Три первых упоминания русов (росов) конца 30-х — начала 40-х гг. IX в.

Первые достоверные упоминания «русов» (в арабской транскрипции) или «росов» (в греческой) относятся к концу 30-х — началу 40-х гг. IX в. Это «Вертинские анналы» франкской империи Каролингов (автор — Пруденций), с включенными в них выдержками из письма византийского василевса Феофила (838–839), «Книга стран» арабского ученого ал-Йа’куби, в которой русы упоминаются под 843–844 гг., а также «Житие Георгия Амастридского» дьякона Игнатия, где описан набег росов на византийский город Амастриду. Точная дата последнего события дискуссионна, по нашему мнению, это конец 842 — начало 843 г. (обоснование этой даты мы изложим ниже).

Существуют, конечно, косвенные свидетельства и о более раннем присутствии новгородцев (князя Бравлина) в Крыму в конце VIII — начале IX в. и какого-то мифического народа, название которого схоже с этнонимом «рос», среди народов Кавказа. Это — «Житие Стефана Сурожского» и произведение анонимного сирийского автора («Псевдо-Захарии») середины VI в. Однако «Житие Стефана Сурожского», при всей его привлекательности в плане удревнения более чем на полстолетия начала функционирования пути «из варяг в греки» и наличия самостоятельной, славянской, княжеской власти в Новгороде, имеет, к сожалению, не историко-фактологическое, а морально-назидательное значение. Что касается сообщения анонимной сирийской хроники VI в., то оно носит явно легендарный характер, стоит лишь вчитаться в контекст описания народа «еросов»: «Дальше от них обитают карлики и собакоподобные люди. На северо-запад от них живут амазонки — женщины с одной грудью… рядом с ними живущий народ еросы, мужчины которых имеют большие и длинные конечности. У них нет оружия, и кони не могут носить их из-за (такой) величины их конечностей. Дальше на северо-восток есть еще три черных народа (племени)…» (Пигулевская, 1941. С. 165–166).

Рассмотрим последовательно достоверные сообщения. В «Вертинских анналах» аббата Пруденция явственно выделяются два слоя сведений. Одни сведения почерпнуты из сопроводительного письма василевса Феофила византийскому посольству ко двору императора франков Людовика Благочестивого в Ингельгейме и являются, собственно, кратким пересказом этого письма. Второй слой сведений базируется на личных наблюдениях Пруденция, связанных с пребыванием росов в Ингельгейме. Кроме того, сюда можно добавить не упомянутые в «Вертинских анналах», но реконструируемые по иным источникам последующие за пребыванием византийского посольства при франкском дворе события.

«С ними он прислал еще неких [людей], что они, то есть народ (gens) их, называются рос (Rhos) и что король (тех) их, именуемый хаканом (chacanus), направил их к нему, как они уверяли, ради дружбы. В упомянутом послании он просил, чтобы по милости императора и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться, так как путь, которым они прибыли к нему в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не желал, чтобы они возвращались этим путем, дабы не подвергались при случае какой-либо опасности» (Древняя Русь, 2010. С. 20).

Судя по тональности и контексту письма Феофила (в передаче Пруденция), росы появляются в Константинополе впервые (но при этом греки как-то понимают их речь), и здесь полностью верят в их дружественные намерения, как и в то, что они народ миролюбивый (боятся «варваров»). Кроме того, не исключено, что они прибыли по суше, так как в противном случае им ни к чему было бояться «варваров». И прибыли они не из Европы, во всяком случае, не через занимавшую весь ее запад и центр империю Каролингов. Что касается наименования «хакан» (не ясно, титула или имени), то оно имеет столь обширную историографию, что привести даже выборочный ее обзор в столь небольшом разделе нашей книги не представляется возможным[121]; не ставя своей целью новое исследование этой темы, позволим себе присоединиться к точке зрения И.Х. Гарипзанова (Garipza-nov, 2006. Р. 11) о том, что речь идет не о титуле, а о собственном имени «рекса» росов — Хакон. Двойной перевод — с того языка, на котором говорили посланцы «хакана» росов с Феофилом или его чиновниками, на греческий, а затем и на латынь — вполне мог привести к замене одной гласной. Тем более что скандинавское имя Хакон вряд ли было знакомо византийцам (но не франкам!) в начале IX в., но вот хазарский (до этого аварский) титул «хакан» был известен хорошо.

Второй аспект, на который обращали внимание исследователи, — это кто те «варвары», из-за которых росы не хотели возвращаться тем путем, которым они прибыли в Константинополь, и взаимоотношения этих «варваров» с Хазарским каганатом. Обычно называют венгров, и дату их прихода на Днепр, по которому проходил путь росов, относят чаще всего к 838 г. Однако, во-первых, время прихода венгров на их третью родину — Ателькузу на Днепре — не определяется однозначно, и, в частности, 838–839 гг. называются именно в связи с сообщением «Вертинских анналов», а не по иной причине. Во-вторых, если росы путешествовали, что наиболее вероятно, исходя из их характеристик у восточных авторов, на кораблях (хотя не исключен и сухопутный вариант), то разрозненные орды кочевников на берегах полноводного Днепра (кроме порогов) вряд ли могли существенно угрожать этим кораблям. Из всего этого следует вывод: причина возврата росов через франкскую империю — иная, чем страх перед кочевниками. Было ли это желание самих росов или василевса ромеев — вопрос другой, из цитированного в «Вертинских анналах» письма Феофила это не прояснено. Если инициатива исходила от росов, то им по какой-то причине явно хотелось посетить по дороге домой империю Каролингов. По какой именно, ответ отчасти дает вторая часть информации Пруденция, «добывания» которой он был свидетелем.

«Тщательно расследовав [цель] их прибытия, император (Людовик) узнал, что они из народа свеев (Sueeones), и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся дополнительно выяснить, явились ли они с честными намерениями или нет. Об этом он через упомянутых послов, а также через собственное послание не замедлил сообщить Феофилу, равно как и о том, что из любви к нему принял их ласково… что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить» (Древняя Русь. С. 20–21). И хотя на фризское побережье империи Каролингов нападали не свей, а датчане, но как раз в 837 г. в Дании нашел убежище изгнанный своими подданными конунг свеев Анунд, который со своей дружиной мог участвовать в том же году в датском набеге на Фризию (Duczko, Ruswikingow, 2007. S. 47). Именно это могло вызвать подозрения Людовика по отношению к свеям, которыми в этническом плане оказались посланцы «хакана росов».

В пользу такого предположения Людовика Благочестивого (или его советников) косвенно свидетельствуют два факта. Первое — нападение росов на византийское побережье Малой Азии, состоявшееся в конце правления Феофила или сразу после его смерти (конец 842 — начало 843 г.). Второе — это то, что враждебные в 838 г. византийцам болгары свободно пропустили потенциальных «друзей» империи в Константинополь вдоль своего побережья, начинавшегося от устья Дуная, а то и Днепра, так как, по мнению некоторых болгарских историков, северо-восточная граница Болгарии была установлена по Днепру еще в 824 г. ханом Омуртагом (Андреев, 1994. С. 38). Вряд ли росам удалось бы это сделать без антивизантийского сговора с болгарским ханом Пресианом или его главнокомандующим кавханом Исбулом (Там же. С. 46), заинтересованными в нейтрализации Византии, в том числе, возможно, и с помощью росов.

Версия о возможном тайном договоре с болгарами, предварявшем визит росов в Константинополь, также объясняет, на каком языке росы общались как с болгарами, так и с греками, — на славянском, благо что тогда все славянские языки были гораздо ближе друг к другу, чем сейчас. То, что росы могли говорить на славянском языке, не обязательно означает, что они были славянами. По данным восточных источников, «русы» середины IX в. находились в постоянном контакте со славянами («ас-сакалиба»), и последние даже служили для них переводчиками в странах ислама. В.В. Седов, впрочем, считает, что ситуация была обратной: «свей» из посольства росов служили славянскому Русскому каганату на юге Восточной Европы и потому знали славянский язык. Кроме того, по его мнению, в состав посольства входили и славяне, но они не поехали в Ингельгейм, а вернулись из Константинополя обратно в Русский каганат. Скандинавы же побоялись гнева кагана, так как переговоры с Феофилом об антихазарском союзе не удались, и решили вернуться в Скандинавию через Западную Европу (Седов, 1999. С. 57–59).

Не исключен, заметим, и хазарский вариант языкового общения, так как хазарский язык был близок к тюрко-болгарскому и понятен грекам. Все это, кстати, объясняет и хазарскую титулатуру (если это все же титул, а не имя) «короля» росов (по мнению В.Я. Петрухина, росы вообще были «подданными хазарского кагана, союзника Византии», см.: Петрухин, 2013. С. 116), а П. Голдин считает, что росы организовали «совместную» с хазарами «миссию» в Византию «с просьбой о помощи» против варваров (Golden, 1982. Р. 96). Однако не исключен и иной вариант: или инициатива возвращения посольства росов через Западную Европу исходила от византийского правительства, или желание росов было активно поддержано или даже санкционировано последним.

На основе комплексного анализа письменных, нумизматических и сфрагистических источников польско-шведский исследователь В. Дучко делает вывод о том, что росы отправились в Ингельгейм отчасти по просьбе или поручению василевса Феофила. Они должны были сопроводить византийских послов на свою родину или в Скандинавию. Судя по находкам именных печатей главы посольства, патрикия Феофана, объектом посещения посольства стала Дания, тем более что там в это время находился и один из шведских конунгов — Анунд (Седов, 1999. С. 52–53), или, по крайней мере, по дороге на родину росов (Garipzanov, 2006; Shepard, 1995). Целью посольства являлось получение Византией помощи от викингов, частью которых, как правильно выяснил Людовик, были росы, против халифата Аббасидов либо Болгарии. Однако, как показали последующие события, помощи этой добиться не удалось; наоборот, флот росов напал на византийские владения. Таким образом, даже если предположить, что В. Дучко прав, то росы согласились на предложение Феофила о посредничестве, преследуя свои («шпионские») цели. Тем не менее почему же Феофил в своем письме не открыл Людовику истинную причину включения росов в состав византийского посольства? В. Дучко оправдывает василевса тем, что тот боялся осложнить этим переговоры с Людовиком, так как «византийцы хорошо знали о многочисленных и разрушительных датских нападениях на побережье Фризии» (Duczko, 2007. S. 47). «Житие Георгия Амастридского», повествующее о событиях, произошедших, по мнению большинства авторов, между 839 и 842 гг., как нам представляется, является следствием «посольства» росов в Константинополь, понимаемого (как и в окружении Людовика Благочестивого) в качестве «шпионской» миссии.

В историографии имеются, впрочем, и более ранние (20-е гг. IX в.), и более поздние датировки событий, соотносимые с походом 860 г. (Аскольда и Дира?), а то и 941 г. (поход Игоря). Ранняя датировка базируется отчасти на чисто источниковедческом анализе, отчасти на том соображении, что «обычно торговые договоры руси с греками для „замирения“ заключались через несколько лет после похода первых на последних» (Mango, 1997. Р. 24). Однако построения С. Манго не считаются безупречными и однозначными, что же касается второго типа аргументов, то в письме Феофила Людовику не содержится и намека на какой-либо предшествующий встрече 838 г. кровавый конфликт или даже просто контакт росов с Византией.

Тем более излишне смелыми представляются предположения о связях монетных кладов на Волге, самый поздний из которых (Углич) датируется 829 г., с маршрутом возвращения русов из Амастридского похода, а его результатом считать «появление на северо-западе современной России государственного образования, объединившего под властью руси [и ее правителя — „кагана“] многочисленные славянские и финно-угорские племена» (Зорин, 2009. С. 118–119).

Поздняя датировка событий также аргументируется и источниковедческим анализом, и соображениями исторической логики. В первом случае по стилистическим и идейным особенностям отрицалось авторство Игнатия (начиная с А. Грегуара, см.: Gregoire, 1952. Р. 280–287) и «Житие» связывалось с более поздними писателями. Те же авторы, что приписывают «Житие» патриарху Фотию (60-е гг. IX в.), также считают, что поход росов на Амастриду до 842 г. был невозможен из-за якобы дружественного характера русско-византийских отношений в это время, отраженных «Вертинскими анналами». Однако дружественное отношение росов к грекам следует только из их собственных слов, которым поверил Феофил, но не поверил (и, как выяснилось, обоснованно) Людовик Благочестивый. Авторство же Игнатия, впервые установленное В.Г. Васильевским (1915 г.), но в 50–70-х гг. XX в. отвергаемое А. Грегуаром и его последователями, затем было обосновано новыми аргументами — и достаточно убедительно (Sevcenko, 1977. Р. 121–127). Если принять эту точку зрения (что мы и делаем), то аргументами ante quern являются смерть василевса Феофила и отмена иконоборчества, так как нападение росов на Амастриду произошло якобы в правление этого императора и при этом не упоминаются надругательства над иконами или уничтожение их. Впрочем, эти два «факта» практически сводятся к одному — к возврату к иконопочитанию самим Феофилом перед своей смертью (20 января 842 г.) (Дашков, 1996. С. 155), так как в описании нападения росов на Амастриду напрямую не говорится, что оно произошло именно при Феофиле; отсюда и упомянутые выше мнения нескольких авторов, что описание этого набега росов является поздней реминисценцией реальных походов росов на Византию 860 г., а то и в 941 г. Однако последние даты в любом случае не могут быть абсолютными в связи с установленным В.Г. Васильевским и позднее подтвержденным авторством диакона Игнатия, умершего вскоре после 845 г. (Древняя Русь, 1999. С. 91).

Тем не менее и дата январь 842 г. как terminus ante quem не является абсолютной, и что касается отсутствия упоминаний в «Житии» о надругательстве над иконами, то они могут скрываться под фразой Игнатия «святыни оскверняются» (Древняя Русь, 2010. С. 130). В то же время и само возвращение иконопочитания в Византии в любом случае связано не с личным (тем более — только предполагаемым) решением Феофила в январе 842 г., а с произошедшим уже после его смерти постановлением церковного собора в Константинополе от 11 марта 843 г. Таким образом, если даже принять отсутствие упоминаний икон в разоряемых росами храмах за истину, то их нападение на Амастриду могло быть и осенью 842 г., и даже ранней весной 843 г.

Но вот дата post quem не может быть понята без контекста сообщения диакона Игнатия и взаимосвязи с событиями 838–839 гг. Сообщение звучит так: «Было нашествие варваров, росов — народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они — этот губительный и на деле, и по имени[122] народ, — начав разорение от Пропонтиды и посетив прочее побережье, достигнул наконец и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол и всякий возраст, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но противу всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их [нечестивые] алтари, беззаконные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого, готового противостоять. Лугам, источникам и деревьям воздается поклонение. Верховный Промысел допускает это, может быть, для того, чтобы умножилось беззаконие, что, как мы знаем из Писания, много раз испытал Израиль» (Древняя Русь, 2010. С. 129–130).

Здесь необходимо обратить внимание на два момента. Первое — описание «ниспровержения святынь» дается слишком патетически обобщающе, чтобы утверждать, что под этими «святынями» не могли подразумеваться в том числе и иконы. Впрочем, это не так важно в связи с тем, что их почитание было официально восстановлено лишь в марте 843 г. Важнее общая тональность описания данного эпизода. Невозможно предположить, что Феофил очень доброжелательно принял «росов» и поверил на слово их утверждениям о мирном и дружественном характере их миссии после тех зверств, которые они совершили в Амастриде. Здесь мы вполне согласны с В. Дучко, предположившим, что посольство 838 г. было связано не столько с торговыми, сколько с пиратско-грабительскими целями русов (Duczko, 2007. S. 43), и состоявшийся не позднее 842–843 гг. поход лишь подтверждает это предположение. Дата эта тем более привлекательна, что падает на период сразу после смерти василевса Феофана, когда империей при малолетнем Михаиле III правила его мать-регентша Феодора, а практически — логофет дрома, бездарный военачальник Феоктист (Дашков, 1996. С. 156–157). Момент был очень удачный для первого набега русов на Византию, хотя еще не на ее столицу (своеобразная «разведка боем»). Выбор указанного времени, кроме смены правителя, мог быть продиктован также тем обстоятельством, что в ходе развязанных Феофилом в 837 г. войн с мусульманами византийский флот был сосредоточен в Эгейском море и у южного побережья Италии (где в 840 г. арабами из Африки был захвачен Тарент и осажден Бари), а в Черном море, на побережье которого и находилась Амастрида, военные суда отсутствовали. В свою очередь, византийцы, потерпев в 837–840 гг. ряд сокрушительных поражений от халифата Аббасидов (среди которых наиболее позорным было взятие арабами 13 августа 838 г. города Аморий — родины предков Феофила из Аморийской династии), искали союзников по всей Европе.

Кроме гипотетического Каганата росов и Дании, это были вполне реальные Франкская империя, посольство в которую и описывают «Вертинские анналы», Венецианская республика и даже далекий Кордовский халифат Омейядов в Испании (хоть и мусульманский, но исконных врагов Аббасидов). Посольство в Венецию, которое возглавлял тот же патрикий Феодор, что и миссию в Ингельгейм 839 г., принесло свои результаты. Венецианский и византийский флоты совместно пытались освободить захваченный в 840 г. эмиратом Аглабидов — североафриканским союзником и вассалом Аббасидов — город Тарент в Калабрии, но потерпели там поражение (Treadgold, 1988. Р. 320). Положительный эффект дала и поездка в Кордову, судя по ответному посольству Омейядов в Константинополь. Но и русы, о чем косвенно свидетельствует третье по времени их упоминание в 844 г. (набег на Севилью в Кордовском халифате), не стояли в стороне от этих геополитических «движений». Однако выступили они не на той стороне, какой ожидал от них Феофил. И дело не только в нападении на Амастриду (по сути, в помощь Абба-сидам и Аглабидам), но в набеге на земли византийских союзников — испанских Омейядов (Shmakov, Fedosov, 2022а).

Нельзя исключать даже согласованность действий русов с Аббасидами, так как визиты русских купцов в их земли (включая столицу — Багдад) начались, по крайней мере, с начала IX в. (до 840 г.) (Коновалова, 2009. С. 88–99).

В данном контексте и следует рассматривать третье раннее упоминание русов у ал-Йа’куби под 844 г. Текст его короток: «Западнее города, который называют Джазира [Альхесирас], (есть) город, называемый Севилья, на берегу большой реки. И в эту реку Кордовы [Гвадалквивир] вошли маджусы [язычники, огнепоклонники], которых называют русами, в 229 г. (год Хиджры, или 843–844 гг. от Рождества Христова), и грабили, и жгли, и убивали…» (Ал-Йа’куби. С. 38). Ал-Йа’куби — самый ранний из всех мусульманских авторов, писавших о набегах «маджусов» на Севилью и в целом на арабскую Испанию, и единственный, уточнивший, что эти «маджусы» назывались «русами». Однако он не единственный, писавший об указанном нападении. Позднее, начиная с Ибн ал-Кутиййа (ум. в 977 г.) и до XVII в., этого сюжета, причем гораздо подробнее, касались еще как минимум 13 арабских авторов. Правда, ни один из них, кроме ал-Йа’куби, практически современника, если не очевидца событий 897 или 905 гг., не употребляет этнонима «ар-Рус», однако из контекста ясно, что речь идет об одном и том же событии. В поздних источниках дата уточняется (сентябрь — ноябрь) и часто смещается на 230 г. Хиджры (то есть после сентября 844 г.), иногда указывается количество кораблей, детали битвы, маршруты подхода «маджусов» к Севилье и ухода их. У двух авторов, в том числе у одного из самых ранних (Ибн Хаййан, 987–1076 гг.), «маджусы» названы «ал-урду-манийун» (норманны) (Калинина, 2001. С. 192).

В большинстве случаев там, где есть описания маршрутов подхода и отхода «маджусов» от Севильи (всего у восьми авторов, но и «подход», и «отход» есть только у пяти из них), обязательным пунктом на пути и туда, и обратно выступает Лиссабон, то есть корабли «маджусов» приплывали с севера, вдоль атлантического побережья Пиренейского полуострова. Однако в трех случаях, в том числе и у двух самых ранних авторов (Ибн ал-Кутиййа и Ибн Хаййан), в качестве маршрута подхода или отхода упоминается «Румское», то есть Средиземное, море.

Так, в самом раннем источнике, повествующем о маршруте отхода «маджусов» от Севильи (у Ибн ал-Кутиййа), он описывается так: «Затем они чинили насилия над всеми обитателями побережья, пока не добрались до страны ар-Рум [Византия или Италия]. В том путешествии они достигли Александрии…» (Калинина, 2001. С. 192). В этом случае интересны два момента. Первый — возможное сопоставление с набегом на Амастриду после похода на Севилью, то есть в самом конце 844 г. или в начале 845 г. Тогда объясняется, почему по «Житию Георгия Амастридского» росы «начали разорение от Пропонтиды», то есть Мраморного моря. Значит, они попали в него из Эгейского моря через Геллеспонт (Дарданеллы), а вошли в Черное («Хазарское») море через Босфор, взяв затем и Амастриду на его малоазийском побережье. Хронологическое ограничение — смерть предполагаемого автора «Жития», диакона Игнатия, после 845 г. — хотя и существует, но в принципе допустимо. То, что это был уже период иконопочитания, а икон среди разоряемых «святынь» не упомянуто, мы уже объясняли. Второй момент — упоминание Александрии, но без описания ее взятия и разграбления. В этом случае не исключено, что она явилась перевалочной базой, предоставленной Аббасидами своим союзникам с Севера для подготовки к нападению на «Рум» (Византию). Арабский флот мог даже сопровождать «маджусов», превратившихся после Пропонтиды в «росов», охраняя их от византийских военных кораблей в Эгейском море.

Впрочем, все вышесказанное — не более чем допущение, не столько реконструирующее реальность, сколько показывающее непротиворечивость друг другу упомянутых трех авторов, повествующих о событиях 40-х гг. IX в. (ал-Йа’куби, Ибн ал-Кутиййа и диакон Игнатий), а также возможность того, что во всех трех случаях речь идет об одной и той же группе пиратов — «маджусов», а именно русов-росов.

Если же следовать сообщению Ибн Хаййана и следовавшему за ним «Анонимному описанию Андалусии» XIV–XV вв. о вторжении «маджусов из ал-урдуманийун» (то есть норманнов) в Андалусию «со стороны Румийского моря» или «по морю Румийскому» (Калинина, 2001. С. 192, 198), то разграбление Севильи следовало за, а не предшествовало нападению на Амастриду. В этом случае нападение на Амастриду могло произойти несколько ранее, чем при первом варианте (сначала Севилья, потом — Амастрида), но вряд ли раньше 843 г. Косвенно в пользу этой даты свидетельствует и первое упоминание «руси» в ПВЛ. «В лето 6360 (852), наченшю Михаилу царствовати начася прозывати Руская земля» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 8).

Если предположить, что речь идет об одной группе «пиратов», то их маршрут реконструируется следующим образом. От устья Днепра вдоль болгарского побережья тайно (от византийцев, но не болгар) до Босфора («Пропонтиды»), а далее вдоль малоазийского побережья до Амастриды. От нее — обратно, затем через Пропонтиду (при условии, что византийские корабли были заняты борьбой с арабским флотом в иных местах) в «Румское море». Здесь — отдых, пополнение запасов, уточнение дальнейших целей во владениях Аббасидов (в той же Александрии, например). После этого — поход вдоль дружественного североафриканского побережья до Гибралтара и нападение на союзную Византии и враждебную Абба-сидам Андалусию (в том числе Севилью) со своими чисто грабительскими целями. Затем, потеряв в сражениях с мусульманами несколько кораблей, несколько сот человек и часть награбленного имущества (и даже «их эмира») (Калинина, 2001. С. 194–198), они повернули на север и вдоль португальского побережья отплыли на свою родину или базу где-то на севере Европы. Где именно? Отчасти на этот вопрос можно получить ответ, сопоставляя вторую часть известий ал-Йа’куби о «маджусах» после их набега на Севилью с данными о родине русов в мусульманских источниках 1-й традиции.

В 844–845 гг. «прибыли к эмиру Абд-ар-Рахману послы норманнского короля и стали просить у него мира после того, как норманны, выйдя из Севильи, напали на его земли, потерпели там поражение и потеряли своего флотоводца» (Хённиг, 1961. С. 177). Абд-ар-Рахман посылает ответное посольство во владения того «короля», чьи воины — русы — недавно опустошили Севилью. «Первым владением норманнов, которого он [посол] достиг, был остров». Далее «послы отправились к нему в королевскую резиденцию. Это большой остров в Мировом океане, на котором есть проточная вода и растут сады. От материка этот остров отделен тремя проливами. Вблизи того острова находится множество других островов, малых и больших. Населены они одними норманнами, которым принадлежит также и вся близлежащая суша на много дневных переходов» (Хённиг, 1961. С. 177).

О том, что метрополия русов находится на острове, повествуют мусульманские источники 1-й традиции, описывающие реалии IX в. «Что же касается русов, то есть остров, расположенный в море. Остров этот протяженностью три дня пути в длину и в ширину и весь покрыт лесом. Почва его такая влажная, что если поставить ногу, то она погрузится в землю по причине ее влажности. У них есть царь, называемый хакан-рус. Число жителей на этом острове 100 000 [человек]… Эти люди постоянно нападают на кораблях на славян, захватывают славян, обращают в рабство, отвозят в Хазаран и Булкар и там продают. У них нет посевов и пашен, и пользуются они обычно славянскими посевами. Всегда 100–200 из них ходят к славянам и насильно берут с них на свое содержание, пока там находятся» (Гардизи, 2009. С. 58–59).

Сходство двух описаний (Гардизи и ал-Йа’куби) очевидно, хотя и различия существенны, ведь первое было получено через мусульманскую Испанию, второе — через Хазарский каганат и Хорезм, то есть крайнюю западную и крайнюю восточную страны Европы и исламского мира. Идет ли в двух описаниях речь об одном и том же острове? Вопрос сложный, тем более что в первом случае повествуется о конкретном посольстве (скорее всего, со слов его участников), во втором — усредненно дается обобщенный образ «прародины» русов, созданный на основе сведений, полученных далеко не из первых рук. Также в первом случае «остров» связан прямым морским путем с мавританской Испанией, во втором он находится рядом с землей славян, через которую русы могли попасть водным путем в Хазарию, Волжскую Булгарию и далее до земель Халифата. Возможное местоположение «острова» — Северная Европа от Фрисландии, где много островов, до Ладоги, откуда начинается «Восточный» (или Волжский) путь в Хазарию и страны ислама. Подробное обоснование первого варианта локализации «острова русов» дано у А.А. Александрова (Александров, 19976), второго — у Г.С. Лебедева (Лебедев, 1994. С. 146–153; 2005. С. 508–509).

С точки зрения рассмотренных здесь нами источников Фрисландия с островом Валхерен и прилегающей областью Рюстрингия (по А.А. Александрову) привлекательна тем, что из нее морским путем легко можно попасть в Испанию. Кроме того, в этом варианте вполне объяснимым становится желание росов в 838–839 гг. возвращаться на родину из Константинополя через империю франков, на северной окраине которой и находилась Фризия.

Вариант с Ладогой и вообще севером Восточной Европы привлекателен с точки зрения пути росов в Константинополь через земли «варваров», именно с севера, и их более позднего нападения на византийскую Амастриду, — скорее всего, по «пути из варяг в греки». Кроме того, от Ладоги открывался и «Восточный путь» («Аустрвег») в страны ислама, с которыми русы торговали, по данным восточных источников. Были здесь и «славяне» — ильменские словене.

Есть, впрочем, и третий вариант. Это датские острова, в первую очередь остров Зеландия, на котором была найдена одна из трех печатей главы византийского посольства в Ингельгейм — патрикия Феодора (две остальные также были обнаружены в Дании, но на ее материковой части — на полуострове Ютландия). Но вспомним, что, по данным ал-Йа’куби, часть «маджусов» (норманнов, к которым было отправлено посольство Абд-ар-Рахмана) живет на острове, часть — на «близлежащей суше» (Хенниг, 1961. С. 177). Рядом с Данией (и часто — в зависимости от нее) лежали земли балтийских славян — ободритов и руян. От Зеландии можно было в принципе пройти водными путями и к Севилье, и к Ладоге; рядом находились и границы империи франков, где были росы в 839 г.

Все три варианта локализации «острова русов» объединяются личностью возможного реального прототипа легендарного князя «руси» Рюрика — одного из датских конунгов по имени Рорик, жившего в середине IX в. Его дядя Гаральд в 841 г. получил в лен остров Валхерен, а до этого — Рюстрин-гию; сам Рорик владел Хедебю и областью Розенгау на датско-славянском пограничье (Древняя Русь, 2009. С. 224, 331–332).

И наконец, по данным Ипатьевской летописи, именно в Ладоге обосновался легендарный Рюрик с «русью» в 862 г. «И придоша к славянам первее и срубиша город Ладогу и седе старейший в Ладоге Рюрик» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.). Кстати, это событие, скорее всего, произошло в реальности на несколько лет раньше, так как еще в 860 г. «росы» уже осаждают Константинополь (Древняя Русь, 2010. С. 131–132).

Впрочем, здесь мы далеки от категоричности, а лишь пытаемся показать непротиворечивость друг другу всех источников, упоминающих руссов-росов-русь в середине IX в. Но при одном условии: речь идет о весьма мобильной, находящейся еще в поисках «родины» военно-торговой этносоциальной группе, чья сфера деятельности простиралась от Дании и Фризии до Гибралтара, Константинополя и Багдада, а «остров русов», где бы он ни находился, был лишь одной из временных баз этой предприимчивой группы населения.

Славянские «вождества»

Что касается механизмов создания собственно восточнославянских протогосударств-«вождеств», то они реконструируются лишь сравнительно-типологическим методом. Отдельные внешние признаки того или иного механизма, зафиксированные той или иной специальной исторической дисциплиной для конкретного (из пяти вышеописанных) потестарного региона Восточной Европы, методом аналогий сравниваются с идентичными признаками конкретных механизмов формирования «вождеств» в тех регионах мира, где они хорошо известны по письменным и этнографическим источникам.

Реконструируемые таким образом механизмы (меритократические, половозрастные, родственно-аристократические, семейно-брачные, сакральные) становления власти (первоначального политогенеза) своим разнообразием еще раз подтверждают тезис о многообразии форм потестарности в Восточной Европе накануне и в процессе образования Древнерусского государства. Для наиболее развитого региона — Юго-Запада — присутствуют косвенные признаки 8-й, характерной уже для переходного этапа к раннему государству, группы механизмов «полюдья». Нет признаков механизмов 9–11-й групп (военных, конфликтно-компромиссных, договорно-правовых), что и неудивительно со стадиально-этапной точки зрения. Отсутствуют такие стадиально подходящие механизмы, но, вероятно, типологически несовместимые с восточнославянским политогенезом раннего этапа, как институционализация власти посредством накопления богатств и создания «тайных союзов».

Среди форм «государственности» этапа «вождеств» у восточных славян на основе суммарных сведений восточных источников и ПВЛ, при региональном использовании внешних признаков той или иной формы по данным специальных дисциплин и применении метода аналогий, с разной степенью достоверности отмечаются пять: 1) разноэтничный военно-потестарный союз; 2) территориальное княжество-«вождество» дружинной формы; 3) протогород-потестарная община; 4) теократическая конфедерация племен; 5) отдельные потестарные и даже акефальные племена.

Более подробно о структуре власти и системе управления, а также источниках обеспечения и функциях «государственного аппарата» можно судить лишь для Юго-Западного и Северного регионов.

Система управления «славянского государства» Юго-Западного региона наиболее подробно описана у мусульманских авторов. Она имеет четко выраженный характер унитарной монархии, во главе которой стоит раис-ар-руаса («глава глав»), который «коронуется» и носит титул «Свт. млк» (Новосельцев, 1965. С. 355–419). Власть «главы глав» абсолютна; иногда он именуется «царь», о чем свидетельствует фраза «…они ему повинуются и от слов его не отступают». Система управления (модель) близка той (среднеевропейской), к которой приводят военно-дружинные механизмы государствообразования и ранняя узурпация судебной власти. Об этой системе свидетельствует наличие супанеджей («заместителей» или «наместников»), намек на существование хорошо вооруженной личной конной дружины — наличие у царя «верховых лошадей» и «прекрасных, прочных и драгоценных кольчуг», наличие единой столицы (города Джарваб) и многочисленных крепостей («кала» и «хисар») по всей стране. В пользу иерархической системы говорит сам титул царя — «глава глав» (сродни «князь князей» или «великий князь»), а также присутствие «на окраинах владений» царя каких-то «правителей» (но не наместников).

Важным элементом все той же «среднеевропейской» системы организации управления (получения налогов как средств существования власти) является упомянутое один раз (только у Гардизи) «полюдье» — личный объезд «царем» своих подданных, причем сбор дани (если это он подразумевается в данном случае) — прямой, без промежуточных звеньев, которые существовали бы при наличии князей более низкого ранга.

Для Северного региона в сообщении ПВЛ от 859–862 гг. говорится о том, что в северных «государственных» образованиях словен, кривичей, чуди, веси и мери власть находилась не в руках князей, а в руках «родов» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.), что свидетельствует в пользу такой системы управления, как аристократическая республика, точнее — конфедерация на стадии возможного перехода в федерацию (избрание столицы и единого правителя).

По комплексу письменных источников к функциям органов власти славянской части потенциально древнерусской государственности относились такие общественные функции, как осуществление правосудия (государство со столицей в Джарвабе), улаживание разногласий между правящими родами отдельных племенных или территориальных (государственных) образований («Северная конфедерация»), оборона границ от мадьяров и набеги на последних (государство «Джарваб»), борьба с господством «обров» (аваров) (дулебы-волыняне, «государство» Валинана), хазар (княжество полян) и варягов (княжество словен, племенные союзы мери, кривичей, возможно, и веси). К функции самообеспечения можно отнести дань в пользу «царя» славян, собираемую в форме объезда («полюдья»). Функция осуществления классового господства у славян в источниках не прослеживается. Рабы были, но, вероятно, настолько немногочисленные, что общество справлялось с принуждением их к работе само, без помощи государства.

Отношения между органами управления и народом в «славянском» обществе строятся по принципу «господин — подданные» для Юго-Западного региона, хотя важнейшие решения принимаются всенародно (по крайней мере, в Северном регионе). «Глава глав» «славян» явно узурпировал власть в своем княжестве, где правит единолично, опираясь при этом и на более мелких племенных князей, и на своих наместников. Это третий этап государствообразования по «чешскому» типу (полный захват власти в своем племени при опоре на завоеванные владения за его пределами).

Особое, археологически уловимое с ранних этапов политогенеза восточных славян явление — тесная контаминация власти с системой «градов», восточные авторы упоминают у той части славян, что явно достигла если не государственного, то предгосударственного уровня развития (во главе с «свиет-маликом»). Немногочисленные, но крупные города — центры администрации и ярмарочной торговли. ПВЛ связывает установление господства «руси» над тем или иным племенем с «посажением» в принадлежавшем ему «граде» великокняжеских «мужей» либо с основанием такого града в «волости» (возможно, строительством новых укреплений или цитадели: термин «срубил град» касается оборонительных стен и башен).

Для периода VII — середины IX в. у славян Восточной Европы можно отметить очень немного поселений, которые могли бы совмещать функции административного, военнодружинного и ремесленного центра, — достоверно известные культовые комплексы (на горе Богит, в Перыни) располагались (правда, в более позднее время) отдельно (Тимощук, 1990. С. 45–55). Это Ревнянский комплекс поселений на земле хорватов (Тимощук, 1995. С. 192–193), городище Зимно на Волыни (Русанова, 1976. С. 51) и Хотомель у древлян (Там же. С. 51–52), в летописях не упомянутые, но, по нашему мнению, одни из возможных претендентов на отождествление с «Джарвабом» Ибн Русте и столицей «Валинаны» ал-Масуди, но, возможно, и с «Вантитом» (хотя в этом случае вопрос сложнее).

Северные центры известны прежде всего по ПВЛ, которая, правда, приписывает основание Новгорода (новой столицы, вероятно, нескольких племен), Полоцка, Ростова и, возможно, Белоозера Рюрику и его «мужам» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.). Впрочем, то же говорится о Ладоге, достоверно основанной задолго до Рюрика. С другой стороны, существовало до него, вероятно, и Сарское поселение под Ростовом в качестве «столицы» мерянского княжества (или одного из них) (Леонтьев, 1975; 1988), однако оба эти центра никак нельзя отнести к чисто славянским. Что касается Полоцка, то он не подходит к категории столиц племенных объединений не столько потому, что, по летописи, его «срубил» один из мужей Рюрика («раздал… городы рубити», см.: ПСРЛ. Т. 2. Л. 8 об.), сколько из-за мизерной площади первоначального поселения (даже вместе с селищем — чуть более 1 га) (Древняя Русь, 1985. С. 79). Зато Изборск в VI–IX вв. был не только административным, но и ремесленно-торговым пунктом кривичей (Седов, 1985. С. 21). Возможно, к подобного уровня и типа пунктам можно добавить и «Вантит», понимаемый как агломерация поселений на юго-восточной окраине восточнославянского мира в районе г. Воронеж (Рыбаков, 1982. С. 221; Пряхин, 1995. С. 171–175; Пряхин и др., 1997), или городище Титчиха на Дону (Москаленко, 1981. С. 79; Винников, 1990. С. 45). Не вдаваясь в детали аргументации, отметим, что указанные локализации допустимы в двух аспектах: «суммарные» описания «славян» у восточных авторов 1-й традиции и нахождения объектов обоих вариантов юго-восточной локализации Вантита на международном торговом пути, наличие которого в настоящее время достаточно оживленно будируется в научных исследованиях. В любом случае можно говорить о существовании «племенного княжения», устойчивого предполитического (позднепотестарного) племенного объединения в преддревнерусской ойкумене лишь при наличии археологически фиксируемого протогородского центра уровня Ревно — Ладоги.

Существование трех протогородов (как у кривичей) может свидетельствовать о появлении трех центров властвования в первоначально одном этнопотестарном организме. Возможен, хотя и менее вероятен, и иной вариант: объединение трех племен (из нескольких?) в единую «конфедерацию» с последующим возникновением общего этникона «кривичи».

В свете этих заключений, в несколько ином аспекте представляются сомнения Маркварта и М.С. Грушевского о существовании карпатской, восточной Белой Хорватии и отождествление «Джарваба», «Хордаба» восточных источников с Краковом. Если хорватов (или, по крайней мере, их княжества) нет в Карпатах, то кому принадлежит протогородской центр IX в. у села Ревно? Либо два равных по значению центра было у волынян или древлян, либо все же Белая Хорватия, с которой воевал еще Владимир Святой, а до этого привлекал к союзу Олег, существовала в Карпатах. Материалы археологии в этом случае могут, на новом витке уровня допущения, позволить с не меньшей, чем Краков, например, долей вероятности соотнести «Хорда» письменных источников с Ревнянским городищем.

Международная торговля как главный фактор возникновения первых городов Восточной Европы породила такой археологически прекрасно уловимый признак и источник информации, как клады. Если брать все упомянутые письменными источниками археологически фиксируемые центры, имеющие более одного «городского признака» в начале и середине IX в., то они находятся если не прямо на международных путях, то в сфере их воздействия (Ревно, Зимно, Хотомель, Киев, «воронежская группа» и Вантит — Баварско-хазарского пути; Изборск, Ладога, Рюриково и Сарское городища — Балтийско-Волжской трассы). Учитывая их «предгородской» характер (наличие не одного, но и не всех городских признаков), они просто должны были, очевидно, выполнять не только международно-торговые (как вики) функции, но какие еще — это вопрос объектно дифференцированный и дискуссионный. Очевидно одно: недопустимость на данном источниковом уровне универсализации: протогород (община) — государство (по И.Я. Фроянову), «вик» (многие исследователи), «племенные центры» (по Н.Ф. Котляру (Котляр, 1986), близок А.Е. Леонтьев), опорные пункты формирующегося государства Рюриковичей (Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, Т.А. Пушкина). Вероятнее всего, перед нами центры, получавшие избыточный продукт разными способами, но явно не с территории одного племени или даже их объединения. Наряду с этим десятком существовали сотни укрепленных поселений, выполнявших обычно лишь одну функцию — управления (племенные грады), обороны (городища-убежища), культовую (городища-святилища). Вполне возможно разное сочетание функций для трех групп протогородских центров (Северной, Западной и Юго-Восточной), находившихся в разных сферах культурно-экономического и политического влияния.

Важен, однако, сам факт их наличия еще на родоплеменной стадии, хотя и на финальной ее фазе: для синхростадиальных германских варварских древностей, при чисто потенциально феодальной бессинтезной линии развития, «oppida (то есть протогорода. — Е. Ш.) не играли никакой роли» (Стам, 1982. С. 99). Пункты же такого типа в варварской Европе сопоставимы даже не с восточноевропейскими протогородами типа десятка выше перечисленных, но с гораздо более многочисленными однофункциональными «племенными градами». В итоге, при всей возможной разности путей становления городовой сети Восточной Европы, само ее наличие в перспективе как института древнерусской государственности достаточно симптоматично. Линия развития через протогорода (некоторые из них — протогосударства) характерна для многих форм ранней и сложившейся государственности, но никак не феодально-иерархической. Точнее, на определенной ступени развития требовался (все же при той линии развития, как в Чехии, например) кардинальный поворот, который и был совершен в восточнославянском обществе первоначально инородной ему силой — «русами».

«Северная конфедерация»: за и против

«Северная конфедерация» (или «федерация»), наряду с «Русским каганатом», в последнее десятилетие XX — начале XXI в. является одним из самых обсуждаемых понятий в русистике, причем не только в отечественной, но и зарубежной. «Древнерусское государство, или империя Рюриковичей, сложилась на базе федерации (или конфедерации?) трех-четырех северных славянских и финских „княжеств“ с дальнейшим переносом столицы в Среднее Поднепровье…» (Шинаков, Григорьев, 1990. С. 66–68).

Сам термин «северная конфедерация» возникает еще в начале 70-х гг. XX в. для обозначения одного из территориально-политических предгосударственных образований уровня союза племен или «союза племенных княжений» словен, кривичей, мери, чуди, а также, возможно, веси (Пашуто, 1974. С. 103–114; Шаскольский, 1972. С. 55–67). Однако социально-политической характеристики этого объединения не давалось, и причиной его создания называлась только борьба с набегами викингов.

Наблюдалась также непоследовательность методологического уровня, особенно с точки зрения ортодоксальной марксистской теории политогенеза. В частности, И.П. Шаскольский одновременно называет «Северное объединение» «объединением (федерацией) племен» и «государственным образованием» (Шаскольский, 1986. С. 98), что предполагало родоплеменную основу и уровень государства. Далее, в духе неоэволюционизма и тогда еще только создававшейся на Западе теории этапности социо— и политогенеза (Э. Сервис, М. Фрид) (в год выхода первой работы И.П. Шаскольского на эту тему — 1972 г.), а также в соответствии с результатами «второй дискуссии об азиатском способе производства», установившей наличие «Большого переходного периода» под разными названиями, но, по сути, как самостоятельную формацию между «чистой» первобытностью и раннеклассовым (феодальным) обществом, И.П. Шаскольский развивает свою теорию четырехэтапности древнерусского политогенеза. «Северную федерацию племен» он относит к третьему, предпоследнему этапу — «формированию двух государственных образований на юге и севере» (Шаскольский, 1986. С. 98). Приоритет он все же еще отдает южному образованию, которое позднее некоторые исследователи (например, В.В. Седов) назовут «Русским каганатом», и именно с ним связывает посольство «хакана рос» в Константинополь и Ингельгейм в 838–839 гг. (Там же). Тем не менее идея о «Северной федерации» явилась определенной альтернативой тогда еще господствовавшей в отечественной историографии поляно-русской (или «южной») концепции, которой, впрочем, и В.Т. Пашуто, и И.П. Шаскольский еще отдавали должное.

В 1990 г. термин «федерация» меняется на «конфедерация»: «племена» «северной» (или «новгородской конфедерации») упоминаются в связи с заключением их «верхушкой» «ряда» с «группой скандинавов» для укрепления «нарождающейся государственности» (Мельникова, Петрухин, 1991а. С. 225–229). Возможно, конечно, что это терминологическая случайность, однако нельзя исключать и того, что термины в данном случае отражают структурные изменения внутри северного объединения. Действительно, до призвания Рюрика оно не имело единого «центра силы», что и вызвало безрезультатную борьбу между правящими «родами» отдельных «вождеств» словен, кривичей, мери и других, а централизованной «федерация» стала лишь после призвания князей со «старшим» из них в Ладоге. А.Н. Кирпичников, впрочем, считает, что федерация была уже до «призвания варягов», а Ладога была ее столицей. Это точка зрения археолога, опирающегося на находки в могильниках и слое данного предгородского международного торгового центра VIII–IX вв. — «следов» словен, кривичей, скандинавов, возможно, и «других групп федератов: мери, чуди и веси» (Кирпичников, 1988. С. 46).

В 1993 г. Е.А. Мельникова вводит в научный оборот термин «Северная конфедерация племен» уже в значении первоначального ядра Древнерусского государства. Новизна была в раскрытии этого термина с точки зрения понятийного аппарата политической антропологии, ибо отрицать северные истоки русской государственности можно было, либо тенденциозно переиначивая летописные сообщения, либо обвиняя в тенденциозном искажении фактов самих летописцев. Но речь в данном случае пойдет не о степени объективности источников, а о возможности существования такого типа потестарно-политического образования и его характере, отраженном в терминах историографии, с точки зрения политической (социокультурной) антропологии. Это «межплеменное объединение» середины IX в. «характеризовалось как территориально-политическое образование, возглавляемое нобилитетом входивших в его состав племен». В качестве причин его создания исследовательница называет, с одной стороны, «борьбу с северной опасностью», с другой — установление контроля над «северной частью Балтийско-Волжского пути», что «обеспечивало концентрацию богатств и укрепление центральной власти» (Мельникова, 2009. С. 89–100).

В дальнейшем, сравнивая механизмы институционализации центральной власти в «северной конфедерации» с аналогичными процессами в «Денло» в Англии и Нормандии, Е.А. Мельникова считает главным средством возникновения этих территориально-политических образований договоры местных «властей» с предводителями викингских отрядов. На Руси этим новым образованием было «раннегосударственное объединение племен в западной части Балтийско-Волжского пути (в Ладожско-Ильменском регионе) с центром в Ладоге» (Мельникова, 2009. С. 94). Крупнейший археолог-славист конца XX в. В.В. Седов, наряду с южным «Русским каганатом», также упоминает в качестве второго истока государственности антиваряжскую «военно-политическую конфедерацию, объединившую словен, псковских кривичей и мерю», имевшую раннегосударственный характер и занимавшую «обширную территорию от Псковского озера на западе до Волго-Клязьминского междуречья на востоке» (Седов, 1999. С. 117).

Если термин «конфедерация» принадлежит к сфере политологии, означая определенный тип территориально-административной организации нескольких равноправных организмов без главенствующей роли одного из них, то «племя» — к исторической этнографии (этнологии). В то же время в указанной небольшой статье был использован и политико-антропологический понятийный аппарат — «раннее государство» применительно к уровню этого «территориально-политического образования». Для характеристики же его типа был применен использовавшийся в отечественной русистике с середины 80-х гг. термин «дружинное». Итак, перед нами классический пример междисциплинарного подхода. И в нем самом противоречий нет: понятийный аппарат разных наук органично дополнял друг друга.

Однако противоречие есть в другом. С одной стороны, «северная конфедерация» — по сути, союз союзов племен во главе с племенной же аристократией, с другой — практически централизованное «государство», хотя и «раннее», где у власти стоит дружинная «иноэтническая» межплеменная верхушка. Тип такой «государственности» отчасти можно объяснить ее «двухуровневостью», где верхний уровень — это разноэтническая дружина, а нижний — племенная знать, контролируемая первой (Шинаков, 1993а; 2002 в. С. 15–17; 20096; Крадин, 2000. С. 314–343; Мельникова, 1995. С. 16–33).

Для определения «раннего государства» (в данном случае мы не касаемся синхростадиальных ему «альтернатив» и «аналогов»: это уже вопрос современного развития науки) существуют два подхода. Первый — как бы «от обратного». Берется стопроцентное государство («сложившееся», «зрелое» и «развитое»), и его сущностные признаки (кроме одного — единого экономически господствующего класса) экстраполируются на более раннюю стадию. Обычно берется апробированная более чем столетним опытом исследования «триада»:

1. Регулярное налогообложение в разных формах

2. Образование публичной власти, обладающей аппаратом внутреннего подавления

3. Смена родоплеменного деления территориальным

Проанализировав 21 раннее государство, Х. Классен (в работе «The Early State») добавляет переход большей части правовых функций в руки правителя, что окончательно консолидирует раннее государство. В «зародышевом» раннем государстве четвертая группа функций еще только зарождается, из остальных трех обязательно присутствие хотя бы двух, да и то в разной степени и неодновременно. Л.Е. Куббель, опираясь на работы медиевистов и многих африканистов (в первую очередь Н.Б. Кочаковой и Ю.М. Кобищанова), выделяет три разных варианта сочетания этих групп признаков (Куббель, 1988. С. 132–133).

Второй подход, определяющий период «раннего государства» как самостоятельный уровень и как этап, отличный от «вождества» и «зрелого государства», принадлежит в настоящее время его же создателю, Дж. Х. Классену. Его первое определение 1978 г. было сравнительно недавно (в 2012 г.) дополнено более детальными характеристиками трех его стадий — «зародышевой», «типичной» и «переходной».

Определение 1978 г. звучит примерно так: «Раннее государство — централизованная социально-политическая организация для регулирования социальных отношений в сложном стратифицированном обществе, разделенном по крайней мере на две основные страты, или возникающие социальные классы, — на правителей и управляемых, отношения между которыми характеризуются политическим господством первых и данническими обязательствами вторых; законность этих отношений освящается единой для раннего государства идеологией, основной принцип которой составляет взаимный обмен услугами». В этой же работе дано пять-шесть признаков «раннего государства» и обосновано его деление на три стадии: «зачаточное», «типичное» и «переходное».

Поскольку в нашем случае если и можно вести речь о «раннем государстве», то только о его зарождении, наиболее важна характеристика (точнее, признаки) именно «зачаточной» стадии раннего государства:

— торговля и рынки имели только ограниченное значение;

— наследование должностей было преимущественно потомственным;

— частное владение землей было в порядке исключения, тогда как общинная собственность была доминирующей;

— только функционеры получали вознаграждение (часто натурой);

— судебная система не имела кодификации законов и наказаний;

— налоги состояли большей частью из обязательных подарков и эпизодической работы на государство (Классен, 2012. С. 198).

В этой же работе Дж. Х. Классен, в целом повторив свое определение 1978 г., сделал важное дополнение по территориально-политической структуре ранних государств, считая их «трехуровневой (национальный, региональный, локальный) централизованной социально-политической организацией» (Классен, 2012. С. 202).

Вопрос о «раннем государстве» в период между двумя указанными работами главного автора этого понятия не раз обсуждался как в общетеоретическом плане, так и применительно к конкретно-историческому материалу. Наиболее важными дополнениями представляются доказательство на конкретном материале его обратимого характера и возможность синхростадиальных альтернатив ему, в том числе и применительно к Древней Руси (Дворниченко, 2006. С. 184–195).

Не менее (скорее всего, и более) дискуссионный характер имеет вопрос «вождества», которому дается еще больше определений в силу разнообразия этнологического материала. В связи с тем что в нашем случае «вождеский» уровень исходных для «Северной конфедерации» организмов вряд ли подлежит сомнению, важнее не обсуждение содержания этого термина, а отличие от него самого следующего этапа государствогенеза — «раннего государства». Оно было дано еще в совместной работе Дж. Х. Классена и П. Скальника (Claessen, Skalnik, 1981). Раннее государство отличается от «вождества»:

1. Наличием централизованного управления, имеющего возможность поддерживать закон и порядок «как с помощью авторитета, так и силой или угрозой силы», то есть наличием органов принуждения

2. В раннем государстве «существует производство регулярного прибавочного продукта, который используется для поддержания государственной организации»

3. Аппарат раннего государства способен предотвратить его расщепление

Ко «вторичным признакам» по Классену и Скальнику (Claessen, Skalnik, 1981) — политической независимости, деления на правителей и управляемых, общей идеологии — можно добавить «внешние», в том числе археологически фиксируемые признаки. Это какие-либо грандиозные, консолидирующие разные племена и слои гетерогенного общества мероприятия, как то: переселение населения; строительство монументальных сооружений (городов, крепостей, оборонительных линий, больших храмов, гробниц правителей); принятие новой, единой религии, часто из числа «мировых»; создание или принятие письменности; выработка общих черт официальной идеологии и культуры (на Руси самая ранняя общераспространенная культура — «дружинная» X в.) для легитимизации власти и консолидации общества. И соответственно, от обратного: даже в самой сложной по структуре и большой по территории конгломерации «вождеств» (и ее аналогов) ничего этого не будет.

Исходный же момент для «Северной конфедерации» — отдельные «простые вождества». Их определений, тем более современных, связанных с проблемой «племени» и «альтернатив» государству, большое количество, как и их реальных форм и моделей. Есть одно, что их объединяет, — это размеры. «Минимальные» насчитывали несколько сот человек, максимальные («типичные») редко могли достигнуть предела в 10 тысяч человек (Гринин, Коротаев, 2012. С. 96). По форме «вождество» могло быть и одним поселком, и «племенной» территорией.

В состав «Северной конфедерации» (по максимуму) входили «словене», «кривичи», «меря», возможно, «чудь» и «весь», во главе с «родами» (по ПВЛ), жившими в «градах» (по НПЛ). Численность каждой из этих племенных групп, взятой в целом, явно превышает даже «типичный» предел для «простого вождества». Однако ряд исследователей уже давно высказали предположение, что собственно «княжения» не охватывали всей территории одноименного «языка» (группы племен). Потестарные образования на слабозаселенном лесном Севере возникли лишь на небольших плодородных участках типа котловины озера Неро, близ пересечения международных торговых путей, но не на самих магистралях (Носов, 1981. С. 21), которыми владели «варяги» (по ПВЛ) или «русы» (по восточным источникам).

Одно из таких этнопотестарных образований, досконально изученное Е.А. Леонтьевым (Леонтьев, 1984. С. 26–32; 1988) Сарское княжество, имело поперечник всего 20 на 20 км, что вполне соответствует «простому вождеству» (Шинаков, 20096. С. 141). Интересно, что примерно такая же картина небольших областей, контаминированных с «мелкими предгосударственными объединениями», фиксируется для Дании середины I тысячелетия н. э. «Первоначально возникает… небольшая область, в которой характер деятельности населения отличен от окружающих территорий, в которой отмечается скопление знати… и в которой вырастает ряд взаимосвязанных поселений — одно из них впоследствии занимает в области ведущее место и становится протогородом… Они являются конечными пунктами и важнейшими местами перераспределения ценностей крупных торговых путей» (Мельникова, 1995. С. 23–24).

Такое же положение высказывалось нами и ранее: «…племенные княжения словен, веси, мери… отнюдь не охватывают всех племен данной этнической общности» (Шинаков, 1998а. С. 128–132), но без использования термина «вожде — ство». Однако если к первоначальным субъектам «Северной конфедерации» можно (хоть и с большой «археологической натяжкой») применить данный термин, то к ней самой нужно отнести в политико-антропологическом аспекте понятие таксономически и стадиально более высокое, чем «простое вождество», — но вот раннее ли государство, пусть и особой, «дружинной» формы (Мельникова, 1995. С. 22)?

В любом случае, даже по летописи, это потестарно-политическое образование прошло в своем развитии три ступени — фазы. Первая фаза — до призвания Рюрика, когда это точно была случайно сложившаяся и непрочная, без единого центра, конфедерация «вождеств». Вторая — до переноса столицы в Новгород, когда в каждой ее части правили отдельные варяжские князья даже не из одного рода (эта фаза отражена в «Саге о Хальвдане, сыне Эйстейна» и «Саге об Одде Стреле»). Третья — основание единого центра и установление «единодержавия» Рюрика, правящего отдельными составными частями увеличивающейся в размерах уже федерации посредством своих «мужей». Только последняя ступень приближается к раннегосударственному этапу хотя бы по одному (по Классену и Скальнику) сущностному признаку — централизации власти. Еще об одном признаке (способности применять внутреннее насилие против дезинтеграции) говорит Никоновская летопись — это подавление восстания Вадима Храброго, а также война Аскольда и Дира с «полочанами». Ретроспективно можно говорить и об отчуждении части избыточного продукта в пользу правящей верхушки «федерального» уровня. В 882 г., когда Олег с Игорем переносят столицу в Киев, «старые» члены объединения («словене», «кривичи» и «меря», отдельно — «новгородцы») стали платить «варягам» дань.

Что касается правовой сферы, то она прослеживается, пожалуй, в наибольшей степени при переходе от первой ко второй фазе существования и развития данной потестарно-политической общности. «И не беша в них правды» — то есть закона. Далее: «князя поищем, иже бы владел нами и рядил ны по праву»; «и судил по праву»; «и рядил по праву»; «и рядил по ряду и по праву». Возможно, «судить» и «рядить» в данном случае — понятия взаимозаменяемые, хотя слова «ряд» и «право» применяются одновременно и, скорее всего, означают разные понятия — «договор» и «закон» (Шинаков, 20096. С. 140). Возможен и разный перевод с первоисточника, написанного «младшими» или «старшими» рунами (Гринев, 1989. С. 38–41; Мельникова, Петрухин, 1991а. С. 219–229). В любом случае как раз с переходом права в руки правителя все в порядке, что и характерно именно для раннего государства.

Однако одного признака как минимум из четырех «сущностных», при косвенных данных об относительной централизации (она, впрочем, есть и в «вождествах»), аппарате, способном бороться с дезинтеграцией и собирать дань субъектов в пользу «федерального» правителя, при явном отсутствии общей идеологии и религии для раннего государства, даже «зародышевого», явно мало. И это для финальной, третьей фазы «Северного объединения», в момент переноса его столицы из Новгорода в Киев. Нет ни одного из «внешних» признаков, за исключением строительства «Нового города» и одного масштабного мероприятия — «викингского» похода на Киев и затем на Царьград. В итоге не «простое вождество» и не «раннее государство». Что же тогда?

Для решения этого вопроса в историографии прослеживаются три подхода.

1. Переход от «вождества» («предгосударства») к «раннему государству» «практически неуловим» (Кочакова, 1993. С. 23) за счет того, что «ранние государства» отличны от «вождеств» не «качественно», а «количественно». В частности, и протогород-государство (Кочакова, 1986. С. 251), и «протогосударство» в целом (у Л.В. Васильева и Л.Е. Куббеля) — уже «раннее государство». Считает территориальную «мегаобщину» уже государством Д.М. Бондаренко, называя ее правителей «позднепотестарными» (Бондаренко, 1993. С. 157). Л.Е. Куббель, не противореча данной точке зрения, по сути считает структуры этого уровня еще предполитическими, то есть догосударственными (Куббель, 1988. С. 154). Также не считает необходимым выделять отдельный переходный период между «вождеством» и «ранним государством» Л.Е. Гринин, введя термин «неполное раннее государство» (Гринин, 2006. С. 531)

Если экстраполировать всю эту терминологическую игру на русские реалии середины IX в., то смысл может быть в том, что переход от «вождества» к «раннему государству» произошел качественно незаметно, в рамках одной и той же «Северной конфедерации», но между выделенными нами ее тремя этапами. В ее начале лежит объединение отдельных этнопотестарных племен, в конце — пусть «зародышевое», но уже централизованное «раннее государство». Однако при таком подходе игнорируется тот факт, что уже в начале своего существования «Северная конфедерация» даже демографически была объединением вождеств, но для этого этапа отдельного термина не предлагается, то есть, по сути, «занижается» порог государства (сразу после «вождества» идет государство, пусть и «раннее»).

2. Подход А.В. Коротаева представляется более продуктивным. Он предусматривает не однолинейную стадиальную трансформацию, а «горизонтальную» многовекторную. На примере Сабейского региона в домусульманскую эпоху он описал сложную территориально-политическую систему, состоящую из «слабого государства в центре и сильных вождеств на периферии», включая «субсистему» храмовых центров, гражданско-храмовую общину Мариба и, вероятно, несколько настоящих племен (не «вождеств») в районе сабейских Нижних земель (прежде всего племена Амирийской конфедерации) (Коротаев, 1997а. С. 136–137). Конечно, это описание вполне конкретной и специфично-региональной системы, состоящей из взаимосвязанных звеньев разного потестарно-политического и социального уровней

В систему включали «неземледельческие слои племенной зоны (включая и ее интеллектуальные и политические элиты)… множество неземледельческих городков, рынков… В до-индустриальных условиях социально-экономическая система ареала должна была быть избавлена от сколько-нибудь развитой государственной „надстройки“… для того, чтобы стать устойчивой и не вызывать постоянные социально-экологические кризисы или деградировать… Это — альтернатива государству… а не догосударственная (и тем более „довождеская“) форма политической организации» (Коротаев, 1997а. С. 144, 146). По своей «хрупкости» в сельскохозяйственном отношении экосистемы Аравии и Русского Севера вполне «одноуровневые», хотя и разнотипные. Возможно, именно из-за этого Олег Вещий при первой же возможности перенес центр формирующейся государственности на более устойчивый в сельскохозяйственном отношении Юг Руси с Севера, где плодородные почвы образовывали лишь небольшие островки среди лесных массивов. Но кроме, так сказать, горизонтально-территориальной разнотипности и разноуровневости сложной «мультиполитии» может быть и «вертикальная». В теоретическом плане ее определение было дано археолого-политико-антропологом Н.Н. Крадиным как «высокоинтегрированная социальная система, состоящая из политически субординированных политий разной сложности» (Крадин, 2004. С. 269).

Применение указанного термина к «Северной конфедерации» предполагает не только разноуровневость «объема» власти, но возможную разностадиальность и разнотипность политий разных уровней. На конгрессе украинистов в 1999 г. в Одессе Е.А. Мельникова дала похожую характеристику социально-политической структуре северного, с центром в Ладоге, предгосударственного образования, которое восточные авторы называли «Славней»: «В нем выделялись две категории населения: военизированные русы, составлявшие верхушку общества, и „сакалиба“ — славяне, выплачивавшие русам дань натурой» (Мельникова, 2011. С. 103–108). Заметим, что позднее, в 2007–2009 гг., эта исследовательница вновь «повысила» уровень «Северной конфедерации» до раннегосударственного (Мельникова, 2009. С. 89–100), хотя определение 1999 г. нам представляется более соответствующим реалиям.

Мы также в свое время отметили «наличие в процессе формирования Древней Руси двух уровней государственности — „русского“ и „славянского “ и трех разных систем отношений: внутри „русов“, внутри „славян“ и между ними» (Шинаков, 1993а). В дальнейшем, при подготовке докторской диссертации (2000 г.) и последующих работах, автор вывел это положение на общетеоретический уровень обобщений, постулировав наличие среди десятка «форм государственности» древности и Средневековья также и «многоуровневую» или «разноуровневую» форму государственности. Правда, речь в данном случае шла не конкретно о «Северной конфедерации», а о древнерусском или даже «мировом» государствогенезе.

Схожая сложнотипологическая многоуровневость власти переходного между «вождествами» и «ранним государством» периода на конкретном материале проанализирована для «мегаобщины» Бенина (Бондаренко, 1993. С. 148–166; 1995. С. 139–150; 1996. С. 30–38; 2001) и иерархии вождеств (оманов) Асантемана (Попов, 1990; 2016). Во всех этих случаях в одну потестарно-политическую систему могли входить организмы разного уровня развития: от отдельных племен и даже общин-поселков до раннегосударственных структур, с «вождествами» и протогородами-государствами в таксономическом «промежутке».

3. Третий вариант предусматривает наличие между «простым вождеством» и «ранним государством» еще одного этапа — переходного, но самостоятельного, как с особыми, только ему присущими признаками, так и элементами «традиционных» («вождеских») и новых, раннегосударственных

Формы предгосударственных образований этого этапа были выделены еще на рубеже 70–80 гг. XX в. Первым был введен на материалах Юго-Востока США и Центральной Европы термин «сложное вождество». Чуть позднее Р. Карнейро вводит трехчленную диахронную классификацию вождеств: «минимальное», «типичное» и «максимальное» (Carneiro, 1981. Р. 37–79), позднее переименованные в «простые», «компаундные» и «консолидированные» (Carneiro, 1992. Р. 27–38). Однако различия не только в названиях. Так, первая классификация основывалась в основном на количественных показателях, вторая же предусматривала структурные изменения при переходе от стадии к стадии.

Первая классификация, хотя внешне выглядевшая и «примитивно», тем не менее весьма полезна для реконструкции потестарных процессов на основе археологических источников. «Минимальное» вождество, по Р. Карнейро (Карнейро, 1999. С. 90), включает десяток поселений, «типичное» — 50 и «максимальное» — до 100. Конечно, подсчет приблизительный и основан только на североамериканском материале, но он дает хорошую отправную точку для совершенствования методики, особенно демографии и археологии.

Необходимо учитывать и наличие иного типа политий, по социально-потестарному уровню соответствующих «вождествам», но территориально состоящих из одного, хотя и большого и структурированного, поселения, даже «протогорода» — пуэбло Юго-Запада США, майя, мочика, папуасы, индейцы Северо-Западного побережья.

«Компаундные», или составные, «вождества» — не просто более крупные, но и сложные по структуре и функциям образования. На примере индейских «составных вождеств» Юго-Востока США Р. Карнейро посчитал главным механизмом их создания завоевание, средством сохранения — силу «вождества»-завоевателя, целью — получение регулярной дани и воинских контингентов от покоренных «вождеств». При этом в последних сохранились свои правители, и индейские «компаундные вождества» имели слабую интегративную структуру, были склонны к распаду. С другой стороны, кроме регулярных «сборов» с покоренных, сохраняющих, впрочем, черты экзоэксплуатации (грабежа «чужих»), эти образования могли применять внутреннее насилие для предотвращения дезинтеграции — своеобразные «карательные экспедиции» (Hudson, 1990. Р. 102). Это уже «государственные» черты (господство — подчинение, а не «вождеская» реципрокность).

На примере кочевников Евразии аналогичную теорию развил Н.Н. Крадин, предложив термин «суперсложное вождество» (Крадин, 1992. С. 152), или «supercomplex chiefdom», для стадиальной характеристики «кочевых империй», которые, при наличии многих признаков государственности, никогда полностью не замещали родовое деление территориальным и не создавали (кроме «Ясы» Чингисхана) «государственное» право. В составных частях этих «империй, как бы они ни назывались, всегда присутствовал дуализм власти — местная родоплеменная верхушка и приставленные к ней для контроля „функционеры“, „наместники** центральной власти, часто даже не родственники правителя, а его нойоны». В демографическом аспекте «сложное вождество» неизбежно полиэтнично, так как его численность — «многие сотни тысяч человек и даже больше… до 1–1,5 млн пасторальных номадов». Оно обладает некоторыми вторичными признаками государственности — «зачатками урбанистического строительства», пышными усыпальницами правителей, попытками создания или восприятия письменности для делопроизводства. Эти империи были «государствоподобны» и, по сути, являлись «мультиэтничным конгломератом вождеств и племен, включенных в состав „имперской конфедерации“» (Barfield, 1981. Р. 45–61).

В последней фразе и предшествующих описаниях «компаундных» (сложных, составных) и «консолидированных» (суперсложных) вождеств, как представляется, и кроется разгадка взятого в динамике потестарно-политического характера «Северного объединения». Сочетание этого третьего подхода со вторым, предусматривающим сочетание в одном образовании разнотипных и разноуровневых организмов, тем более специфичных для таких же, как на Русском Севере, контрастных и «хрупких» экосистем Южной Аравии (по

А.В. Коротаеву), снимает если не все, то многие проблемы при типологической характеристике так называемой «Северной конфедерации/федерации».

В современной историографии, действующей в рамках третьего подхода (признающего наличие самостоятельного переходного периода между «простым вождеством» и «ранним государством»), можно отметить два отличающихся по терминологии, но по сути сходных взгляда на стадиальную (но не типологическую) принадлежность этого образования. У А.Ю. Дворниченко оно соотнесено с «компаундным» (по терминологии Р. Карнейро), то есть составным или сложным вождеством, которое возникло параллельно с «южным» такого же уровня объединением «перед… появлением Рюриковичей» (Дворниченко, 2006. С. 184–195). «Консолидированное вождество», судя по контексту, начало складываться после объединения Севера и Юга, но окончательно формируется ко временам Владимира.

В.В. Пузанов, формально используя старую («союзно-племенную») терминологию, дает сверхдинамичную картину трансформации «Северного суперсоюза племен», который до захвата им Киева уже прошел «три стадии интеграции», соответствующих трем типам союзов, после чего на его базе, но уже на Юге, начало формироваться «ядро» раннего государства (Пузанов, 2007. С. 247–256). Эти три «стадии интеграции» очень напоминают и являются тождественными (не по названию, а по сути) трем «стадиям развития форм вождеств» по Р. Карнейро и Н.Н. Крадину. Интересно, что подобная же мысль о тождестве понятий «суперсоюз племен» и «суперсложное вождество», обозначенных разными терминами (второй — более корректный и точный), приходила в голову и другим исследователям, которые, впрочем, относили его к Киевской Руси в целом, да еще и во главе с Полянской общиной (Котышев, 20066. С. 235–240). Впрочем, данный автор соотносит «суперсложное вождество» не только со стадиально аморфной «мультиполитией», но и с «уже» ранним государством, хотя «еще» и «территориальным», что, в свою очередь, ставит последнее на одну доску не только с «вождеством», пусть и «суперсложным» (что делает бессмысленным введение самого этого термина, который и создавался, чтобы не называть самые сложные мультиполитии кочевников «ранним государством»), но и с «суперсоюзом племен». В этом аспекте теория В.В. Пузанова более методологически последовательна: исходный пункт развития, «союз племен», этот автор отождествляет с «простым вождеством», а конечный — с «ранним государством», а все типы «суперсоюзов» стадиально помещаются между ними. Непонятно только, какими качественными изменениями были тогда заполнены последующие 100 лет после завершения третьей стадии интеграции уже к 882 г., так как, по В.В. Пузанову, «союзная» система начала трансформироваться в систему городов-государств «не ранее конца второй трети X в.». Тем не менее в этой теории нам импонирует этапность развития «Северного суперсоюза», совпадающая с обозначенными нами тремя фазами трансформации «Северного объединения»: от конгломерата («конфедерации») «простых вождеств» через «сложное» к «консолидированному» (суперсложному) вождеству с элементами ранней государственности. После переноса «центра силы» на Юг степень консолидации этого образования усилилась, структура его усложнилась с включением все новых «славиний», но как бы «количественно», а не «качественно». Увеличившиеся с занятием Киева возможности экзоэксплуатации затормозили развитие раннегосударственных элементов, и только кризис данной формы предгосударственности заставил со времен реформ Ольги развивать именно их, — пусть не столь доходные, но менее «рискованные» и более перспективные.

Первый же шаг на этом пути хорошо представлен на Севере Руси до событий середины IX в. и отчасти отражен в описании указанных событий. Местные племена и вождества-«княжения» эксплуатировались, и через эту эксплуатацию чисто механически соединялись внешней силой — «варягами»-«русами». Момент антиваряжского восстания и подготовки местной знати к отражению предполагаемой (кстати, упоминаемой в скандинавских источниках в сочетании данных «Жития св. Ансгария» Римберта и саг об Олаве Святом и Харальде Прекрасноволосом о событиях 50-х гг. IX в.) карательной экспедиции являлся той «точкой бифуркации», за которой мог последовать либо распад, либо следующая ступень интеграции — «консолидированное» вождество, по Р. Карнейро. Последний приводит образец механизма консолидации, образовавшего путем завоевания «составного вождества» паухэтанов в «консолидированное». Территориально оно не изменилось, но по структуре власти, системе и форме правления — существенно. Местные «политические лидеры» были или смещены, или вообще устранены, а вновь назначенные «субвожди» являлись ближайшими родственниками верховного вождя (Rowntree, 1989. Р. 117–118; 142; Карнейро, 2000. С. 93).

В этом случае «простыми вождествами» можно считать «княжения» словен, кривичей, мери и прочих, объединившихся в непрочную «конфедерацию» (в современной социокультурной антропологии имеется термин для этого: «конфедерация вождеств») для изгнания варягов и захвата торговых путей, а затем — сразу после «призвания руси» — в раннее государство.

Такого рода семейно-брачные или через системы родства механизмы институционализации, легитимизации власти и расширения ее «объема» прослеживаются по всему, в том числе и славянскому, миру (Шинаков, 2002а. С. 144–148), они характерны в том числе и для периода «большего перехода» от «простых вождеств» к раннему государству. В Европе действие этого механизма для консолидации только что образованной путем завоеваний владений «чужих» конунгов норвежской «многоуровневой политии» описано в «Саге о Харальде Прекрасноволосом». Назначенные им из числа своих приближенных или бывших местных конунгов, добровольно сложивших свои полномочия, ярлы отдельных фюльков получали не только треть собранных ими же податей, но и дочерей конунга в жены, после чего те полностью становились «его людьми» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 127). Впрочем, навсехярлов его дочерей, возможно, не хватило, ибо в «консолидированном вождестве» Норвегия тогда было 16 фюльков.

Для «Северной конфедерации» процесс перехода от «простого» к «компаундному» вождеству также связан с войной, только не завоевательной, а национально-освободительной — антиваряжским восстанием. В связи с этим единого «центра силы» там не образовалось, и территориально-потестарной формой объединения стала конфедерация. Аналогия — это «составное» или «сложное вождество печенегов как конфедерация восьми вождеств» во главе с «корпоративным руководством», имевшим место для периодических встреч, но не постоянную «столицу» (Марей, 2000. С. 337–344). Как часто бывало у кочевников, у печенегов наблюдалась иерархия вождеств («фем», по Константину Багрянородному) — три из восьми были более «мужественные и благородные» (Константин Багрянородный, 1991. С. 159). Не очень последовательно с точки зрения терминологии политической антропологии, но достаточно адекватно описано это устройство у П. Голдена: «Некая центральная организация нестабильной племенной конфедерации» (Golden, 1990. Р. 271). Вероятно, после решения конкретной задачи подобная же «центральная организация» «Северной конфедерации» стояла на грани развала («вста род на род», «град на град»), что при сохраняющейся угрозе внешней карательной акции (возможно, и реальных попытках ее совершить) было чревато потерей не только власти. Далее «работает» договорной механизм консолидации — заключение «ряда» с этносоциальной группой «русь» и ее тремя братьями-предводителями. Именно родство между последними на генеалогической основе соединило по крайней мере три части «конфедерации» — изборских кривичей, словен и весь (на Белом озере). Главным элементом, по Ипатьевской летописи, были словене с центром в Ладоге, где первоначально и «седе» старший из братьев (Ипатьевская летопись, 1962. Л. 8 об.). Недаром у восточных авторов 2-й традиции (описывающих «три вида русов») именно «С’лавиййа» («земля словен» у большинства историков) — «вид самый высокий из них называется С’лавиййа, и царь их [живет] в С’ла — городе для них» (Древняя Русь, 2009а. С. 94).

При переходе от первой фазы существования «Северной конфедерации» ко второй, что совпадает с началом становления «консолидированного» вождества, по Р. Карнейро, были задействованы, как мы видим, уже не военные, а договорные и родственно-генеалогические механизмы. Они характерны для случаев, когда предгосударственное образование создается из равноправных (но не равнозначных) частей путем «синойкизмы». Это же относится и к его столице, причем не только к Новгороду Великому (Янин, Алешковский, 1971. С. 32–61), но, возможно, и к Старой Ладоге (Кирпичников, 1988. С. 46). Аналогично формируется и «мегаобщина» Бенин путем синойкизма нескольких знатных родов в ее столице, с иерархическим подчинением отдельным ее «родовым» кварталам отдельных сегментов сельскохозяйственной округи, а столичной (не «родовой») общине в целом подчинением «вождеств», племен, поселков на периферии. Такая структура сближает «мегаобщину» Бенин с Новгородской республикой периода расцвета (Шинаков, 20096. С. 139–140). Вспомним в этой связи, что еще К.Д. Кавелин называл Новгород не государством, а «общиной в древнерусском смысле слова», причем здесь «национально-общинный быт достиг своего апогея», при этом в нем было мало зачатков «гражданственности» (Кавелин, 1989. С. 37). В данной связи можно сопоставить и тот факт, что реальная власть в Бенине принадлежала «первопоселенцам» — родовым старейшинам, объединенным в геронтократический орган — Совет «Узама» (Бондаренко, 1993. С. 159). Существовали также «выборщики правителя» (эдио-нэвбо), лидеры столичного общества. Кому принадлежала власть в Новгородском государстве, известно: землевладельческой (в итоге) аристократии.

В «Северной конфедерации», как отметила Е.А. Мельникова, кроме местной племенной знати, присутствовала и военно-торговая верхушка. Отметим, правда, что она была в сегментированном виде отдельных отрядов варягов-русов, действовавших в регионе на свой страх и риск до событий середины IX в., и, наоборот, находясь на верхнем уровне власти на второй и третьей фазах развития консолидированной «Северной конфедерации».

«В них представлено общество, разделенное на две страты, которые арабские писатели обозначают отэтнонимическими названиями ар-рус и ас-сакалиба. Первые — это военная элита, которая собирает день с ас-сакалиба и реализует полученные ценности в торговле с арабами. Вторые — мирные земледельцы. Восточные писатели подчеркивают „военизированность“ общественного строя ар-рус, во главе которых находится, по сути, военный вождь, осуществляющий также судопроизводство и другие функции центральной власти, и его подчиненность целям дальней торговли (сбор даней, захват пленных для дальнейшей продажи)» (Мельникова, 2009. С. 96). Соглашаясь в целом с такой характеристикой, мы считаем, что «судопроизводство» и другие функции (кроме сбора дани) ограничивались лишь обществом ар-рус, а ас-сакалиба имели собственную социальную и — «местами» — потестарно-политическую организацию, причем даже более развитую, чем у ар-рус. И второе: представляется, что данные описания структуры у авторов 1-й традиции описания русов (родина которых на «острове») относятся к периоду до антиваряжского восстания, то есть, по сути, до создания собственно «Северной конфедерации», члены которой как раз и противились подобной эксплуатации себя со стороны русов, а их знать стремилась, потеснив последних, стать также причастной к дальней торговле. «Северная конфедерация» (на второй фазе развития — «федерация», на третьей — «варварская империя») упоминается у авторов 2-й традиции («три вида русов»: ал-Истахри, Ибн Хаукаль) под этнополитонимом «Славийа» (что, впрочем, отмечала и Е.А. Мельникова в другой работе). Третью фазу развития этого объединения можно также сопоставить с «Внешней Росией» со столицей в «Немогарде» по Константину Багрянородному, которую В.Т. Пашуто называл «Верхней Русью», а Г.С. Лебедев, в противовес синхростадиальной южной «Руси Аскольда», «Русью Рюрика». Последний исследователь, в соответствии с летописными, археологическими и нумизматическими данными, установил три этапа ее территориального расширения: вначале — от Изборска до Белоозера, чуть позднее — с расширением за счет Полоцка на западе, Ростова и Мурома на востоке, и, наконец, уже в начале правления Ярослава Мудрого ее территория закрепляется основанием на границах еще не покоренных финских земель Юрьева и Ярославля.

Что касается не структурной, а стадиально-уровневой характеристики «Северного объединения», то последней его характеристикой у Е.А. Мельниковой является «раннее (или пред—) государственное образование». И в этом нет противоречия по трем причинам:

1. Здесь отражена динамика развития;

2. Учтены как «вождеские», так и «раннегосударственные» элементы структуры;

3. Главным для исследовательницы являлась характеристика не потестарно-политического, а социального устройства, а оно было одинаково для обоих этапов политогенеза — «стратифицированное общество» (по терминологии М. Фрида)

Е.А. Мельникова указывает на наличие «страт», значит, общество, по ее мнению, уже было «стратифицированным» и как таковое могло быть основой как предгосударства (то есть «сложных» и «суперсложных» вождеств), так и раннего государства («на позднем этапе — с государственным политическим устройством»). «Раз существует стратификация, то предпосылки государственности уже созданы, и действительное формирование государства уже началось» (Fried, 1967. Р. 185). Но если в определении этапа как «предгосударственного» с элементами раннего государства мы согласны с Е.А. Мельниковой, то в характеристике формы государственности «Северной конфедерации» как «дружинной» или даже просто исключительно «военной» — нет.

В этой связи нам ближе точка зрения А.А. Горского о том, что «институт дружины был свойствен обществам эпохи генезиса феодализма», с поправкой на стадиально-эквивалентную замену «феодализма» на «государственность» и с переносом его дат генезиса с IX–X вв. на вторую половину X — начало XI в. Н.Ф. Котляр, развивавший идею о дружинной государственности вслед за А.А. Горским и Е.А. Мельниковой, считает возможным говорить о ее существовании, опираясь на летописные известия, с 941 г. до конца правления Владимира Святого. Это почти совпадает, по нашему мнению, с фазой становления ранней государственности (от реформ Ольги до их завершения и отражения натиска печенегов при Владимире). Однако «дружинный» характер зарождающееся государство приобретает только при Святославе. Это связано со следующим.

1. Не всякое элитное воинское формирование, причастное к управлению, является дружиной. Кроме нее, к таковым можно отнести «рабскую гвардию» типа гулямов, мамлюков или янычаров, рыцарство (в том числе самураев), военную аристократию, корпоративные военные организации, наемников-кондотьеров, особые касты типа раджпутов, некоторые типы дворцовой гвардии. Дружина имеет специфические, только ей присущие черты

2. В «дружинном государстве» дружина — это не просто гвардия, элита армии, но основная, если не единственная, ее составляющая («племенное» ополчение и аристократия специально устранялись от оружия)

3. Не всегда и не везде, где есть дружины, существует «дружинное государство». Дружины могли быть на содержании племен и их объединений, где война была постоянным делом жизни, и содержаться за счет добровольных пожертвований соплеменников. Дружины, преданные лично вождям, были при переходе от «простых вождеств» к раннему государству и содержались за счет «экзоэксплуатации»: прямой эксплуатации «чужих» в форме дани — контрибуции, откупа, кормления, торговли награбленным, «щедрости» предводителя за счет добычи. И только «государственные дружины» фазы становления раннего государства, совпадая с аппаратом власти, управления и почти всем войском, отчасти переходили на содержание второй части народа — невоюющей и отстраненной от оружия и власти, но поставляющей в дружину наиболее способных своих представителей. Содержание такой дружины было чрезвычайно затратно, трудоемко и долго продолжаться за счет «казны» не могло. Поэтому либо образовывались «империи» типа Болеслава Жестокого в Чехии, Болеслава Храброго в Польше, Кнута Великого в Дании, Святослава на Руси, в которых дружины в буквальном смысле кормились на чужих территориях и за счет чужого населения, либо происходили антидружинные восстания, как в Польше в 1034 г., либо расходы на дружину как-то снимались с «казны» и диверсифицировались («служебная организация», градская система, кормления, наделения землей и т. д.), но тогда и дружина исчезала, превращаясь в нечто иное. В.Д. Королюк даже считает создание «империй» обязательным этапом при таком пути генезиса славянских феодальных государств. Об этом же периоде говорит и автор «Введения» к «Начальному своду» 1095 г. в НПЛ младшего извода, ставя в пример «древних князей», дружина которых «кормяхуся, воюющее ины страны», как идеал правителей

Соответственно, ни раньше, в «предгосударственный» период (этап разных ступеней «вождества»), ни в оформившихся «зачаточных», ни тем более в «типичных» ранних государствах чисто дружинная их форма удержаться не могла. Она типична, скорее всего, именно для переходной фазы от одного этапа к другому (так называемая стадия «империй», по В.Д. Королюку) и сразу после нее, но недолго. Это и неудивительно, ибо расходы на дружину составляли треть собранной с каждой «земли» дани (в 1014 г. Ярослав из 3000 собранных с Новгородской земли гривен 1000 отдал своим «гридям»), не считая оброков, доходов с торговли, кормлений, натуральных поставок поселений «служебной организации».

Правящая элита «Северной федерации» (уже после прихода Рюрика) не была «дружиной» в строгом смысле слова, так как ресурсы Севера были слишком скудны, тем более они частично расходовались на местную родовую знать. Это явно не была находившаяся на содержании конунга (и опосредованно — народа) «королевская дружина» grid/hird («хирд»), будущие личные дружинники князя — «гриди». Или, во всяком случае, их было немного. Основная часть «верхнего („русского“) уровня» правящей элиты могла состоять из интернациональной по составу военно-торговой прослойки, первоначальным ядром которой была этносоциальная группа «русь», — эта группа типична для «Русско-Балтийского торгово-экономического сообщества», но далеко не уникальна в мире.

Если местную аристократию мы сравнивали с Бенином, то слой военно-торговой верхушки можно сравнить с другим западноафриканским предгосударственным образованием — Асантеманом. Здесь богатство, приобретенное войной и внешней работорговлей (как и у «русов» восточных источников), давало статус, ранг с внешними атрибутами власти из золота (в обществе с неразвитым товарообменом оно было нужно только для «престижа») и, главное, благами и привилегиями, в том числе большим количеством жен, эти блага производивших. Как здесь не вспомнить «царя» русов, имевшего, по Ибн Фадлану, сорок наложниц!

Статус зависел от богатства, количества рабов, способности вооружить определенное количество воинов для дальнейшего приобретения того и другого. «Аристократия» была, но «служилая», открытая и гетерогенная; должности могли наследоваться или покупаться, но на них и назначали за заслуги.

Таким образом, «внизу» «Северного объединения» — нечто подобное нескольким «мегаобщинам», «вверху» — военизированно-плутократическое потестарно-политическое образование. Поход на Юг был неизбежен хотя бы с этой точки зрения, не считая расширения сферы внешней торговли и смены договорных ограничений власти князя на неограниченное «право завоевания». Тогда и только тогда «эта система» могла стать «строгой, убыточной, разорительной для подданных», «поставляющей главной целью обогащение правителя», «равнодушной к управляемым», «волей и неволей покорившихся дружине» (Кавелин, 1989. С. 28–29). На Севере все это было еще невозможно, и не только из-за ограниченности ресурсов, но и в силу прочных еще традиций реципрокности. В итоге, после ухода Олега с «русью» на Юг, на Севере произошло примерно то же, что в Сабейском регионе — определенная консервация догосударственных общинных институтов, в значительной степени отразившихся на особенностях новгородской государственности.

Однако попытка превратить аморфное разноуровневое и разнотипное объединение в нечто более централизованное и унитарное была. По ПВЛ, она произошла после легендарной смерти братьев Рюрика, когда вместо родственников в отдельные части «федерации» он назначает «мужей»-дружинников в 864 г. При этом, кроме «старых» Изборска, Белоозера и новой столицы — Новгорода, наместники верховного князя садятся и в других ключевых пунктах «Восточного пути» — в Полоцке, Ростове, Муроме. Что при этом происходит с местными правителями? Возможен, конечно, вариант «дуализации» власти (местный князь и посадник Рюрика), отражением чего могли быть «пары городов»: Новгород — Рюриково городище, Ростов — Сарское городище, Изборск — Труворово городище, позднее Смоленск — Гнёздово и т. д. Эти «пары городов» в конце 70-х гг. и начале 80-х гг. XX в. породили масштабную дискуссию на разных уровнях.

Тем не менее поздние источники (Никоновская летопись) содержат и иные данные: о борьбе новгородцев с Рюриком, убиении последним их предводителя — Вадима Храброго с «советниками» (864 г.), бегстве «много новогородцкых мужей» в Киев к Аскольду и Диру (867 г.). Во всяком случае, попытки ликвидации или ослабления позиций местной знати могли иметь место, но до конца доведены не были: преемники Рюрика переносят «центр силы» в Киев, что стало концом Северного потестарно-политического объединения.