь в конце правления Игоря и начале княжения Ольги, до возмужания Святослава, когда земли к северу от Новгорода могли быть предоставлены сами себе и там возобновилась самостоятельная варяжская активность, достигшая завершения в походе ярла Эйрика на Ладогу в 997 г. (Снорри Стурлусон, 1980. С. 152–153).

Добавим сюда независимого (и не из Рюриковичей) князя Полоцка Рогволода (Регнвальда?), убитого Владимиром, известного по «Договору Игоря» Турда (затем правителя Турова), и, наконец, Олава Трюггвасона, служившего конунгу Гардарики Вальдамару, вероятно, еще в начале новгородского периода его правления (Олав участвовал затем с «вендским» войском своего тестя Бурицлейва в походе Оттона II в 974 г. на Данию, см.: Там же. С. 112–113, 645). Он даже называл себя «Валланд» в «стране вендов», в походах на саксов и фризов, а в Англии и Ирландии — «Оли из Гардарики» (Там же. С. 115–116).

В целом ситуацию во «внешней Росии» середины и начала второй половины X в., по китайской аналогии («эпоха борющихся царств»), можно назвать «периодом враждующих князей». Если к концу правления Игоря и была выработана какая-то система правления в «высшем» эшелоне власти — «соподчинение князей», то она была нарушена после его смерти. Наивысшей ценностью правителя считалась его «удача», но она явно оставила Игоря в начале 40-х гг. X в. (подряд три поражения — от Песаха, Византии и в Каспийском походе). Авторитет князя пал так низко, что дружина открыто указывала ему, что ему следует делать (НПЛ. Л. 3 об.; ПСРЛ. Т. 1. Л. 14 об.). Сам по себе этот факт — отнюдь не вопиющее нарушение «правил игры» в отношениях князя и дружины (а в Скандинавии — даже конунга и бондов), но он явился как бы сигналом, что Игорь не выполняет свою часть «договора» («щедрость» в обеспечении дружины) при реципрокном характере отношений внутри «верхнего» уровня власти. Вероятно, главным аргументом дружины была угроза перейти к другому правителю. Во всяком случае, именно это заставило короля Теодориха в аналогичной ситуации (532 г.) против своей воли пойти грабить его собственную область Овернь (Колесницкий, 1967. С. 29).

Поднялся вопрос о неоправданном наделении лишь одного «мужа» (в данном случае старшего по рангу дружинника) Свенельда и его «отроков» (младший член дружины, в данном случае «личной»)[161] данью с целой земли. Вероятно, не только «славинии», но и русские князья «внешней» (возможно, и части «внутренней» — Чернигова?) «Росии», не получив ничего от похода 941 г., 943–944 гг., «повернули» все «внутренние» доходы в свою пользу. С учетом того, что получение доходов тогда было главной функцией (группы «самообеспечения») «верхнего» уровня власти, то это действительно могло случиться (эпизод с «древлянской данью» хотя и косвенно, но однозначно свидетельствует в пользу данного факта). В итоге, после провала попытки получить дань с Византии и, наконец, ожидаемой добычи с Каспия (гибель войска Х-л-гу), источником доходов личной дружины Игоря оставалась лишь одна «славиния» — земля древлян, с которой уже получил дань на свою дружину Свенельд. Об этом можно судить хотя бы по тому, что, покинув их землю, основная часть «полюдья» не пошла в дальнейший круговой объезд — в «славинию» «Другувитов» и прочих «пактиотов» (данников по договору, союзников) (Константин Багрянородный, 1991. С. 51), а по приказу Игоря вернулась в Киев («пусти дружину свою домови» — ПСРЛ. Т. 1. Л. 14 об.). Отсюда естественно выглядят фразы ПВЛ «и нача мыслити на Древляны, хотя примыслите болыпюю дань», «и примышляше к первой (Свенельдовой) дани и насиляше им» (Там же).

Результат был предсказуем: если уж вторая дань бралась «насильем», то что говорить о «третьей шкуре»? Сравнив Игоря с «волком»[162] (кстати, эпитет — весьма обычный для литературно-эпического «обрамления» скандинавских конунгов), древляне и поступили с ним соответственно, «разорвав надвое», «привязав к стволам деревьев» (Лев Диакон, 1988. С. 57). Этот символический акт как бы завершает и знаменует собой конец «варварского» «двухуровневого» государства.

К вопросу об «альтернативной» Руси государственности у восточных славян в середине и второй половине X в.

Еще в 1990 г. автором этой книги и его коллегой была высказана идея о том, что на основе позднероменской культуры начала X в. образуется «второе восточнославянское государство», включавшее «племенные» княжества северян, а также частично вятичей и радимичей (Шинаков, Григорьев, 1990. С. 66–68). К тому времени данное предположение базировалось лишь на надплеменном характере позднероменской культуры (не только северяне, но радимичи и вятичи), постулированном еще в конце 70-х гг. XX в. практически одновременно Г.Ф. Соловьевой (Соловьева, 1978. С. 177–178) и нами (Шинаков, 1977; 19806). Это единство тогда определялось как этнокультурное, присущее только верхушке общества и формирующихся предгородских центров. С другой стороны, А.В. Григорьев на основе исследования южной части границы «Руси и Северы» в X в. охарактеризовал соотношение этих двух этнополитических образований как «военное противостояние» (Григорьев, 1990. С. 18–19). Позднее мы обосновали это положение новыми исследованиями и для Среднего Подесенья (Шинаков, 1994), и для русско-радимичского пограничья (Шинаков, Гурьянов, 1994). В это же время получило подтверждение высказанное еще в 1990 г. предположение о возможности формирования в этом надплеменном образовании собственной денежно-весовой системы, основанной на обрезанных в кружок дирхемах весом от 1,5 до 1,7 грамма (по данным на тот момент) и «варварских» им подражаниях: «…признаки возможности функционирования подобной монетной системы с 30-х гг. по 90-е гг. X в. в пределах ромейской культуры (а ее памятники найдены и в радимичском Посожье (Макушников, 1990; Метельский, 1992) косвенно свидетельствуют и о наличии какой-то самостоятельной государственности в этих же территориальных и хронологических рамках (Шинаков, Григорьев, 1990). В этой связи нумизматические источники позволяют говорить, во-первых, о принадлежности [части] „Земли Радимичей“ и Подесенья к тому же политическому образованию, что и коренных роменских (северянских) земель. Во-вторых, позволяют уточнить в деталях прохождение конкретного участка границы этого политического образования с „Русской землей“, которая клином вдоль Снови — Вабли — Судости вдавалась в его территорию…» (Шинаков, Зайцев, 1993. С. 66–67). Напомним, что даже в тот период все десять известных тогда кладов и местонахождений обрезанных в кружок саманидских дирхемов (тогда был определен вес только в 1,6 грамма в среднем) и «варварских» им подражаний локализовались на территории ромейской культуры и восточной части этнокультурных радимичей второй половины X–XII в., однако до указанных работ на этот факт внимания не обращали. Только один такой клад находился в Венгрии (Хуст), и это было как раз то исключение, которое подтверждало правило: он содержал хазарские подражания и попал в Венгрию с территорий, тесно с Хазарией тогда связанных, то есть позднероменской культуры. В настоящее время число кладов и местонахождений превысило тридцать (Грачев, Лебедев, 2015. С. 69; Лебедев, Стародубцев, 2014, 2016; Лебедев и др., 2019) и новые находки, дифференцируя метрические нормы юго-восточной системы в хронологическом (и отчасти региональном) аспекте, только подтверждают ранее, на материалах десяти пунктов сделанные выводы. Вопрос же о возможной местной, ромейской чеканке «варварских» подражаний, в свое время поставленный А.В. Кузой (Куза, 1981) и А.В. Фоминым (Фомин, 1988), поддержанный и своеобразно интерпретированный В.В. Седовым, в настоящее время получает новое, хотя и не противоречащее нашей концепции, звучание (Шинаков, Гоглов, Чубур, 2025), что пока заставляет воздержаться от привлечения данных материалов.

Проведение координации рубежей археологически выраженных социально-политических общностей разного таксономического уровня с физико-географическими регионами разного типа помогло конкретизировать и прохождение этнокультурных и более поздних политико-административных границ внутри региона как Среднего Подесенья (Шинаков, 19906; Гурьянов, Шинаков, 1994; Шинаков, Гурьянов, 1994; Чубур, Гурьянов, 2020), так и отчасти всего Юго-Востока Руси (Шинаков, 1991а; 1996). На основании этих данных, а также продолжавшихся полевых исследований на разных «краях» предполагаемой общности, от Гомеля до Воронежа и от Путивля до Тулы, проводимых региональными археологами, выявлявшими все новые подтверждения ее существования, предприняты первые попытки создания ее карты. Связано это было с первым монографическим обобщением наших работ по ромейской культуре (на период до 1994 г.) и подготовкой во второй половине 90-х гг. XX в. докторской диссертации по образованию Древнерусского государства и основанной на ней монографии. Создаются аналогичные карты Юго-Востока и другими исследователями, в частности В.В. Енуковым. Параллельно, также на рубеже XX и XXI вв., стали появляться первые обобщающие работы комплексного археолого-исторического характера по отдельным микрорегионам ромейской культуры — Курскому и Путивльскому Посемью (Щавелев, 2002а; 2002б; Енуков, 2002). Начинает вводиться в научный оборот и самый западный ее «анклав» — Гомельское Посожье, что было важно с точки зрения подтверждения ранее (1980 г.) высказанного нами предположения о «ромейском» происхождении радимичей. Кроме того, в этой связи снимается собственное же возражение В.В. Внукова о невозможности проникновения славянского (в том числе роменско-боршевского) компонента культуры смоленских кривичей прямо с юга, из радимичского Посожья (Енуков, 1990. С. 172).

К концу XX в. к древнерусскому материалу достаточно широко стали применять положения и понятийный аппарат политической антропологии. В отношении волынцево-роменского объединения с центром в Битице, где наряду с местной властью находились и хазарские представители — тудуны, В.В. Приймак еще в 1994 г. использовал типично

политико-антропологический термин «сложное вождество» (Приймак, 1994. С. 26). Включившись в процесс, автор этой книги охарактеризовал ранее обозначенную им позднероменскую «государственность» как «протогосударство» скорее территориально-политического, чем этнокультурно-религиозного характера, типа «конфедерации вождеств» во главе с военно-ранговой иерархией (Шинаков, 2002а. С. 129, 132). В состав этого объединения входили общности меньшего уровня, названные «союзами племен», «этнопотестарными племенами», «племенными княжествами-вождествами», среди которых находились и пред городские центры, связанные не только с административно-культовыми и оборонительными, но и внешнеторговыми функциями (агломерация «Ван-тит») (Там же. С. 141, 143). В качестве образца такой общности меньшего уровня можно привести уже упомянутое «Посемье», а также предположительное, в научно-популярной работе обозначенное нами Трубчевско-Кветуньское «княжество» северян (Шинаков, 1995а).

Усилившийся в конце нулевых — начале 10-х гг. XXI в. поток находок «престижных» украшений правящей иерархии, однотипных для всех частей возглавляемой ею общности, а также монетных кладов и местонахождений местной системы (с обрезанными в кружок саманидскими дирхемами и «варварскими» подражаниями им) позволяет уточнить границы и внутреннюю структуру этого потестарно-политического объединения (Шинаков, 2017; Шинаков, Григорьев, 2017; Шинаков, Чубур, 2022). Проводится углубленное, иногда с применением статистико-комбинаторных методов, изучение материалов раскопок таких ключевых пунктов X в., как Кветунь (Поляков, Шинаков, 2012).

Общность середины X в., периода ее расцвета, состояла из трех частей:

Первая часть. Юго-восточная и центральная часть роменско-боршевской культуры, от правобережья Десны выше Новгорода-Северского до Пеклино и впадения в Десну Ветьмы и Белизны (выше которых идет уже кривичский ареал) до участка Дона в районе Титчихи — Боршево и верхних притоков Северского Донца в районе клада юго-восточной системы у с. Безлюдово и Донецкого городища, за которыми начинаются степи. Общий поперечник этой обширной территории, даже за вычетом ее северо-востока — междуречья Оки и Дона (вдоль Упы), разоренной русами еще в 10-х гг.

X в. (Григорьев, 20056. С. 164), 500–600 км по разным направлениям. На юге и востоке ее границы совпадают со славянским расселением, еще включая и остатки салтовского алано-болгарского населения прилегающих степей (Шинаков, Чубур, 2021).

Крепости здесь были, причем именно в середине X в. в некоторых из них (иногда даже каменными конструкциями) усиливаются укрепления (Горналь, Ницаха, Каменное, Донец), но они были направлены на самостоятельную защиту от печенегов и, возможно, русов, проходивших на Восток донским путем. Четкой же границы со степью, естественно, нет — население и крепости располагаются в лесных «островках», у переправ через реки.

Северо-восточная граница общности, с учетом пересмотра даты гибели Супрут, — самая неопределенная: судя по монетам и украшениям, она проходит от верховий Снови на верховья Оки (до устья Зуши), далее — через левобережные лесные массивы долины Десны к северу от Снежети — к низовьям р. Болва и Брянскому ополью. Границей здесь служили временно запустевшие и оставшиеся без власти земли к югу от среднего течения Оки, разорявшиеся в два приема: в самом конце IX в. (Железницкий клад 878–879 гг.) — возможно, походы Олега или первый поход русов на Каспий (между 864 и 884 гг.) (Коновалова, 1997. С. 23), и, как уже говорилось, в 10-х гг. X в. (Супруты) (Григорьев, 20056. С. 163–165), что связано с походом 912–913 гг. (Коновалова, 1997. С. 26) или 909–910 гг. (Новосельцев, 1997. С. 53). Западная граница абсолютно четкая, «демаркированная» характером размещения поселений (роменских и раннерусских), этнокультурно определяющими украшениями, монетными кладами двух разных систем.

Частью общности к западу от Десны являлась полоса плотно заселенных ополий, протянувшаяся на 130 км с юга на север: Вара-Судостьское, Трубчевское, Брянское. Естественной же западной их границей служили непроходимые даже сейчас Рамасухские леса в междуречье Десны и Судости (на севере которых обнаружен Мал финский клад), на юге, правда, «разорванные» Погарским предопольем. Здесь естественных рубежей между роменским Трубчевским опольем и Стародубским опольем уже «Русской земли» не было, но существовала небольшая незаселенная зона между ними. Вдоль Десны, в княжеских и боярских селах XI–XII вв., обнаружена непрерывная «цепочка» находок постсеверянских лучевых височных колец группы V, из пяти пунктов от Кветуни до Староселья в центре Брянского ополья, на Гасоме. От Брянска «цепочка» разветвляется — на север, на Болву, и на запад, до границ ополья (Вщиж, Пеклино), и еще дальше на кривичскую «границу» по Ветьме (Шинаков, Пискунов, 2012). От Трубчевска прослеживается также культурное движение прямо на запад, под Стародуб, где обнаружено «гибридное» северянско-радимичское лучевое кольцо (Левенка). Встречаются в этой зоне (Кветунь, Пушкари, Опахань, Пеклино) и чисто вятичские древности, и радимичские артефакты (Батагово, Брянск, Вщиж), что для этнокультурного пограничья естественно. Границу от Новгорода-Северского до Путивльского региона можно очертить лишь предположительно, что было сделано раньше (1990 и 1993 гг.) А.В. Григорьевым. Клад обрезанных в кружок дирхемов у села Лухтовка (932 г.) еще раз подтверждает сделанные им выводы о прохождении русско-северянской границы по болотистому устью и пойме Сейма, и далее к северу — по долине левого берега Десны. «Волость» Рыльска уже однозначно входит в состав позднероменской протогосударственной общности: здесь есть и характерные украшения, и клады юго-восточной системы. Как в этом микрорегионе, так и к северу от него, в собственно Среднем Подесенье, по обоим берегам Десны, есть и подражания, в основном — булгарские (клад в лесничестве «Красный двор» на р. Нерусса — свыше 100 штук, а также Радогощь на Неруссе, Староселье, Вщиж).

Указанная основная (северянская) часть территории гипотетичной протогосударственной общности представляла собой, скорее всего, конфедерацию этнопотестарных образований — «вождеств» разных типов и уровней. Вся эта территория поперечником примерно от 300 до 360 км (около 100 000 км²) не имела сплошного заселения. Населенные участки в лесостепи — лесные массивы (кроме окрестностей Курска), в лесной зоне участки более открытых лесостепных почв и растительности (ополья, предополья, их аналоги — «степки») чередовались со слабозаселенными либо пустыми участками «чистых» степей на востоке и «чистых» лесов на западе (Шинаков, 1996). В итоге, за исключением более равномерно заселенной полосы ополий на правобережье Десны с несколькими крупными центрами (главный — Кветунь), на всей остальной территории выделяются пять групп концентрации памятников, разделенных лесами или степными участками (неясен вопрос о принадлежности Путивля), которые могут соответствовать каким-то локальным образованиям, и особая зона их размещения — «гнездами» — на так называемых «Восточных территориях» по Ворскле и Пселу (Шинаков, 1991а; 2005).

Наиболее ранние монетные клады «местной» системы (928–936 гг., максимум — 940 г. по младшей монете) найдены во всех ГКП, но только Деснинского левобережья, от Боршева на Дону до Лухтовки в устье Сейма, причем, кроме небольших местонахождений в Курске и самом Боршево, клады обнаружены не в центре ГКП, а на ее пограничье с лесными массивами, болотами или степями, часто — в труднодоступных «потайных» местах, но при этом на путях, связывающих заселенные участки. Образование накоплений монет на Деснинском левобережье именно в 30-х гг. X в. было, во-первых, «вызвано принудительной задержкой монет в местном обращении» в целом по Руси (Фомин, 19826. С. 10), во-вторых, имело и региональные причины. Юго-Восток имел свои каналы связи и с Каганатом, и с Волжской Булгарией, но до поры до времени его элита не рисковала пользоваться ими открыто, дабы задерживать у себя и накапливать серебро, возможно готовясь выпустить его в обращение единовременно, в том числе уже и по «собственным» номиналам. В этой связи вполне закономерно, что клад с самым старым дирхемом, обрезанным в кружок, был обнаружен в регионе «Вантит» на Дону (Боршевский клад с младшей монетой 928 г. (Колода, Лебедев, Енуков, 2014. С. 26), а то и 923 г., см.: Зайцев, 1991. С. ПО), связанном напрямую как с Хазарией, так и Волжской Булгарией. В то же время аналогичные «запасы» были почти одновременно сделаны и на крайних западных рубежах тогдашнего Посеймского региона северян (Береза–2, «Красный двор», Лухтовка). В кладе из лесничества «Красный двор», в частности, большое количество практически не потертых монет относилось к очень узкому периоду чеканки: конец 20-х — начало 30-х гг. X в. (плюс чуть более ранние булгарские подражания) (датировка В.С. Кулешова и С.А. Гоглова, за что выражаю им свою благодарность). Правда, они еще не обрезаны в кружок и, возможно, принадлежали представителю не местной, а киевской «наместнической» элиты, погибшему или бежавшему во время последующих событий. Время пустить их в оборот наступило, по-видимому, в 40-х гг., в период кризиса и, вероятно, частичного распада Руси, временного восстановления хазарского (или установления булгарского) если не протектората, то влияния на Юго-Востоке, зафиксированного в «Документе Шехтера» и письме царя Иосифа. Кроме того, дальше по времени продлевается и булгарское влияние — в Березовском кладе; правда, в первом, чуть более позднем, встречены монеты и булгарской чеканки (Кропоткин, 1986. С. 44).

Кладов и местонахождений первого периода в целом зафиксировано пока шесть (Боршево, Курск, Ратское, Береза–2, Лухтовка, «Красный двор»), если не считать находок подражаний дирхемам, которые, как считается, были чеканены до 940 г. (Колода, Лебедев, Енуков, 2014. С. 28), в частности, в Безлюдовском кладе, где младшая оригинальная монета датируется 936 г., но, кроме того, содержащем много не имеющих даты чеканки подражаний. В крупных кладах сохранилась та часть монет, которая в обращение так и не попала: то ли составляла в итоге «забытый» банковский резерв, то ли по случайным обстоятельствам не достигла места применения и «выпала» по дороге. Так, 3500 практически новеньких монет и подражаний им так и осталось лежать в раннекруговом постволынцевском горшке с ручками для привешивания или удобства перемещения. Судя по месту находки клада (в лесничестве «Красный двор» — в пойме р. Нерусса между устьями Сева и Усожи), его могли транспортировать от Севска в роменские поселения на правобережье Десны, от Кветуни до Вщижа, куда монеты новой чеканки, за исключением единичных подражаний, в тот период так и не попали. Первые дирхемы, обрезанные в кружок, датируются здесь уже другим периодом — во 2-м Бобрикском кладе, обнаруженном уже на границе земли северян с «Русской землей» и содержащем в основном монеты «общерусской» системы, но включавшем также несколько обрезанных в кружок дирхемов и подражаний; младшая монета относится к 952 г., то есть к середине предположительного расцвета позднероменского протогосударства (хотя и не на его территории). В этот период его представители начинают заселять бассейны Ипути и Беседи, где также появляются клады с младшими монетами 50-х гг. (Великоудебное, или Гордеевский клад) (Грачев, Лебедев, 2014). Это — будущая «земля радимичей», известная по захоронениям конца X — начала XII в.

Земля радимичей и есть вторая часть территории «протогосударства» — так называемые «выселки» из ромейской культуры. Достоверно это — та часть земель этнокультурных радимичей конца X–XI в., которая находится между «коренным» роменским ареалом и его гомельским анклавом. Ядро этих земель расположено в междуречье Ипути и Беседи, заходя, собственно, на восточный берег первой и западный — второй. На севере эта территория маркируется Стародединским кладом юго-восточной системы на р. Осетр — притоке Сожа, на юге — Безымянным Новозыбковским, расстояние между которыми около 150 км. Есть внутри этой зоны и иные находки монет юго-восточной системы. Но западнее, в районе Гомия (Гомеля), уже присутствуют клады общерусской системы, а южнее, у границ «Сновской тысячи» — аналогичное местонахождение в кургане у с. Митьковка вместе с фельсами, сребрениками Владимира I и ранними радимичскими височными кольцами группы III. Восточнее, в Стародубской волости, таких «общерусских» кладов уже несколько, и все они датируются по младшей монете либо 50-ми, либо 80-ми гг. X в. В итоге в южной своей части этот «язык» юго-восточной общности имеет ширину максимум 70 км (между волостями Гомия и Стародуба). На севере от западных границ еще «ромейского» Брянского ополья до Стародединского клада на крайнем северо-западе общности — около 85 км. Территория этнокультурных радимичей XI–XII вв. здесь разделяется пополам по линии юго-запад — северо-восток, по водоразделу Беседи и Сожа, далеко не доходя до также этнокультурно-«радимичского», но политически всегда «русского» Днепра.

Именно в северо-восточной части этих позднероменских «выселок», а также непосредственно вблизи их восточных границ в междуречье Десны и Ветьмы встречены гибридные радимичско-северянские, радимичско-вятичские и северянско-вятичские варианты лучевых височных колец, а также ранневятичские височные кольца. Они встречены в единичных экземплярах и свидетельствуют, скорее всего, об экспериментах ювелиров, все же завершившихся в XI в. появлением четко этнокультурно привязанных их групп (III и V — лучевых радимичских и северянских, семилопастных вятичских) и одной общей — для вятичей и радимичей (типа «Сельцо» либо «Деснинского типа») (Гурьянов, Шинаков, 2006. С. 79–80). На западных, не входивших в юго-восточное надплеменное объединение землях этнокультурных радимичей таких «гибридов» не встречено.

В археологическом плане изучение восточных радимичей, или западного «языка» юго-восточного объединения, представляет парадокс. При очень хорошей, еще с конца XIX в., изученности курганных древностей здесь нормально не исследовано ни одно синхронное им поселение X — начала XI в., нет артефактов ромейской культуры (в отличие даже от более западного Гомельского региона). Создается впечатление, что в X в. славян здесь еще не было (имеются колочинские материалы) и этот «язык» заселялся с северо-востока представителями нового позднероменского объединения, клады монетной системы которого здесь встречены, причем подгонка монет к ней и даже отливка подражаний иногда производилась на месте (Гордеевский клад, 951–952 гг.). Впрочем, напомним, есть точка зрения, что радимичи создали свой метрический вариант новой системы (Грачев, Лебедев, 2015. С. 72), и тогда Гордеевский клад (между селами Мало— и Великоудебное) маркирует мастерскую по производству средств обращения этой системы. Неподалеку от него, также на юго-востоке земли радимичей, обнаружено еще два клада и одно местонахождение, содержавшие обрезанные в кружок дирхемы, правда датирующиеся не периодом расцвета северянско-радимичской общности, но ее гибели — 70–80-ми гг. X в. (клады у с. Ивановка, Лотаки и Безымянный (Новозыбковский), а также недатированный пока обрезанный саманидский дирхем из с. Верхичи весом 2,41 г). Клады накапливались с обеих сторон русско-радимичской границы во второй период действия «своей» метрической системы (в 50-х гг. — начале 80-х гг.) не столько из-за воздействия военного фактора, сколько потому, что это были конечные пункты их проникновения, ибо «особенно активно клады выпадают в узловых и конечных пунктах движения монетного потока благодаря скоплению значительного количества серебра» (Фомин, 19886. С. 80). В земли радимичей дирхемы могли проникать как с юга, из «Сновской тысячи» «Русской земли», однако попадая туда все же через северянское Посемье (Фомин, 19886. С. 76–77), так и прямо с востока, через Севск — Кветунь — Бобрик — Стародуб, пересекая поперек клин «Русской земли» (что было возможно только во время мирных с ней отношений). Третий вариант все время проходит только по территории северянско-радиминского «протогосударства», минуя Русь вообще: от Севска на север по одному из северянских берегов Десны до Брянского ополья, далее по «коридору» между Десной и р. Крупец (на ней был найден Малфинский клад с дирхемами, лучевыми кольцами и слитками-гривнами) (Шинаков, Зайцев, 1993), или лесами севернее Десны — в землю радимичей.

Между коренными роменскими землями — северянским ядром юго-восточного объединения и западными радимичскими «выселками» — проходил вытянутый на север вдоль рек Снов, Вабля и Судость «язык» «Русской земли» X в., по которому проходил путь «Большого полюдья» (Шинаков, 1986; 19906). Ширина «языка» на юге, в районе Стародуба, маркируется скоплением разнотипных кладов сразу к западу и востоку от Стародубского ополья. На западе граница двух их типов проходит к востоку от Новозыбкова, через внеплеменное торгово-ремесленное поселение (или ОТРП) у села Рябцево, на востоке — между «русской» агломерацией Бобрик — Синин (во 2-м Бобрикском кладе, закопанном примерно в середине X в., при абсолютном преобладании монет «общерусской» системы[163], встречено восемь обрезанных в кружок подражаний из 123 экземпляров) (Калинин, Молчанов, 1998. С. 64–65). Ширина разрыва между двумя частями юго-восточного объединения здесь превышает 80 км, так как на востоке к нему точно относится только Трубчевское и Вара-Судостьское ополья, а Погарское пред ополье между ними и Стародубским опольем представляет собой широкую пограничную зону. Крепости в Левенке и «Синине Мосте», сопровождаемые русско-скандинавскими дружинными древностями, говорят об этом регионе (Стародубском ополье) как о своеобразном «укрепрайоне», северо-восточном форпосте «Русской земли». К северу «станы» русов проходят вдоль Судости по Присудостьскому ополью, смешиваясь кое-где и с роменским населением, с выходом на Десну чуть западнее Вщижа. В последнем раскопки 2014 г. (автор книги и В.Н. Гурьянов) выявили остатки позднероменских укреплений X в.; также в его окрестностях были зафиксированы лучевые височные кольца, а на самом городище встречен обломок подражания саманидскому дирхему, обрезанному в кружок. В любом случае в верховьях Судости, на ее водоразделе с Десной и ее притоком Гасомой на западе Брянского ополья перекрещивались путь «Большого полюдья» русов и узкая (от 15 до 35 км) полоса, соединяющая две части территории юго-восточного объединения. Ширина ее не могла быть большой, однако в случае необходимости можно было обойти ее севернее, с Болвы на Ветьму, через долинно-зандровые леса, Русью явно не контролировавшиеся (лучевые и «гибридные» кольца найдены и на Ветьме, и на ее междуречье с Десной).

В любом случае в конце правления Игоря, при Ольге и Святославе, да и Ярополке, Руси было не до этих земель. Для понимания последующих событий (в частности, времени присоединения Русью соединительного «коридора» и Брянского ополья в целом), а также просто ширины «коридора» от Десны на юг, важны точная датировка и метрический состав дирхемов, а также тип лучевых колец и гривен-слитков Малфинского клада, найденного в 35 км к югу от Десны на вщижском участке ее течения. Судя по сочетанию дирхемов, лучевых колец и гривен-слитков, он может датироваться концом X в., однако здесь важна большая точность, но клад известен только по краткому описанию, и вряд ли эта ситуация изменится.

Привески с тератологической («чудовищной») семантикой, имеющие скандинавское происхождение, но далеко не всегда скандинавского производства, — один из археологогеральдических индикаторов потестарных процессов на территории Юго-Востока Руси в IX–XI вв. Привески данной группы указывали на рангово-статусное положение их владельцев. Ряд находок, датируемых X в., оконтуривает территорию северянско-вятичско-радимичского предгосударственного образования, указывая на возможные форпосты для будущего покорения этого предгосударства. Особенно много их в северной части «Русской земли» — Стародубском ополье, которое вклинивалось между землями северян и радимичей. Именно здесь встречено максимальное для Юго-Востока число разных типов и вариантов дружинных «должностных знаков» с тератологическими изображениями, а также их поздних дериватов-реплик (Шинаков, Чубур, Пискунов, 2021).

Третья часть территорий, контаминированных с юго-восточным объединением X в., — это зоны появления в XI в. древностей, с этим образованием связанных, но на инородных (не роменских) территориях. Имеются в виду лучевые кольца групп IV и V (по: Шинаков, 1977; 19806), кольца «Деснинского типа» и «гибридные» радимичско-вятичские и северянско — вятичские.

Наибольшая их концентрация в Подмосковье к северу от Оки, что позволило некоторым исследователям (Алексеев, 2001; 2002; Станюкович, 1985) говорить о целенаправленной радимичской колонизации данного региона. Критика этого явно поспешного вывода проводилась неоднократно. Кроме того, это влияние ощущается в рязанском Поочье и владимирских землях вятичей, а также на финно-угорских территориях к северу и востоку от вятичского ареала XI–XII вв. Есть они и в русских пограничных со степью крепостях на Днепре, Суде, Ворскле, в одном случае (Лепляво) — на Днепре, одном поселении с обрезанными в кружок дирхемами.

Появление украшений военно-потестарной элиты юго-восточного образования, насильственно ликвидированного Русью в конце X в., на иных землях — вполне естественное явление в контексте «переселенческой» политики Владимира Святого, о чем уже говорилось многократно, в том числе нами. Нельзя исключить и вариант «самостоятельного» бегства представителей этой элиты на дальние земли в результате тех же процессов и в то же время. По-видимому, эти точки зрения не противоречат, а дополняют друг друга. Кроме того, идея о гомогенном (только вятичском или радимичском) происхождении населения «ближнего» Подмосковья, судя по некоторым тенденциям современной научной историографии, изжила себя. В этой связи весьма уместным оказалось появление в поле зрения исследователей «новых» для Средней Оки кладов дирхемов общерусской системы, но сопровождаемых позднесеверянскими (группы IV) и переходными от них к постсеверянской группе V лучевыми височными кольцами, сделанными, скорее всего, не ранее конца 70-х гг. X в., но не позднее конца этого же века (исследования на эту тему находятся в стадии обработки и публикации).

Попробуем охарактеризовать юго-восточную общность, выявляемую по материалам археологии и нумизматики, в целом.

Признак 1. Общность эта скорее социально-культурная, перенявшая некоторые особенности политической жизни соседей-кочевников (болгар и алан) и бывшего сюзерена — Хазарского каганата, чем взявшая их «Росия», которой вынужденно подчинялась до начала ее кризиса при Игоре. Этноконфессиональный аспект (во всяком случае, на уровне самосознания) вряд ли существен.

Признак 2. Общность эта явно окказиональная, возникшая и по времени, и по территории благодаря стечению обстоятельств. Поводом стал кризис — практически распад «Росии» в 941–945 гг., который, по НПЛ, начался вообще в 920 г., а по данным «Документа Шехтера» был также связан с поражением сначала от хазар и только потом — от византийцев. Однако признаки кризиса (во всяком случае, в торгово-финансовой сфере) начались раньше: первые обрезанные в кружок дирхемы новой системы датируются концом 920-х гг. и связаны, возможно, с неудачным походом русов на Каспий в 912 г. и временным перекрытием хазарами потока серебра. Закат относительной независимости общности наступает в начале новой консолидации Руси в конце правления Ярополка с захвата крепостей на верхнем Пселе, на пути Киев — Болгар в конце 70-х гг. X в., затем в начале киевского правления Владимира (вятичи и радимичи). «Пробный» поход Святослава на вятичей (964 г.) последствий не имел, и он никак не отражен кладами на данных территориях. Скорее всего, первый решительный удар по ядру этого протогосударственного образования нанесли после 977 г. дружины Ярополка, окрыленные захватом Древлянского княжества Олега II Святославича и Новгорода Великого, без боя покинутого Владимиром Святославичем. После разгрома Хазарин Святославом протогосударственное образование Юго-Востока поневоле вынуждено было начать трансформироваться в независимое предгосударство, а то и раннее государство, чего допустить было нельзя. Разгром был единовременным и полным, о чем свидетельствуют многочисленные и практически синхронные клады Посемья от Шпилевки до Воробьевки. Разбитая Ярополком (его «благие» для Руси деяния по известной причине не могли попасть в летопись) военная элита северян могла бежать на север, на Среднюю Оку, то есть на земли, еще не подвластные ни Ярополку, ни Владимиру Новгородскому, либо еще дальше на север, под защиту последнего (кольцо группы IV в одной из кремаций 2-го Пекуновского могильника (Крева) на верхней Волге, по данным археологии). Завоевание же северо-западных регионов северянской земли на Средней Десне (Севск — Трубчевск) было завершено на рубеже X–XI вв. уже самим Владимиром (Шинаков, 1995а. Ч. II). О покорении им (точнее, его воеводой Волчьим Хвостом) после сражения на р. Пищане (Песчане) в 984 г. радимичей прямо пишет летопись (ПСРЛ. Т. 2. Л. 33). Судя по кладам по обе стороны русско-радимичской границы или даже прямо на ней (Ивановка — Лотаки), и самому позднему из них — Стародединскому — на крайнем севере земли радимичей, завоевание войсками Владимира их независимой восточной части началось с юго-востока (от Стародуба) или юго-запада (от Гомия) и продлилось до 90-х гг., а какую часть «заратившихся» вятичей пришлось «допокорять» в 982 г. — неизвестно из летописи. Многочисленные клады этого периода на Средней Оке, сопровождаемые в том числе лучевыми кольцами групп III, IV и V, лишь подтверждают, но не позволяют произвести выбор этих дат. Наступление на вятичей, как на северян и радимичей, могло вестись из нескольких центров Руси — Брянска, Мурома, а также с южной окраины земли вятичей — из уже покоренного северянского Посемья (о последнем говорит пока не изданный клад, возможно, включающий дирхемы «северянской» системы, с кольцами группы IV на правом притоке верховий Оки — р. Зуше). Впрочем, затронуть этот микрорегион русские дружины могли и при их движении в вятичское Поочье из Брянского Подесенья. Что касается Мурома, то этот путь, представляясь излишне длинным и обходным, имел то преимущество, что сразу отрезал вятичей от их возможных союзников в Волжской Булгарии, войну с которой Владимир начал в 985 г., покорив вятичей и радимичей.

Значит, саму возможность существования этой общности предоставило временное ослабление Руси («Росии»), затем — Хазарии, а также их противоборство и равновесие сил в середине и начале второй половины X в. Территория находилась между крупными магистралями (Днепр, Средняя Ока, Нижняя Десна) и центрами (Смоленск, Чернигов, Муром, возможно, Путивль и Гомель), контролировавшимися Русью.

Признак 3. Общность эта была явно «открытая», как по принципу отсутствия четких границ на юге, востоке и севере, так и потому, что такие этнокультурные образования, как радимичи и вятичи, входили в нее лишь частично.

Признак 4. Ни письменных, ни археологических данных о путях формирования указанной общности нет. Нумизматика говорит об изначальном формировании особой денежновесовой системы и возможной поддержке Хазарского каганата, возможно — и Волжской Булгарии. Толчком могло стать «показательное» разорение русами земель южных вятичей, через которые проходил один из вариантов «Восточного пути», конкурировавший с оседланным русами «Волжским». Что касается способов ликвидации общности, они известны и по письменным, и по археологическим источникам. Это и пожары на городищах, и датирующие их клады местной монетной системы, и скандинавские предметы вооружения на склонах и в слое городищ, а также дружинные захоронения и поля битв с оставленным на них оружием (Шинаков 1994; 1995а). А затем — добровольное и насильственное переселение части населения в другие регионы и временное запустение своих земель, особенно ощутимое в середине XI в., когда Ярослав Мудрый после смерти Мстислава Черниговского в 1036 г. расправился с поддержавшими последнего в 1024 г. северянами на Сейме и Десне.

Признак 5. Связывали эту общность культурно-политические и идеологические, возможно, и династические контакты элит составлявших ее этнопотестарных образований. Кроме единой культуры «верхов» (скорее всего, военно-иерархического характера, как и у алано-болгар), формировалась и единая денежно-весовая система на «куфической» (саманидской или, возможно, булгарской, но, вероятно, не хазарской) основе, вплоть до отдельных попыток (как предположил в свое время А.В. Куза, см.: Куза, 1981. С. 38) чеканки своих монет-подражаний. Следы собственного монетного «производства», правда, не собственно чеканки, а обрезки монет и переливания полученных кольцевых обрезков в слитки с помощью бронзового литника с восемью отводами, были обнаружены в Гордеевском кладе у с. Великоудебное (Грачев, Лебедев, 2015. С. 65). Поддержание этой системы входило в функции правившей элиты, занимавшейся не только войной, но и торговлей. Хотя важнейший путь с Балтики на Восток через Оку и Дон (Григорьев, 20056. С. 146–153) был нарушен русскими дружинниками еще до создания общности, через нее все еще проходило несколько вариантов пути с Дона (в районе «Ван-тита» и Северского Донца на Сейм и Псел, далее — на Десну, через Свапу и Сев). С Десны монетное серебро могло поступать как на северо-запад, к Смоленску (через Вщиж), так и на юго-запад, к Чернигову (через Бобрик — Стародуб).

Функционировал и транзитный путь Киев — Булгар, проходивший по коридору между Сеймом и Пселом на тот же «Вантит» (Моця, Халиков, 1997; Леонтьев, Носов, 2012. С. 386, рис. 386; Енуков, Щавелев, 1996; Щавелев, 2001). Все эти пути, как местные, так и традиционные, поставляли основной избыточный продукт и предметы престижного потребления, необходимые для нормального функционирования правящей верхушки. Некоторые клады («Красный двор» — 3500 монет, Береза–1 — 1500, Безлюдовский клад — не менее 1100 дирхемов и подражаний) говорят о ее богатствах. Было ли единое руководство (и какое), единая столица — вопрос пока открытый. Скорее всего, до этого не дошло, жизнь одного поколения — срок небольшой. Вероятно, были отдельные местные князья и воеводы, вроде летописного Претича (не факт, что северянского) или легендарного Хала (Шинаков, Гурьянов, 1994. С. 260). Было ли что-либо подобное дани — вопрос тоже пока открытый. Если вопрос о дани в основном зависел от степени суверенитета или зависимости от Руси или Хазарии, то на роль столицы исходя из географической логики (центр общности, степень удаленности как от Степи, так и границ Руси) наиболее подходит какой-либо из комплексов Рыльской группы концентрации памятников, которая находилась, при своей относительной «защищенности», в то же время на перекрестке важнейших путей как внутри общности, так и связывающих ее со Степью, с одной стороны, и с Русью — с другой. Кстати, именно здесь и найдены крупные клады дирхемов «местной» монетной системы, причем периода создания и расцвета общности, а не ее гибели.

Признак 6. О самоидентификации общности данных нет. Понятно, что для отдельных ее частей могли играть роль ее «племенные» (в основном сакральные) варианты. О более высоком уровне групп «вождеств» вятичей и радимичей косвенно свидетельствуют генеалогические легенды об общем прародителе-первопоселенце. Есть весьма косвенные археологические данные об общих тотемах — прародителях или покровителях «племенных» объединений: волке (как у тюрок) у северян и туре у радимичей. Также не исключено и зарождение объединяющего военную элиту «дружинного» эпоса, перенятого у своих степных соседей. Конечно, определенный свет на внешнее осознание единства трех летописных «языков» дает ставшая уже общим местом цитата из ПВЛ «Радимичи и Вятичи и Северо один обычай имяху» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 6 об.). Однако с учетом предшествующего рассказа (о древлянах) и последующего (о брачных обычаях и погребальных обрядах, а также о сходстве с кривичами) не ясно, имеются ли в виду обычаи и обряды, религия («поганые») либо «закон» в понимании обычного права, в том числе семейного. Впрочем, возможно, самоидентификации способствовали описанные в летописи «игрища, плясанья и бесовские песни» (Там же). Во всяком случае, такая одинаково отрицательная характеристика трех этих общностей говорит об их единстве и в то же время враждебности Киеву в глазах летописца.