Общие принципы регионально-потестарного деления

Региональное деление потенциально древнерусской части Восточной Европы IX в. важно прежде всего в природнохозяйственном и (более гипотетично) потестарно — (политико) — культурном аспектах. «Опыт историко-географической характеристики» Восточной Европы в эпоху Древней Руси был уже однажды предпринят нами в весьма осторожной форме. На основе обобщения данных археологической историографии автором были выделены четыре зоны: северная (с Новгородом и Ростовом), западная (с Полоцком, Псковом, Волынью и Турово-Пинским княжеством), южная пограничная (Киевское, Переяславское, часть Галицкого княжества) и юго-восточная (типологически промежуточная: с землей вятичей, частично северян, Черниговом, Новгород-Северским, Рязанью, Москвой и Брянском). За пределами вышеуказанных зон оказывался «центр» — Смоленщина, земли радимичей и частично дреговичей.

Во многом автор следовал укоренившейся в научной литературе традиции о главном делении на Северную и Южную (в целом) Русь, Запад и Юго-Восток, хотя уже и не столь последовательно. Более внимательное рассмотрение материала под углом зрения этнологических концепций потестарности и последовательное сравнение с довольно широким кругом типологических аналогий (в том числе достаточно территориально и хронологически отдаленных) заставили нас отчасти изменить взгляды по этому вопросу. В частности, указанные в статье (см.: Шинаков, 1998в) четыре физикогеографические и археолого-демографические зоны хотя и реальны, но присущи они не исходной, а завершающей фазе возникновения Древнерусского государства.

К настоящему времени вариативность регионов с разными формами потестарности более раннего этапа политогенеза и ее властных атрибутов, основанная на разных ландшафтно-хозяйственных типах, субстратах и направлениях культурно-экономических и этнополитических связей, представляется автору в следующем виде. Это, образно говоря, торгово-промысловый Север с сильной аристократией, основанной на родовом и «первопоселенческом» принципах, и довлеющей (в исторической перспективе) над «государством-обществом», пронизанным отношениями правового регулирования. В наиболее полной форме обращал внимание на этот факт новгородской истории еще К.Д. Кавелин, вообще отрицая здесь наличие государственных начал вплоть до падения Новгорода (Кавелин, 1989. С. 37–38). Нам представляется это не отсутствием, но особой формой государственности, которая, однако, в изучаемый этап «вождеств» (и «аристократий») в зародышевом виде мало отличается от эмбриона иных форм, в том числе в дальнейшем.

В итоге развития мы имеем города (в IX в., конечно, еще как протогорода), республики (с приглашаемыми правителями), господствующие и коллективно эксплуатирующие сельскую округу, и города «второго сорта» (пригороды). В этом аспекте их структура чрезвычайно напоминает хронологически ненамного более поздний, но синхростадиальный Бенин. Имеется в виду территориальное устройство, при котором все нити управления сходились в столицу, а горизонтальных связей почти не было. Столица разделена на четыре квартала по числу правящих родов, а также дворцовый квартал и районы с «неаристократическим» населением. Последнее все же добилось (в отличие от любых «провинциалов», даже из низовых сегментов аристократических кланов) причастности к управлению (Кочакова, 1986; Бондаренко, 1993).

В «Север» по вышеуказанным показателям можно включить не только Новгород (ранее — Ладогу), но и Ростов с Суздалем, хотя там подобные тенденции были отчасти переломлены князьями, избравшими своей новой столицей именно «пригород» (Владимир) и опиравшимися, через голову родовой аристократии, на другие слои населения. Экономика последних могла базироваться на автономном земледелии, что роднит их с Бенином и отличает от Новгорода. Псков и отчасти Полоцк можно отнести, для большей точности, к Северо-Западу: они хотя и имели многие признаки города-государства, но, скорее всего, не торгово-земледельческой, а полисной, «гражданской» формы. Да и разрыв между городом и сельской округой был здесь не столь ярко выражен, как в «деспотической» Москве или аристократическом Новгороде. В этом плане показательна так называемая «брань о смердах» 1483–1486 гг., отразившая степень готовности даже бедных псковичей встать на защиту своих неотъемлемых гражданских и экономических прав, в том числе права на эксплуатацию несвободных.

Таким образом, позднее, на этапе зрелой государственности, мы имеем нечто среднее между «полисной» формой и территориальным образованием. Дополнительным аргументом в пользу достаточно сильного первоначального типологического единства Пскова и Полоцка является отсутствие в них связанных с «Восточным путем» древностей до событий условно 862 г. (Белинский, 1980а), а предметов скандинавского происхождения — до второй половины IX в. (Тарасау, 1997. С. 233; Седов, 1985). Последнее, вероятно, может свидетельствовать о неучастии восточной торговли в становлении этих городов, так как обоснованный в литературе Днепро-Даугавский путь существовал только в X–XI вв. (Мугуревич, 1998. С. 198). Однако они имели уже достаточно сложную структуру к середине IX в., следовательно, эти процессы на почве псковско-полоцких кривичей были, вероятно, изначально стимулированы иными причинами, чем в Ладоге и Новгороде (возможно, в Ростове и Ярославском Поволжье).

Отметим также этническое (что для ранних этапов политогенеза равнозначно потестарному) сходство населения Поволховья, Ярославского Поволжья и Ростовской котловины, имеющего не только родственные финно-угорские субстраты, но и одинаковый суперстрат — словено-скандинавский, а не кривичский.

Большой, но компактный и достаточно однородный, с равномерным размещением населения Юго-Запад включает древлян, волынян, хорватов, с возможным тиверско-уличским ответвлением к югу, в лесостепи и в гилеях вдоль рек. Основа хозяйства — земледелие; международная транзитная торговля письменными источниками не фиксируется. Хотя, по достаточно косвенным данным, Й. Херрманн (Херрманн, 1988), а затем А.В. Назаренко (Назаренко, 1994. С. 28–31; 2001. С. 71–112) постулируют наличие транзитного «Баваро-хазарского пути». Потестарная организация — типичные территориальные «вождества» без признаков тенденций развития к городу-государству, точнее, это потестарно-политические институты более высокого (переходного) этапа, но являющиеся логичным продолжением именно княжеско-дружинных «вождеств».

Если сведения самой ранней группы восточных источников (Ибн Русте и др.) относятся к восточным славянам, то в основном к их юго-западной части. Если же с восточными славянами их не связывать (имеется в виду чешско-польско-российско-украинская историография, сопоставляющая эти данные с реалиями Великой Моравии или, по крайней мере, с промежуточной «Великой Хорватией» — Зличанско-Либиц-кой или Краково-Карпатской), то даже этот факт показателен. Он как бы объединяет политические реалии данных регионов и Юго-Запада восточного славянства[97], отчасти позволяя рассматривать потестарно-политические институты последних как типологически сходные с первыми. Для конца IX в. (по крайней мере, определенно) не доказывается, но в историографии неоднократно постулируется факт не только влияния Великой Моравии на эти племена, но и включения некоторых из них в состав «державы Святополка» или Краковского княжества (Новосельцев, 1991). Допускает более позднее влияние Чехии (по крайней мере, культурно-религиозное) в том числе и российская дореволюционная историография.

Юго-Восток — это точно зафиксированная источниками зона влияния Хазарии. Спорен вопрос о его степени и территориальных границах, но анализ археолого-эпиграфико-нумизматических данных позволяет уточнить его. Предварительно же можно отметить безусловное в нее включение всех северян, вероятно, всех вятичей и, возможно, некоторой части радимичей.

Остается Центр с осью по Днепру. Он наиболее разнороден, а в силу политического значения хотя и наиболее освещен ПВЛ, но и максимально «оброс» легендами, что требует самого осторожного и достаточно нового подхода. Сюда включаются поляне на его юге, смоленские кривичи на севере, дреговичи на западной окраине, часть радимичей и земли между ними (на западе), смоленскими кривичами (на севере), вятичами и северянами (на востоке), полянами (на юге) — это так называемое «Подесенье».

Центральный регион

Начнем с полян. Их генеалогические и топонимические легенды представляют их самым древним и сильным племенем. Лишь один раз проскальзывает фраза: «По сих же летех по смерти братье сех бьппа обидимы Древлянами и инеми околними» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 6). Именно эти сведения летописи полностью соответствуют данным археологии по второй половине VIII в. (после Пеньковки) и IX в., оставляя полянам узкую полосу Поднепровья между древлянами и северянами. Лишь В.О. Петрашенко считает, что они занимали обширную территорию волынцевско-сахновской культуры (Петрашенко, 1994. С. 186). Более ранняя Пеньковская культура не в счет, ибо речь идет о протогосударственном периоде, и даже если часть ее принадлежала полянам, то они позднее явно деградировали.

Нам важнее другое. Такого рода легенда характерна для потестарных организмов, где степень причастности к власти определяется правами первопоселения (чаще это — земледельческие протогорода-протогосударсгва). Кроме того, данные о Кие, Щеке и Хориве могут смутно отражать традицию наследования от брата к брату, а добавление Лыбеди — еще и право женского наследования. Археологические данные на период VIII — первой половины IX в. показывают отсутствие четкой иерархии городищ и особо крупных укрепленных и богатых центров, которые можно было бы контаминировать с князем и дружиной. В частности, в самом Киеве не слишком мощные укрепления на небольшой площади возникли только в VIII в. н. э. (Шаскольский, 1974), то есть явно не в легендарные времена Кия.

Все указанное не позволяет нам говорить о сложении общеполянской княжеской власти, а вопрос о государстве «ад-Дир» весьма спорен. Точнее, сомнительной является не сама его личность, а время существования государства и этнический характер власти. Упоминание ад-Дира у ал-Масуди, автора X в., не дает четких оснований для отождествления этого лица и известного по летописи князя Дира второй половины IX в. Возможно, именно отсутствием объединения объясняется быстрое исчезновение этнонима «поляне», поглощенного новым — русью.

Крупные и богатые дружинные памятники (некрополь Киева, Лепляво, Шестовицы, «Черная могила», как и черниговские дружинные курганы в целом), во-первых, более поздние, а во-вторых, они оставлены в основном не «туземцами», а пришлыми русами (о них пока речь у нас не ведется). Итак, до середины IX в. поляне — это конгломерат земледельческих протогородов этапа «вождеств». Генеалогическая легенда о пришельце-чужеземце относится к весьма распространенному типу обоснования происхождения власти, особенно в государствах, созданных из отдельных равноправных частей[98]. Но важно и иное: по этой легенде, у полян не было княжеской власти со времен Кия, и Дир с Аскольдом, явные «находники»-варяги, «стали править всей Полянской землей» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7 об.).

Дреговичи также сходят со страниц летописи и составляют, судя по названию, объединение по чисто территориальному (Хабургаев, 1979), а не родственному или сакральному принципу. В последних случаях ранние потестарные организмы более устойчивы. Летописец упоминает у дреговичей «свое княжение» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 4), однако «своего» княжеского стола у них не зафиксировано. Часть их вошла в состав Полоцкой земли, на другой части образовался основанный (по легенде, также «находником»-варягом) престол в Турове. Никакого сопротивления руси дреговичи не оказали, что косвенно свидетельствует в пользу отсутствия у них какого-либо потестарного образования и даже осознания своего этническо-сакрального единства.

Иное дело — радимичи. Наряду с вятичами летописная легенда подчеркивает их «родовое» происхождение исходя из этимологии названия. Возможно, летописец XII в. радимичское и вятичское родовые предания о происхождении их первопредков, братьев Радима и Вятко, от «лехов» — западнославянских старейшин, то есть их изначальную знатность, воспринял как свидетельство их прихода из Польши, «от ляхов» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 4 об., 5). В таком случае еще более подчеркивается «аристократизм» (а не «монархизм»)[99] радимичской потестарной традиции.

В их земле не было городов. Гомий, Прупой и Кречют были основаны, скорее всего, княжеской властью как крепости — опорные пункты — с разных сторон их территорий. Вероятно, это произошло перед тем (или сразу после того), как Владимир решил ликвидировать радимичскую «буферную» зону между своими владениями и Ярополка, о чем говорит и дата — 984 г. Точка зрения о возникновении этих городов в результате самостоятельной колонизации радимичами Посожья (Метельский, 1997) представляется спорной в силу специфики и уровня развития радимичского общества. Гомий же если и возник самостоятельно, то на окраине радимичской территории, как пограничная крепость и торговый центр. При упоминании присоединения радимичей (и позднее — ликвидации их «мятежа») не говорится ни о каких князьях (например, как при Древлянском восстании). Однако они выступают против руси как единое, монолитное целое, до середины XII в. сохраняя свое этническое лицо и археологически фиксируемую этнокультурную специфику[100]. Ни одного княжеского стола на собственно территории радимичей образовано не было, что косвенно свидетельствует об отсутствии у них и додревнерусских «вождеско»-княжеских традиций.

В силу этого, но при доказанном факте этнокультурной (в основе религиозной) сплоченности радимичей и их организованного сопротивления вторжению войск Волчьего Хвоста, воеводы Владимира I, можно предположить только одну форму потестарной организации — религиозно-общинную. Если только общество радимичей вообще не было еще акефальным, то есть не имело никаких властных структур, кроме, например, периодически собираемого народного собрания. Как показывает пример некоторых народов Северного Кавказа, даже в этом случае иногда могло быть организовано длительное и стойкое сопротивление противнику (Панеш, 1995. С. 24–25). Даже племени-этникосу (Бромлей, 1972), то есть первоначальному, еще не социально-потестарному образованию, присуща единая военная организация (Попов, 1990. С. 108). Явно «родовое» происхождение радимичей (по легенде, от первопредка-первопоселенца) лишний раз свидетельствует в пользу их сплоченности, основанной, вероятно, в отличие от дреговичей и полян, еще на кровно-родственных связях, отраженных тотемами (например, бык-тур). Возможно, здесь была отдельная каста жрецов, как у кельтов, лютичей, ранов, пруссов, но не исключено и совмещение сакральных и управленческих функций в руках родовой знати, как у поморян. Первый вариант предпочтительнее, ибо поморское общество (в качестве дополнительного признака) было основано на городах-субгосударствах, которые у радимичей явно не прослеживаются.

Радимичский погребальный инвентарь чрезвычайно богат артефактами, за которыми можно признать скрытое религиозно-символическое назначение. Отметим хотя бы привески-турицы, костяные уточки, разного рода солярные знаки. Именно радимичей христианская летопись ставит на первое место при описании языческих обычаев славян: «Радимичи и Вятичи и Север один обычай имяху… схожахуся на игрища на плясанье и все бесовские игрища… си же творяху обычаи Кривичи [и] прочий поганий не ведущие закона Божия, но творяще сами собе закон» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 5–5 об.). В данной гипотезе есть слабое место: там, где у власти стояли жрецы (лютичи, пруссы) или делили ее с «вождями» (князьями, королями), как, например, в Ирландии или на о. Рана, всегда фиксируются святилища «федерального» значения — Ретра, Ромове, Тара, Аркона. Но у радимичей таковые летописью не упоминаются и археологически пока не вычленяются из другого рода памятников. Впрочем, О.А. Макушников пытался их выявить (Макушников, 1990), однако они имеют максимум «племенное», а не «федеральное» значение. Заметим, что и поселения их, за исключением Гомия, изучены весьма плохо (основное внимание уделялось богатым курганным древностям). Исследования же последнего, проводившиеся О.А. Макушниковым, подтверждают генетическое родство радимичей с северянами и вятичами, так как в Гомии был обнаружен слой ромейской культуры (Там же. С. 59).

Тем самым появились новые веские основания для выводов, сделанных ранее (Шинаков, 1980а, б, в; 1981; Гурьянов, Шинаков, 1994; Богомольников, 1993) на основе анализа сходства и общих роменских корней женских украшений северян, вятичей и радимичей, о принадлежности ромейской культуре всех трех «племен». Это не снимает иных гипотез (верхнеднестровской Г.Ф. Соловьевой и В.В. Седова; висленско-днестровской Я. Тышкевич и Г. Ловмяньского) о более раннем этногенезе радимичей, хотя бы потому, что славяне-роменцы не являются автохтонами своего региона, а в их украшениях четко прослеживается западнославянское влияние. Это сразу выводит радимичей на проблематику Юго-Востока, в частности — хазарского влияния, что действительно нашло подтверждение, например, в материалах нумизматики. С другой стороны, четко выраженный (в том числе на семантическом уровне) балтский субстрат и гипотетическое потестарное устройство сближают радимичей с Северо-Западной зоной (в частности с кривичами, что косвенно отражено и летописью). В этом аспекте идея о тройственном характере ромейской культуры иногда дополняется попытками присоединить к ней и кривичей, которые якобы расселялись с юга на север вдоль Днепра (Енуков, 1990. С. 85–86, 172–173, 179).

Северо-Западный регион

Кривичи достаточно однозначно (за исключением мнений Е.А. Шмидта и В.В. Енукова) считаются этниконом, имеющим западнославянско-прибалтийское происхождение, с указанием на Висленско-Одерское междуречье и Мекленбург (Седов, 1989. С. 14; 1995. С. 216; Белецкий, 19806. С. 15) или конкретнее — на ареал суковской керамики (Белецкий, 19806. С. 10). Разница между взглядами В.В. Седова и С.Б. Белецкого — в определении времени и масштабов западнославянско-южнобалтийского влияния. По С.Б. Белецкому, оно хронологически совпадает со скандинавским, приводит к становлению Пскова как раннегородского центра на рубеже IX–X вв. и заменяет здесь латгалов как этникос (Белецкий, 19806. С. 15). Отмечается сильное западнобалтское промежуточное воздействие (Петрухин, 1995а. С. 216). Правда, некоторые исследователи четко отделяют население Изборска-Пскова от кривичей, что не позволяет однозначно распространить этногенетические (прибалто-славянские и западнобалтские) построения, достаточно обоснованные для первых, на вторых (смоленско-полоцких кривичей), хотя, заметим, В.В. Седов не менее убедительно доказывает обратное (Седов, 1981. С. 7–10).

Единственной отправной точкой для характеристики потестарной организации кривичей до появления у них ранних городов-протогосударств (Псков (Изборск), Полоцк[101], Смоленск) может стать их этническое имя, дополненное возможным этническим источником их потестарных традиций. Этноним «кривичи» имеет балтское происхождение, в первоначальной транскрипции — «криве», «кривай» (Хабургаев, 1979. С. 196). Исследователь, однако, никак не атрибутирует термин. Позволим высказать предположение о его связи именно с формой первоначальной потестарной организации кривичей, до появления у них ранних (прото) городов-протогосударств и фиксируемой летописью княжеской власти (для Изборска и Полоцка — основанной полулегендарными «пришельцами») (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7, 23 об.).

Единственная, по нашему мнению, приемлемая этимология слова, сознательно присвоенного латгалами своим славянским соседям, и неосознанно, без понимания семантики, воспринятая русским летописцем, может восходить к западнобалтскому обозначению верховного жреца, обладавшего и высшей административной властью — Криве-Кривайтиса (Кулаков, 1994. С. 143, 151). Другое дело, что теократия, стоявшая во главе протогосударства — религиозной общины, не обязательно могла быть всеобщей и единственной. Возможна структура типа ирландской, когда «имперский», «федеральный» характер имела корпорация друидов, но в ячейках накинутой ими на всю страну сети помещались отдельные королевства-«вождества» (Шкунаев, 1991). Допустим и лютический вариант (Ронин, Флоря, 1991. С. 117–118), только наоборот: последовательное размещение во времени потестарно-религиозной организации и княжений-«вождеств»; или прусский: постоянная оппозиция дружины и ее вождей («нобилей») и возглавляемого Криве-Кривайтисом религиозного протогосударства[102].

Конкретные культы, объединявшие всех кривичей (но были ли они?), вряд ли можно установить.

Северный регион

Словене, Новгород, Рюриково городище, «Северная конфедерация», Новгородское государство — понятия взаимосвязанные, но не взаимозаменяемые. Вопрос об их соотношении давно является дискуссионным и явно не близок к окончательному решению. Нам важно установить потестарную структуру только словен, хотя в состав гипотетической «Северной», или Новгородской, «конфедерации» (позднее — Новгородской республики) входили и иные этнические компоненты, зато не все словене, фактически до основания Рюриком — по летописи — Новгорода. Однако данных об этом почти не сохранилось: прослеживается лишь четкая родовая структура — «вста род на род» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7), хотя в НПЛ — «всташа град на град» (Л. 29 об.). Тем не менее видимых противоречий в этих двух версиях событий нет: грады могли быть резиденцией правящей верхушки родов или, в зависимости от их размеров, всего рода. С учетом более поздней социальной структуры Новгородской республики и гипотезы Янина — Алешковского об образовании Новгорода можно предположить, что выделялись «благородные» роды, монополия на власть которых, как и у полян, обосновывалась правом первопоселения.

Что касается самого Новгорода, то его политическая история и структура вплоть до XI в. покрыты мраком неизвестности. Учитывая его топографию и потенциальное развитие, возможно соотнести ранние этапы его истории с таким земледельческим городом-государством, как Эдо, расширившимся затем до государства-мегаобщины Бенин (Бондаренко, 1993).

Сходятся внешние атрибуты обоснования власти: легенды о трех братьях-первоправителях, о приглашении иноземной династии. Похожи территориальное устройство как столицы, так и всего государства. Единственно, что имеются кардинальные различия в социальной структуре и в деталях оформления властных структур, системы правления. Для Новгорода, впрочем, имеется не меньше археологических и исторических оснований для «бинарного» (связанного с фратриями), а не «триарного» подразделения города в этнопотестарном аспекте. Тем не менее поразительное сходство внешних символов позволяет с определенной долей уверенности сопоставить достаточно хорошо освещенные ранние страницы истории Бенина с политической историей и структурой Новгорода конца IX и X вв., как предположительно синхростадиальные и типологически если не однородные, то близкие. Это — поселение «благородной» верхушки нескольких родов в одном центре, причем каждый из них сохранил связи и контроль над определенным участком сельской округи (ср. новгородские пятины и пять концов Новгорода). Это — выбор правителя только «первопоселенцами», но не из своего состава. Это — наличие в Эдо ремесленно-торгового населения, проживавшего между «родовыми» кварталами и позднее добившегося участия в управлении (их старейшина был главой ополчения, ср. с новгородским тысяцким). Это — наличие на окраинах «пригородов» и колоний, подчиненных не одному из обладавших властью родов, но непосредственно правителю и его родственникам, а также «вождеств»-субгосударств (ср. некоторые «пригороды» Новгорода — Псков, Ладога, обладавшие своими органами управления, и «пермские» княжества, платившие дань в Новгород). Впрочем, в этих аспектах Новгород сближается с такими сложными, первоначально торговыми городами-государствами древности и Средневековья, как Карфаген и Венеция, а также с земледельческой державой ацтеков этапа «сложных вождеств» с особым статусом столицы.

Сходство наблюдается и в характере политических процессов: это внутренние конфликты, разрешаемые путем борьбы, но, в конечном итоге, достижение компромиссов и проведение реформ. В этом плане интересны ранние реформы Бенина, предоставившие часть «политических» прав представителям неблагородных родов и отдавшие под их управление ополчение и часть «колоний». В Новгороде трансформация статуса тысяцкого и представленных им слоев населения оказалась как бы «за кадром», исключая события 1088–1089 гг., связанные с выбором тысяцкого на вече.

Существенные отличия (кроме социальных): механизм выборов и лишения власти правителя; характерное для потестарных традиций Черной Африки религиозно-мистическое обоснование и атрибутированное оформление власти; статус монарха и топографическое расположение его резиденции. Так, в Эдо дворец обы всегда находился в центре города, между родовыми кварталами и под их контролем, в Новгороде же аналогичный период был весьма краток (не весь XI в.).

В этой связи важен статус Рюрикова городища, особенно на раннем этапе (до конца IX в.). Очевидно, что это резиденция предводителя одной из варяжских дружин и одновременно торговая фактория — эмпорий (Носов, 1990. С. 190), возможно, первоначально (до середины IX в.) подчиненная в административном отношении Ладоге. Однако и это городище, и сама Ладога связаны уже не со «славянской», а с «русской» проблематикой. Именно Рюриково городище становится столицей одной из трех групп русов (по восточным источникам 2-й традиции — ал-Истахри, Ибн Хаукаль), причем временно главной. Город Салау (Слава) достаточно убедительно отождествил с Рюриковым городищем Е.Н. Носов (Носов, 1990. С. 192).

Известна точка зрения, что под «ас-сакалиба» восточных источников скрываются не только собственно славяне, но и другие (в первую очередь финно-угорские, «чудские») племена Восточной Европы, контактировавшие с русами («ар-рус»). С другой стороны, по летописной традиции и археологическим данным, эти племена были тесно связаны со словенами, подвергаясь колонизации, прежде всего, со стороны последних (кривичи и вятичи явно уступали им в этом) и входя вместе с ними в состав первоначального «Северного объединения», пригласившего русь, а затем отчасти и Новгородской республики (в меньшей степени Ростово-Суздальского и Муромо-Рязанского княжеств). Однако тот же исследователь Рюрикова городища Е.Н. Носов высказывал сомнения в реальности такого объединения или, во всяком случае, в его долговременности и внутреннем равноправии, в силу того, что «меря активно ассимилировалась славянами» (Носов, 1990. С. 190).

В НПЛ именно «все» кривичи не упоминаются, зато можно понять, что к «новгородским людям» относились не только словене, но и кривичи, и меря, хотя каждые из них «свою волость имели» и «кождо своим родом владяще» (НПЛ. 1950. Л. 29). В то же время в Ипатьевской летописи (в силу непонимания и самостоятельного творчества южного летописца?) имеются намеки на самостоятельную политическую роль веси (ПСРЛ. Т. 38. Л. 8 об. («Кривичи и вся»), 9 об.).

Что касается остальных, кроме «всех кривичей» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7; Т. 2. Л. 8 об.; Т. 38. Л. 8) и словен, в составе гипотетичной «Северной конфедерации» (или, по крайней мере, согласно летописным событиям 859–862 гг.[103]), то в литературе высказывались неоднократные и обоснованные сомнения в реальности участия в них не только упомянутой НПЛ веси, но и чуди. Текстологические — начиная с А.А. Шахматова, обосновавшего (хотя это и подвергается сомнению) наибольшую древность сведений НПЛ, отразившей данные «Начального свода». Логические — упоминание веси и чуди, а то и мери просто как племен, ассимилируемых словенами и подчиненных Новгороду. Археологические — отсутствие веси на Белом озере до X в.[104] (Голубева, 1965) и неясность этнопоте — старного чудского облика в первоначальной основе юго-восточного Приладожья (Кочкуркина, 1973. С. 53–80)[105]. Нумизматические — отрицание наличия сквозного Волжского пути через земли чуди, веси и мери и попадание дирхемов начала IX в. в земли последней из Новгородской округи, в силу включения их в среду словенской колонизации или, по крайней мере, влияния (Леонтьев, 1986). Остаются меря и (по мнению А.Е. Леонтьева) мурома, обладавшие хотя бы на части своих территорий, в ближайших округах Ростова и Мурома, зачатками позднепотестарной организации в виде собственной княжеской власти. Хотя мурома и не входила в первоначальное объединение северных племен и ассимилировалась, скорее всего, не словенами, а кривичами и вятичами, но в середине IX в. она управлялась из Новгорода, так как муромой «обладает» Рюрик (ПСРЛ. Т. 1. Л. 70 об.). Отсутствие в самом Муроме слоев ранее XI в. (Чалых, 1985) не столь важно, так как в летописном сообщении 864 г. речь идет о народе, племени, а не о городе (летописец лишь уточняет для современных ему читателей, где именно проживало, вероятно, уже исчезнувшее к его времени племя).

Если же княжества-«вождества» и были (летопись упоминает только, что «меря… имела волость свою», см.: НПЛ. Л. 29), то они охватывали лишь небольшие, плотно заселенные участки плодородных земель (например, котловина озера Неро с его сапропелем) среди почти безлюдных лесных пространств, этим княжествам не подчиненных. Особую роль играли также связи с Восточным путем (не важно, напрямую по Волге — Оке или через земли словен), позволявшие правящей верхушке иметь независимый источник избыточного продукта, шедший на ее содержание.

Мерянское княжество как эталон и, возможно, наиболее развитый позднепотестарный организм финно-угорского компонента древнерусской народности, хорошо изучено археологически и дает, прежде всего, географо-топографическую структуру подобного рода и уровня этнопотестарных образований (Леонтьев, 1984. С. 29)[106]. Его поперечник 20 х 20 км, предполагаемая столица (Сарское городище) находится на его окраине — местном отрезке Волжского пути (Лапшин, 1981. С. 47–48); остальные неукрепленные, но значительные по размерам поселения, наоборот, от этого пути удалены. Возможно, здесь случай, аналогичный Волховскому пути, где «жители небольших лесных поселков не ждали добра даже от незначительных отрядов вооруженных купцов, и поэтому сельское население, конечно, старалось избегать оживленных торговых магистралей» (Носов, 1981. С. 21). На сам путь по Саре была выдвинута лишь хорошо укрепленная «столица», так что правящая верхушка одновременно могла извлекать прибыли от контроля над торговой магистралью и защищать границы своей волости, причем только с одной стороны — транзитного торгового пути. Ситуация в этом предполагаемом Мерянском княжестве осложнялась с появлением на его границах уже с начала IX в. славянского (словенского) населения (Леонтьев, 1984. С. 31). Впрочем, вероятно, уже во второй половине IX в. самостоятельная княжеская власть, если она была, ликвидируется, и на Сарском городище появляются многочисленные скандинавские вещи, рядом с ним возникает варяго-русский дружинный лагерь, в Ростов приходит русский «муж» — наместник Рюрика (ПСРЛ. Т. 1. Л. 7), а затем «великий князь, под Ольгом суще» (Там же. Л. 15 об.).

Если территориальная структура и внешнеполитическое положение одного из финно-угорских позднепотестарных образований достаточно ясно видны на примере «Сарского княжества», то их внутренняя политическая структура по археологическим материалам не «читается». Здесь на помощь приходит фольклор доживших до нашего времени, но имевших княжескую власть в древнерусскую эпоху, тесно связанных с Русью и плативших ей дань (Там же. Л. 4 об.), хотя в ее состав и не входивших, восточнофинских народов, в частности мордвы. У ее эрзянской части князь наделяется функциями культурного демиурга: ритуально-магической, редистрибутивной и, вероятно, судебной. Эта функция не являлась главной, так как, судя по ПВЛ, у финно-угорских народов была самостоятельная корпорация волхвов, способных в случае необходимости возглавить народ (события 1024 и 1071 гг. в Суздале и Ростове — Белоозере, см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 50, 59–60). Отсутствуют функции военно-организаторская, фискальная, внутреннего подавления. Первый князь (Тюштян) выбирается старейшинами (формально «народом») из числа «пахарей» (Маскаев, 1964. С. 180–185).

Прямая аналогия с легендами о происхождении династий правителей Чехии и Польши у Козьмы Пражского и Галла Анонима, а также с ритуально-символической «крестьянской» атрибутикой и обоснованием княжеской власти в Чехии и Карантании является чисто формальной. В этих странах главными функциями князя были как раз военно-фискальные, а в идеологии господствовал аристократизм, идея превосходства князя и дружины над народом. «Крестьянские» генеалогии и атрибутика имеют литературно-книжное происхождение, будучи явно навязаны «сверху» в демагогических целях. Функции власти «князя» у эрзи (по легенде) более соответствуют статусу вождя позднепотестарного этапа, чем правителя переходного (в дружинной форме), а тем более раннегосударственного этапа.

Таким образом, среди обширных финно-угорских лесов Севера еще до образования Руси встречались на отдельных плодородных участках, через которые к тому же проходили торговые магистрали, типичные «вождества», о чем свидетельствует сочетание фольклорных, археолого-топографических и нумизматических данных. Однако вожди эти были, вероятно, по своему статусу и функциям (хозяйственно-редистрибутивным и сакральным) ближе к африканско-океанийскому типу главы как символа благополучия племени, чем к славяно-индейскому, где вождь выступал прежде всего как предводитель и глава дружины. Возможно, совпадает лишь судебная функция. В «Великой хронике», например, первые единоличные правители Польши прямо названы воеводами, строителями крепостей («Великая хроника», 1987. С. 56). В этой же функции выступает и легендарный основатель Киева князь Кий, вероятно защитник племени, после смерти которого поляне «быша обидими древляном и инеми околними» и платили дань хазарам (ПСРЛ. Т. 1. Л. 6, 7 об.).

С юга и юго-запада к мере, муроме и мордве примыкают земли вятичей, которые в большинстве своем (а для IX и начала X в. полностью) входят в состав Юго-Восточного региона форм потестарной организации и внешнеполитических воздействий.

Юго-Восточный регион

Среди источников по этому региону первое место в плане новизны занимают материалы нумизматики в сочетании с естественно-географическими данными и сведениями письменных источников хазарского происхождения, в соотнесенности с известными сообщениями ПВЛ о хазарской дани и военной деятельности в этом географическом направлении Олега, Святослава и Владимира.

Природный фактор воздействовал неодинаково на разные стороны жизни (хозяйство, политика и т. д.) и на разных этапах древнерусской истории Юго-Восточной зоны. В природном отношении Юго-Восточная зона (почти все Днепровское Левобережье без Чернигова, Переяславля, Посожья и части Подесенья) характеризуется двумя факторами:

1. Наличием степных «языков», вдающихся далеко вглубь не только лесостепей, но и лесной зоны, и пояса ополий на границе последней, дающих возможность для размещения и действий конницы

2. Контрастностью зон (степь, лесостепь, ополья, полесья), границы которых зачастую совпадают с хозяйственнокультурными и этнополитическими рубежами и позволяют уточнить последние

В потестарно-политическом аспекте период конца VIII — начала XI в. (генезиса древнерусской государственности) на Левобережье можно разделить на 5 этапов: 1) конец VIII в. и начало IX в. — сложение этнопотестарных общностей; 2) IX в. — хазарское господство; 3) конец IX — начало X в. — политические изменения, связанные с установлением гегемонии русов; 4) середина и начало второй половины X в. — независимость племен Юго-Востока (возможно, под хазарским протекторатом), связанная с кризисом и временным распадом Руси в 40-х гг. X в.; 5) конец X — начало XI в. — окончательное присоединение Юго-Восточной зоны (за исключением части вятичей) к Руси и начало ее «государственного освоения»[107]. Каждый из этапов характеризуется своим набором археологических и нумизматических артефактов и в той или иной степени отражен в письменных источниках.

Прежде чем перейти к этнопотестарной характеристике первого этапа, мы должны остановиться на этнической предыстории Левобережья и Среднего Поднепровья в целом, связанной с пеньковско-пастырскими, сахновскими и киево-колочинскими древностями. Факты по вопросу их этнической характеристики известны уже давно (исключая трубчевскую и мужиновскую, см.: Падин, 1995; Шинаков, 1995а, б, а также находки Пеньковских артефактов в Брянской области в конце 1980-х — начале 1990-х гг.), однако их интерпретация до сих пор остается не только противоречивой, но и зачастую взаимоисключающей. Последнее дает определенное право автору высказать и свою точку зрения не по «своему» (в профессиональном плане) периоду.

Анализ непосредственно предшествующих волынцево-роменским древностям артефактов (прежде всего украшений и жилищ) Пеньковской культуры показывает их разнородное происхождение: прабалто-славянское в основе (выемчатые эмали, спиралевидные украшения, «штрихованная» и киевская лепная керамика, столбовые прямоугольные жилища) при сильном провинциально-римско-латенском (гето-ясторфско-кельто-бастарнском в этническом плане) влиянии, выраженном еще в дочерняховской культуре Поянешти — Лукашевки (Корзухина, 1978; Перхавко, 1978. С. 70). Постепенно балтская основа (восходящая, вероятно, к зарубинецко-киевским[108] древностям) сменяется славянской (срубные полуземлянки с печами-каменками), усиливается тюрко-болгарское и аварское влияние, при сохранении иранского субстратного (круглые жилища, наборные пояса), связанное, вероятно, с образованием в VII в. Великой Болгарии, а позднее — салтово-маяцкой культуры. Тогда же «проявляется» затухший на некоторое время латено-гето-германский культурный пласт, имевшийся в пшеворской и Черняховской культурах, культуре Поянешти — Лукашевки (антропоморфные фигурки протомартыновского типа, прототипы пальчатых фибул). Возможен (по крайней мере, на левобережье Пеньковской культуры) повторный импульс из Юго-Восточной Прибалтики через колочинскую культуру, выраженный появлением височных колец с «улитковидным» (спиралеобразным) завершением. Аналогичное, с одной стороны, литовским V в. н. э. «с улиткообразным завитком на конце» височным кольцам, с другой — идентичное образцам Пеньковского Левобережья, украшение встречено в колочинском слое городища Случевск на р. Судость (Погарский район Брянской области) (Шинаков, 1986). Семантически и функционально, вероятно, однотипные, эти латено-германо-балтские по происхождению артефакты стилистически, однако, образуют совершенно независимую и абсолютно оригинальную группу украшений и деталей костюма, выраженную в термине «мартыновские древности» (Седов, 1995. С. 120, 122). Последние, вероятно, маркируют разноэтничное военно-политическое образование VIII в. н. э., ранее известное под именем «анты» (являвшееся, скорее всего, потестарным суборганизмом Великой Болгарии), как ранее разноэтничная Готская «держава», отраженная Черняховскими древностями. Возможно, очень искаженные и смутные реминисценции пребывания германцев-готов на Днепре нашли отражение как в предисловии к «Кругу земному» («Великая Швеция» в Восточной Европе), так и в «Саге о Хервёр и конунге Хейдрике».

Вероятно, под давлением аваров, позднее — в результате болгаро-хазарских войн в Северном Причерноморье некоторые группы смешанного населения антского союза переселяются в Нижнее (ипотешти-кындештская культура) и Среднее («аварская» культура) Подунавье, возвращаются в Юго-Восточную Прибалтику (западномазурская, в основе германославяно-тюркская[109] культурная группа) и расселяются на Балканах, в том числе и в пределах Византийской империи (особенно показателен в этом плане клад «мартыновских» фигурок из Валентино в Фессалии). Скорее всего, эта группа «антского» населения (нижнедунайская) была славяно-германской.

В общем, анты представляются разноэтничным военно-политическим союзом, вначале с преобладанием венедо-балтов (прибалто-славян), с дальнейшим повышением доли иранотюркских элементов, при формировании на гето-латено-германской основе (при дополнении балто-иранскими чертами) общей, по крайней мере, для космополитичных верхов союза, культуры «мартыновско-пастырского» облика. Западная часть населения, контактировавшая с Византией и аварами (ипотешти-кындештская культура), говорила, скорее всего, на славянском языке.

Расселение этой части пеньковцев в Среднем Подунавье и в Юго-Восточной Прибалтике, возможно, привело путем подражания к одному из типов Пеньковских украшений балтского происхождения (кольца со спиралевидными концами), к возникновению типично западнославянских «поморских» эсо-конечных височных колец (Седов, 1995). Впрочем, первые могли возникнуть и путем прямых контактов с балтами.

Главные особенности этнопотестарных традиций (по крайней мере, юга Днепровского Левобережья):

1. Привычка входить в крупные иноэтничные надплеменные территориально-политические образования позднепотестарного этапа, подчиняться иноплеменным, в каждый данный момент наиболее сильным правителям

2. Отсутствие племенного сепаратизма и замкнутости; вероятно, достаточная веротерпимость и широта «политического» кругозора знати, ее определенный космополитизм

3. Привычка всего населения к разного рода войнам, всеобщая военная подготовка и вооруженность

4. Наличие значительного количества избыточного продукта в распоряжении знати, то есть ее независимость от общества

5. Обычай последнего выплачивать дань вышестоящей этническо-сакральной организации и участвовать в ее военных предприятиях

В VIII в., при переходе от Пеньковской и колочинской культур к одновременно формировавшимся салтово-маяцкой и роменско-боршевской, а также как бы контактной между ними и в наибольшей степени отражавшей пеньковско-антские традиции волынцевской культуре, приоритет переходит к тюрко-болгарской потестарной культуре. Ее, как и иные кочевнические многоэтничные структуры, отличают приверженность к власти одного легитимного рода; привычка инкорпорировать в свой состав иные этнопотестарные суборганизмы; четкие, в том числе и ранговые, внешние отличия военно-аристократической верхушки; всеобщая вооруженность народа. Происходит начавшееся еще в конце существования Пеньковской культуры усиление роли тюрко-аланского компонента, выраженного так называемой «пастырской керамикой», в славяно-балтской (или прабалто-славянской) среде выразившееся в вычленении волынцевской культуры и расширении ее ареала на северо-запад и север, параллельно и как бы «внутри» роменско-боршевской. Лишним доказательством тюрко-славянского синтеза является не так давно исследованное тенгрианское святилище болгар в Судаке, в заполнении которого встречена не только пеньковская, но и колочинская керамика (Баранов, Майко, 1994). Начинается естественный синтез славяно-балтских и болгаро-аланских этнокультурных и этнопотестарных традиций, позднее использованный и получивший государственное регулирование в недрах Хазарского каганата.

Как мы видим, для потестарной предыстории Юго-Востока важен не столько этнический, сколько «политический» момент. Потестарные традиции смешивались, наслаивались друг на друга, передавались от поколения к поколению, накапливались, но редко прерывались. Для этой зоны археологически и исторически не прослеживается следов опустошительных нашествий, разгрома и уничтожения этносов и, соответственно, их потестарных традиций (за исключением, по Иордану и Феофилакту Симокатте, антоготского и антоаварского конфликтов). Скорее, мы имеем дело со сменявшими друг друга корпоративно-эксплуататорскими и многоуровневыми властными структурами. В этой связи можно высказать предположение, что у наиболее тесно контактировавших с болгаро-аланским миром северян — этих основных носителей ромейской культуры — родовые связи если и имели значение, то только в аналогичном потестарном аспекте, а не структурообразующем социальном, как, вероятно, у радимичей.

Этническая природа северян чаще всего определяется исходя в основном из их названия. Исторические и археологические данные при этом вторичны и подбираются в зависимости от этнонимической гипотезы. Можно отметить четыре главных варианта их происхождения: 1) автохтонно-славянский, восходящий к антам-пеньковцам, черняховцам и даже зарубинцам (с учетом их временного ухода на север при нашествии готов и возврата оттуда) (П.Н. Третьяков, Б.А. Рыбаков, Д.Т. Березовец и др.); 2) западнославянско-висленский (Сенаторский, 1923); с «прямой» версией — через Северо-Западную зону вместе с кривичами, «от них же и север» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 5), и через «Дунайский котел» (Щавелев, 1996); 3) «иранский» (В.В. Седов, Н.М. Багновская); 4) болгаро-дунайский («северии» — одна из потестарных единиц «союза семи племен») (Трубачев, 1992).

Археологически зарождение северян-роменцев уже в восточноевропейской среде (от культуры Корчак) постулируют также И.И. Ляпушкин и И.П. Русанова, хотя и для более позднего (конец VIII в.) периода, считая не только пеньковскую, но и наследовавшую ей волынцевскую культуру неславянскими. Особо следует отметить работы, в которых подчеркивается разноэтнично-политический характер Северянского союза. В частности, В.В. Приймак на археологических материалах проводит такую точку зрения: «Анализ погребального обряда показал неоднородность населения ромейской культуры, что может быть обусловлено его подосновой (волынцевские памятники несут на себе явные следы нескольких компонентов)… Такая неоднородность так же проявляется… в домостроительстве» (Приймак, 1997 а. С. 30).

Н.М. Багновская включает в Северянский союз радимичей и вятичей (Багновская, 2014). Косвенно связь с «северой» кривичей, с одной стороны, вятичей и радимичей — с другой, вытекает и из сравнительно новой, протобалто-славянской концепции Г.С. Лебедева, отметившего «двойственное» этноязыковое положение этих трех этникосов по ПВЛ (Лебедев, 1989. С. 112). Поскольку летопись действительно подчеркивает в одном месте генетическое родство кривичей и северян (ПСРЛ. Т. 1. Л. 4), а в другом — сходство на уровне обычаев и обрядов «северы» с радимичами и вятичами (Там же. Л. 5), то потестарно-типологически летописный «север», скорее всего, логичнее поместить между этими двумя группами племен.

Археологически проблема происхождения типо-этнокультурных особенностей поздней потестарности Левобережья замыкается в основном на волынцевских древностях, имеющих двойственное — местное (относительно) пастырское и пришлое — салтовское или именьковское (среднеповолжское) происхождение. В.В. Приймак считает возможным говорить для VIII в. о «сложном вождестве» с центром в Битице, во главе с волынцевским дружинным элементом, но включающем и иные по этносу (в том числе славянские) племена с собственной потестарной суборганизацией. Называется даже форма получения правящей верхушкой избыточного продукта и одновременно главный способ реализации власти — «полюдье». В то же время подчеркивается зависимость от Хазарского каганата, хотя данный автор и не считает, в отличие от Д.Т. Березовца (Березовец, 1965), Битицу опорным пунктом хазарского владычества и местом дислокации хазарского воинского контингента.

В целом соглашаясь с абрисом этой концепции, позволим некоторые коррективы, связанные с неразработанностью и неточностью внутренней хронологии волынцевских древностей и их верхней границы. Обратим, прежде всего, внимание на характер размещения волынцевских древностей (Седов, 1995), которые, кстати, в территориально-хронологическом плане стыкуются не только с роменскими, но и сахновскими (Полянскими?) (на Правобережье), колочинскими (прабалто-славянскими) в Среднем Подесенье, а также финно-угорскими (на Верхнем Дону). Верхнюю границу колочинских древностей в некоторых микрорегионах следует, вероятно, поднять — по крайней мере, до второй половины IX в.: в противном случае образуется хронологическая лакуна в 150 лет между ними и роменскими поселениями, которую немногочисленные волынцевские памятники никак не могут заполнить. Артефактов, подтверждающих данную абсолютную дату, нет, как, однако, нет и ее опровергающих. Симбиоз колочинско-волынцевско-роменской керамики в таких поселенческих агломерациях, как Посудичи на Вабле или Хотылево (Гасома) в Брянском ополье, — косвенное подтверждение первого положения, так как роменские лепные сосуды в Среднем Подесенье чаще встречаются совместно с шестовицкой и местной раннекруговой и в то же время — колочинской керамикой.

Кроме достаточно компактного ядра культуры в междуречье Сейма и Ворсклы с центром в Битице и открытым выходом в салтовский ареал, остальные памятники волынцевского типа составляют шесть групп, оконтуривающих предполагаемые, но вполне стыкующиеся с реалиями границы Хазарского каганата: Правобережье в районе Киева, бассейн р. Снов (правый приток Десны), Брянское ополье, Верхняя Ока, Верхний Дон, Среднее Поволжье (Смирнов, 1968). От основного ядра культуры эти группы отделены роменскими, колочинскими, боршевскими древностями, а то и вообще слабозаселенными либо степными пространствами. Данная территория на своем западном участке, отчасти и на юго-востоке, совпадает с границами «взятой на себя» русскими князьями хазарской дани со славян, очерченными по более поздним дружинным камерным захоронениям В.Я. Петрухиным (Петрухин, 1987; 1995а, б). В этой же зоне преимущественно и встречаются варварские (скорее всего, хазарской чеканки) подражания арабским дирхемам IX в., а в X в. к ним добавляется собственная денежно-весовая система, основанная на обрезанных в кружок монетах, охватывающая земли северян (кроме ранее покоренных русами черниговских), южных вятичей и юго-восточных радимичей. В Хазарин этой системы нет, как, впрочем, и в Киево-Новгородской Руси. Впрочем, «варварские» подражания дирхемам встречаются и за пределами Юго-Восточного региона, отражая, возможно, попытки хазар распространить сферу своего экономического влияния на финно-угорские племена Севера. Так, на местном (весском) предшественнике древнерусского Белоозера — городище Крутик — в слоях IX в. обнаружены не только аббасидские дирхемы начала — первой половины IX в., но и подражания им (Голубева, 1991. С. 149). Эти факты стыкуются с предположением А.П. Новосельцева о хазарской экспансии в земли кривичей (Новосельцев, 1991). За это и географический фактор: от западных границ Брянского ополья, почти наверняка подчиненного в IX в. Хазарскому каганату, до юго-восточных кривичских памятников (правда, более поздних) — менее одного дневного перехода. Есть и иная точка зрения на зону «варварских подражаний» как на «Русский каганат», археологически представленный волынцевской культурой (Седов, 1998а, б), что объединяет последнюю с полянами (Петрашенко, 1990). Эти шесть волынцевских групп перекрывают также все возможные водные пути из Черноморско-Каспийского региона на север и их ответвления.

Строительство крепостей на Дону именно с этой целью — для удовлетворения фискально-пошлинных интересов военно-торговой верхушки Каганата — отмечала С.А. Плетнева (Плетнева, 1976. С. 55), однако она не связывала эту функцию с волынцевскими группами населения по окраинам внешней (славяно-балто-финской) зоны Каганата. Скорее всего, именно этим фактором (контролем над торговыми путями, а не скудной данью) объясняется выбор славяно-финских племен — данников Каганата, хотя одновременно группы волынцевского населения с внешней (для Хазарии) стороны как бы оконтуривали земли ранних вятичей, северян и, возможно, радимичей до их расселения на Соже. Само же появление волынцевцев (кто бы они ни были в этническом плане) в Юго-Восточной зоне вряд ли связано с государственной политикой переселения покоренных групп населения на окраины государства (в данном случае — Каганата), так как в начале VIII в. (именно тогда появляется волынцевская культура) ослабленный арабскими войнами Каганат вряд ли мог предпринять подобную акцию, способную вызвать недовольство как переселенцев, так и местного населения. Однако если принять соотнесение «Вантита» 1-й традиции восточных источников с каким-то пунктом или микрорегионом (агломерацией) в земле вятичей, основания для чего имеются, то в этой торговле под эгидой хазар участвовала и славянская верхушка. Устанавливаются (или сохраняются) в IX в. культурные связи роменских славян с Великой Моравией и ее южной сферой влияния, о чем свидетельствуют некоторые типы украшений. Косвенно это говорит и о функционировании «хазаро-баварского» пути через славянские земли (Й. Херрманн, А.В. Назаренко). Возможно, его установлению способствовало включение славянских территорий в состав Каганата.

Вероятно, первоначальное бегство каких-то групп населения (предположительно ирано-тюркского) к своим, уже жившим здесь пастырским «родственникам», после гибели Великой Болгарии и во время арабских войн на Северном Кавказе могло иметь место. О характере переселения косвенно свидетельствует изменение погребального обряда — от ингумации салтовцев к кремациям, перенятым у местного населения, волынцевцев (если не считать последних прямыми потомками пеньковцев или именьковцев). Роль степных поселенцев в славяно-балтской среде существенно менялась на рубеже VIII–IX вв., после внутреннего конфликта, в итоге завершившегося компромиссом хазаро-иудейской торговой верхушки и болгарских степных ханов, допущенных к кормилу власти. В итоге родственники последних — волынцевцы — могли стать опорой властей Каганата во вновь присоединенных и тоже славянских землях. Кратко их можно назвать «военными поселенцами», выполнявшими, скорее всего, и функции сбора дани со славян (от «дыма» или от «рала»), но самих от налогов освобожденных.

Не исключена вероятность, что в качестве компенсации того, что болгары-тенгрианцы стояли все же на ступеньку ниже хазар-иудеев, им могло быть предоставлено право (и обязанность) контроля за «колониями». Подобная практика известна в таких сложных по территориальному устройству государствах, как Карфаген или Бенин: здесь «граждане» (но как бы «второго сорта», не принадлежавшие к правящим благородным родам) имели привилегию в обход последних поставлять наместников на окраины государства, где жили вообще «неграждане», к управлению ни в коей мере не причастные.

В данном случае ситуация, возможно, облегчалась и традициями давнего ирано-тюрко-балто-славянского симбиоза на Левобережье, когда болгаро-аланы (или кто бы ни были волынцевцы) не воспринимались местным населением враждебно, как завоеватели, и тем успешнее могли осуществлять свои функции в пользу Каганата. Недаром не известно ни одного восстания славян против хазар (эпизод с Полянской «данью мечами» неоднозначен), при этом антиваряжскими, а позднее антирусскими движениями и проявлениями враждебности листы летописи буквально пестрят. Дата прекращения функционирования Битицкого городища спорна и опирается не столько на археологически обоснованные датировки, сколько на контаминацию с потрясениями внутри Каганата и основанием в 30-х гг. IX в. крепости Саркел. Разница же в 30 лет — первая либо последняя (по нашему мнению) треть IX в. — археологически вряд ли уловима. Если же принять как гипотезу одновременность Битицы в середине IX в. как центра сбора хазарской дани с данью варяжской, затем «русской» на Севере, то тогда имеет основание сравнение В.В. Приймаком этого поселения Юго-Востока с таким центром Севера и опорным пунктом скандинавской колонизации, как Старая Ладога. В данном случае, с учетом расположения рядом с Битицким волынцевским городищем частично синхронного ему ромейского, можно найти на Севере более удачные примеры «пар городов» (местного и варяго-русского): Рюриково городище — Новгород, Крутик — Белоозеро, Изборск — Псков, Гнёздово — Смоленск, Сарское — Ростов. Хотя вопросы о хронологии, статусе и функциях многих из них достаточно спорны, сама идея о расположении опорного пункта «верхнего уровня власти» рядом с контролируемым им местным административным центром (Петрухин, Пушкина, 1979), концентрирующим собранную с подчиненной последнему волости/ княжения дань, представляется плодотворной.

По аналогии с историко-археологически отраженным процессом сбора варяжской дани можно реконструировать этот процесс и для хазарской сферы влияния. Вероятно, из Битицы назначались наместники (тудуны) в отдельные регионы Левобережья, охваченные хазарской данью. Возможно, свидетельством наличия дружины такого наместника в Брянском ополье является «этнически чистый» (как и собственно волынцевский на Сейме) могильник у села Полужье на Десне. Отличие здесь в наличии в Полужье хоть и небольших, но курганов (Шинаков, Чубур, 2018). Вооружены были эти воины (по крайней мере, в Битице) салтовским оружием и снаряжением (Приймак, 1994. С. 14, 26), хотя, судя по обряду кремации, в религиозно-обрядовом отношении они не могут отождествляться с алано-болгарами напрямую.

Что касается возможного наличия правителей «вождеств» славянского или балтского происхождения, то косвенные археологические свидетельства об их существовании относятся лишь к четвертому этапу (с середины X в.).

Третий этап преддревнерусского потестарного развития Юго-Восточной зоны связан с попытками русов (Аскольда и Дира, затем Олега) завладеть южными оконечностями тех путей, северными участками которых они владели уже 100 лет. Отсюда в список первых данников Олега на Юге Руси входят те же поляне, северяне и радимичи, покоренные либо силой, либо угрозой ее применения. Именно с этими событиями, а не с внутренней гражданской войной в Каганате следует, вероятно, связывать гибель Битицкого городища, исчезновение (на Правобережье, в Чернигове, на р. Снов, в Брянском ополье, на р. Псел — Битица) или архаизацию (переход от круговой к лепной посуде), растворение в славянской сельской среде волынцевских древностей, зарытие Железницкого (Зарайского) клада. Его расположение — невдалеке от северных окраин верхнедонской группы волынцевской культуры — может свидетельствовать о целях Олега и его попытке захватить Донской путь (что позже удалось Святославу) и владения вятичей ударом не с запада, а с севера, вероятно, из земель уже подвластной Руси муромы или мери.

Поскольку русы, в отличие от хазар, не располагали опытом управления, чиновничьим аппаратом и готовым контингентом «военных поселенцев» в славянской (ромейской) среде, они при сборе дани по хазарской системе (от «дыма» или «рала») вынуждены были, скорее всего, опираться на местные органы власти, что не могло не усилить последние. Появляются хорошо укрепленные городища, окруженные селищами-посадами или поселениями-«спутниками» с более богатым и оригинально-местным инвентарем, жилищами разных размеров, хотя и одного (в отличие от предыдущего этапа) типа. Опорных же пунктов верхнего (русского) уровня власти, в отличие от хазарского (второго) этапа, нет вообще (исключение: Чернигов — Шестовицы). Об их устройстве и функциях опять же нет никаких свидетельств. Можно лишь предположить, что северянско-вятичская (возможно, отчасти радимичская) знать при создании органов управления и сбора уже киевской дани вряд ли могла использовать отсутствовавший опыт русов, самих находившихся в поиске форм организации власти над обширными землями Юга. Образцом могли послужить системы власти болгаро-аланского (или «волынцевского») варианта хазарского типа степной государственности с ее родовым правлением, иерархичностью уровней власти, развитой денежно-весовой системой, торговлей, всеобщим вооружением народа, при наличии привилегированной военной аристократии, воевод и дружины-«гвардии».

Схожие, но более территориально отдаленные и опосредованные (а также ослабленные) через Юго-Западную зону потестарно-политические импульсы могла дать и Великая Моравия. На многих, особенно окраинных, поселениях сохраняются постволынцевские (Кветунь) и салтовские (Титчиха) артефакты, свидетельствующие о частичном сохранении старых традиций и связей.

Четвертый этап подробно охарактеризован в концептуальной статье автора и А.В. Григорьева (Шинаков, Григорьев, 1990). К ее положениям можно добавить открытие связующей упомянутые в ней позднероменские протогосударственные центры, особой (отличной от древнерусской) денежно-весовой системы 20–90-х гг. X в., основанной на обрезанных в кружок по единой норме дирхемах (не только арабских, но и хазарских). Лишним доказательством их генетической связи с хазарским и алано-болгарским мирами являются обнаруженные только на данном типе монет граффити, имеющие аналогии в Саркеле, на Маяцком городище и в Первом Болгарском царстве (Нахапетян, Фомин, 1994. С. 173, 176). Кроме того, пополнился за счет коренных северянских территорий в междуречье Сейма и Ворсклы список возможных претендентов на роль центров малых племенных княжеств, число которых в этом регионе, вероятно, превысило десяток. Добавим сюда такие окраинные вятичские и северянско-межэтнические предгородские центры, как Титчиха, Супруты, Кветунь, возможно — Хотылевская агломерация в Брянском ополье. Характерная черта материальной культуры всех этих центров — сочетание лепной ромейской и «местной» (не шестовицко-древнерусской и не салтовской) раннекруговой керамики.

Очевидной единой столицы этого предполагаемого северянско-вятичского (и отчасти радимичского) межплеменного протогосударственного объединения пока не обнаружено. Наибольший сгусток городищ находится в ядре северянской территории с географическим центром на Верхнем Пселе и Суле; затем на восток, север и северо-запад идут слабозаселенные земли, вплоть до таких «гигантов», как Титчиха, Супруты и Кветунь, в культурном плане имеющих генетически единый и, вероятно, социально-потестарно однородный с северянскими городищами облик. Последние представляют собой иерархию поселений — от «гигантов» с мощными укреплениями, посадами, селищами-спутниками и обширными некрополями (религиозными центрами) до рядовых городищ. Среди первых все еще, возможно, благодаря своей образцовой изученности (А.В. Куза) выделяется Горналь на Пселе; так, только на нем обнаружены следы собственного монетного чекана и прототипы украшений, позднее — и построменского облика (лучевые ложнозерненые кольца группы IV), распространявшиеся на землях северян, вятичей и радимичей, а за их пределами — в основном в северо-восточной части Северной зоны.

Судя по «Документу Шехтера» и списку данников царя Иосифа, в середине X в., после поражения русского князя Х-л-гв (HLGW) от войск хазарского полководца Песаха и повсеместных неудач князя Игоря в начале 40-х гг. X в., северяне и радимичи вновь обрели независимость от Киева, но вятичи ее сохранили. Не исключено, что именно к вятичам можно отнести сообщение Ибн Фадлана от 922 г. о славянах, желающих принять ислам: сами волжские болгары, к которым прибыла арабская миссия, уже были мусульманами (по Ибн Русте). Это несколько снижает достоверность аргументов в пользу традиционного отождествления «славян» Ибн Фадлана с болгарами (Marquart, 1903. Р. 342). Возможно, в условиях ослабления Хазарии на рубеже IX–X вв., тем более частично отрезанной от вятичей мадьярами, а затем и печенегами, вятичская верхушка могла обратиться за помощью против последних (а также русов) к тогдашним врагам этих народов — Шатт-аль-Исламу (через Волжскую Болгарию). Находясь между почти распавшейся Древнерусской державой (лишь усилиями Ольги было сохранено ее ядро) и временно вновь усилившимся Каганатом, эти племена, во-первых, имели возможность воспользоваться ситуацией, во-вторых — вынуждены были это сделать для самостоятельной защиты от печенегов (в союзе с последними в 60–70-х гг. X в. находились русские князья Святослав и Ярополк). Скорее всего, возможен протекторат Каганата над северянами, вятичами и частью радимичей, объединенными в потестарно-политический организм конфедеративного типа (без единой столицы), но уже на новых, более выгодных для последнего, условиях. Об этом свидетельствует резко возросшее богатство правящей позднероменской верхушки, сконцентрированной в отдельных крупных, достаточно далеко друг от друга отстоящих (Горналь, Супруты, Кветунь, Титчиха) предгородских центрах. Они обладают единой (хотя и отличной в деталях), синкретичной по истокам, но уже специфически самобытной культурой (особенно это чувствуется в чисто серебряных деталях женского костюма).

Значительная часть восточного серебра из Хазарии уже не проходила транзитом через вятичско-северянско-радимичские земли, оставаясь в руках оседлавшей торговые пути правящей верхушки этих племен, создавая экономическую основу ее власти. Об этом свидетельствуют не только весьма многочисленные в Юго-Восточной зоне монетные клады X в., семь из которых содержали обрезанные в кружок по местной весовой норме дирхемы, но и результаты «перераспределения» этих средств: мощные, в том числе на каменной основе, укрепления (Горналь, Каменное, Ницаха, Журавное), большие наземные дома (Новгород-Северский, Хотылево и др.), богатый, разнообразный и специфичный для данной территории набор чисто серебряных украшений (по инерции этнокультурные северяне XI — первой половины XII в. также сохраняют данную традицию, как и запасы серебра для украшений). Набор этот отличается чистотой серебра не только от других групп восточных славян, но и от собственно поздне— и построменских сельских поселений, для которых более характерны, скорее всего, балтские по своим корням спиралевидные височные кольца.

Кроме вполне очевидных на этих примерах функций самообеспечения правящего слоя, последний должен был также организовать защиту от печенегов — на южных, от русов (киевских, черниговских, смоленских) — на западных рубежах нового потестарно-политического образования, обеспечить нормальное функционирование путей по Дону и Оке. Кстати, возможно, потребность в «обходном» движении потребовалась в связи с угрозой прямому Волжскому пути из Хазарии в Волжскую Болгарию со стороны печенегов и тузов; в этом аспекте знать данного территориального образования выполняла своего рода международные обязательства (получая и свою выгоду), поддерживая данный «мост». Интересно, что после присоединения юго-восточных северянских и вятичских земель русы сохранили этот путь, только начинался он уже не в Хазарии, а в Киеве (Моця, 1985; Моця, Халиков, 1997).

О наличии «полюдья» (по предположению В.В. Приймака) прямых данных нет. Однако отсутствие четко выраженного археологически административного центра — резиденции — можно объяснить не только конфедеративным устройством. Сопоставление проводится со славянскими державами, находившимися одновременно под воздействием потестарных (политических) «степных» и германских культур, институтов и структур. Это прежде всего Великая Моравия, возникшая на стыке Каролингской империи (позднее — Германии) с Аварским каганатом. Кочевые ставки каганов, связанные с образом жизни и хозяйства, отчасти религиозными связями государя и подданных, сочетаются с «кочующим» имперским двором, перемещающимся между городами и имениями. В Великой Моравии в итоге — аналогичная ситуация (объезд «градов», где были и постоянные гарнизоны, князем и дружиной). Для гипотетичного северяно-вятичского (отчасти и радимичского) протогосударства в качестве образца могли выступать скандинавская вейцла, кочевой образ жизни болгарских ханов и сезонные перекочевки хазарского двора (Коковцов, 1996. С. 595), в сочетании с зафиксированными более ранними (IX в.) связями с великоморавской зоной влияния.

Добавим к этим особенностям военно-ранговую дифференциацию болгаро-алан[110] (Афанасьев, 1993. С. 48–49; Плетнева, 1989. С. 278, 280–282), перенятую, впрочем, судя по данным археологии, не только и не столько северянами[111], сколько русскими дружинниками (в противовес внутреннему «демократизму» варяжских отрядов). Эту же «ранговость» и ее внешние атрибуты переняла и великоморавская (затем чешская и польская) дружина, скорее всего — от аваров.

Границы этого образования на севере проводятся по верховьям Оки (включая Супруты) и Дона; в пограничную территорию с финно-уграми под властью варяго-русов, а в середине и второй половине X в., возможно, и Волжской Болгарии, попадает (и маркирует ее) знаменитый Железницкий (Зарайский) клад. В нем стыкуются предметы роменско-боршевского, салтовского, муромско-мордовского, приуральского, венгерского, восточного (мусульманского) происхождения. Впрочем, на севере границы не очень четкие из-за вятичского проникновения в финно-угорские земли по Оке. На востоке граница совпадает с пределами боршевской культуры и проходит в междуречье Дона и Волги. На юго-востоке она размыта островками алано-болгарского населения на Северском Донце, возможно инкорпорированного в состав данного объединения. Южная — ограничена удобными для защиты от печенегов водными рубежами: верховьями и средним течением Ворсклы, средним течением Псела, низовьями Сулы (где стыкуется с русской крепостью Воинь). Западная граница в деталях «читается» в Подесенье, где иногда между Черниговской Русью и позднероменской культурой пролегает несколько десятков километров незаселенного пространства либо в непосредственном соседстве имеются противостоящие друг другу крепости. Отсюда начинается особая, переходная между Юго-Восточным и Центральным регионами территория. Вероятно, то же самое было и к югу от Десны: естественным пограничьем служили солонцеватые почвы по Удаю (между Сулой и Трубежем), куда затем были поселены переяславские торки и «черные клобуки» (Стороженко, 1890. С. 39, 41; Шинаков, 1980а. С. 104).

Наибольшую сложность по конфигурации представляет северо-западный участок границы от Десны до Ипути и Беседи, в который с юга на глубину до 75 км клином вдается территория «Росии» (по Константину Багрянородному), характеризуемая многочисленными кладами «северной» системы, шестовицкой керамикой, предметами вооружения скандинавского происхождения, чуть позднее — камерными захоронениями. Стержнем клина является р. Снов, северо-восточнее ее верховьев — Стародубское ополье, входившее в состав особой военно-административной единицы Руси — «Сновской тысячи», имеющей выраженные археологически и топонимически поселения «служебной организации». К таковым, вероятно, относится и село Рогово на р. Судость, разрывающее цепочку роменских поселений на этой реке. Вероятно, до кризиса «Большого полюдья» в середине X в. оно являлось одним из его станов, аккумулировавших дань с северян, радимичей, вятичей и одновременно разделявших их территории. К востоку от «Пути», в расположенных на правобережье Десны Вара-Судостьском, Трубчевском и Брянском опольях жили «чистые» северяне, несколько «разбавленные» вятичами и радимичами, к северо-востоку — вятичи (на Болве) и кривичи, к западу (на Ипути) — радимичи.

Восточная часть последних, судя по топографии кладов, а также наличию северянских и вятичских древностей (Пеклино, Ляличи, Людково), относилась к зоне хазарской дани, а затем к предполагаемому северянско-вятичскому протогосударству. Его юго-восточная (со «Сновской тысячей»), северная и южная границы здесь совпадают с этнокультурными рубежами радимичей конца X–XII вв., прохождение западной, рассекающей их территорию с севера на юг, — тема дальнейших исследований. Сейчас можно провести границу «диких» (или подчиненных Киеву со времен Олега) и «хазарских» радимичей по линии: Стародединский клад на р. Остер — Ивановка (Лотаки) на Беседи — район Новозыбкова (Безымянный клад). В любом случае собственно Посожье в Восточный регион не входило. Это подтверждается и наличием двух основных групп концентрации курганов с этноопределяющими украшениями, разделенных «пустотой» между Беседью на востоке и Сожем на западе, смыкающихся лишь на юге, в Гомии, с его роменским слоем.

Достаточно большая точность при определении границ Руси с позднероменской культурой и ранними этнокультурными радимичами X в. в междуречье Ипути и Десны базируется не только на археологических и нумизматических данных, но и современных (XIX–XX вв.) этнографических и лингвистических материалах[112], а также физико-географическом районировании. В последнем случае автор исходит из неоднократно апробированного полевыми материалами допущения, что этнокультурные и потестарно-политические границы в основном совпадают с микрогеографическим членением и не пересекают единый ландшафтный микрорегион[113] «поперек»[114] (Шинаков, 1991а, б; Шинаков, Гурьянов, 1994).

Значение подобного рода (возможно, излишне скрупулезной для целей нашего исследования) «демаркации» границ в том, что она лишний раз свидетельствует в пользу территориально-политического, а не этнокультурно-религиозного характера рассматриваемого «протогосударства». Так, на севере в него могли входить финно-угорские элементы (рязанско-окские могильники, зона Железницкого клада), на юго-востоке — алано-болгарские. Кроме того, в его состав инкорпорировалась лишь часть этнически и, вероятно, религиозно единых радимичей[115], и последние, таким образом, оказываются разделенными между Центральным регионом потестарности и Юго-Восточным. С другой стороны, Подесенье и междуречье Десны и Ипути образуют для X–XI вв. такой сложный этнокультурный и потестарно-политический калейдоскоп, что вполне могут быть выделены в особую, «буферную» между несколькими регионами, зону (Шинаков, 1995 г). К уже перечисленным компонентам добавим словенских переселенцев на Болве и балтов, наследников колочинской и носителей тушемлинской культур в промежутках между славянскими этнокультурными группами, а также остатки ирано-тюркского населения на левобережье Десны (особенно в Севском участке лесостепи). Именно здесь, наряду со Средним Поочьем (Супруты), верхним течением р. Псел (Горналь) и Курским Посемьем, хорошо прослеживается пятый этап — ликвидация независимости северян, радимичей, части вятичей и начало «государственного освоения» их территорий (середина 60-х гг. X — середина XI в.). Как раз в эти годы (964 г.) состоялся первый поход Святослава, который проходил, скорее всего, по старому пути «Большого полюдья» по Снови — Вабле — Судости — Десне с выходом на Оку через Болву либо Снежеть из Брянского ополья. Или же, если в Чернигове правили независимые от Святослава, хотя и варяго-русские династы (Уманец, Шевченко, 1995; Зоценко, Моця, 1996), через Смоленск (Гнёздово), далее к Оке либо по Волжскому пути, либо по Десне к тому же Брянскому ополью.

Этот этап хорошо освещен археологическими и нумизматическими источниками, находящими полное соответствие в данных летописи, и он относится уже не к истории додревнерусских потестарно-политических структур, а к процессу создания территориальной базы самого Древнерусского государства. Примечательна лишь длительность и «этапность» данного процесса на Левобережье, в Юго-Восточной зоне, что свидетельствует о силе сопротивления живших здесь «племен» и относительной прочности созданного ими потестарно-политического объединения, как и его отдельных суборганизмов. Достаточно сказать, что оно пережило своего потенциального союзника — Хазарию, и было покорено лишь после нескольких отсекающих и рассекающих ударов трех князей: Святослава, Ярополка и Владимира. При этом часть вятичей сохранила независимость до середины XII в., а северяне пользовались любой возможностью для ее восстановления (например, приходом в 1024 г. Мстислава из хазаро-русской Тмутаракани с хазарско-касожской дружиной). Ответные меры Ярослава, после смерти Мстислава, вызвали опустошение северянского Посемья (Рыбаков, 1969; Шинаков, 1980а, б, в), отход части северян в лесостепь («Восточные территории» и Донец) и леса Севера, а также их искусственное расселение в глубинных районах государства и пограничных крепостях (Шинаков, 1995а, в).

Юго-Западный регион

Юго-Западный регион потестарности является наиболее «чисто» славянским, с некоторым влиянием фракийского субстрата в Карпатах. К моменту начала древнерусских государствообразовательных процессов (середина IX в.) он, в отличие от остальных регионов, имел значительные собственные потестарные традиции: государство «Валинана» (по ал-Масуди), отождествляемое с «державой Дулебов» (по В.В. Седову и Н.И. Милютенко, см.: Седов, 1982. С. 90–93; Милютенко, 1993. С. 163), за которым скрывались не только волыняне, но и древляне, дреговичи и даже поляне. Принадлежащая им культура Луки-Райковецкой, в отличие от роменско-боршевской, имеет прямое генетическое продолжение в общерусской христианской. Второй, более ранний по времени записи, но более поздний по описываемым реалиям пласт сведений принадлежит восточным авторам 1-й традиции (Ибн Русте, Гардизи, ал-Марвази, «Худуд ал-Алам»), сведения которых, по А.П. Новосельцеву, восходят друг к другу с некоторыми дополнениями, а в конечном итоге — к автору 40-х гг. и 50-х гг. IX в. Муслиму ибн Абу-Муслиму-ал-Джарми, отражая реалии этого и чуть более раннего времени (Новосельцев, 1965. С. 392). По вопросу авторства и соотношения описания с конкретными восточнославянскими, общеславянскими (Вестберг, Кмитович), великоморавскими (Тржештик, Достал), зличанско-хорватскими и краковско-хорватскими (Маркварт, Левицкий) реалиями имеются и иные точки зрения ряда российских, немецких, польских и чешских исследователей.

Мы исходим из уже высказанного допущения, что если описания все же касаются восточных славян, то в основном Юго-Западной зоны (Хордаб (Джарваб, Хордаб) и основной массив сведений). Но не только ее: Вантит (Вабнит, Вайт), расположенный «на востоке земли славян» в двух (десяти) днях пути от венгров и печенегов (Новосельцев, 1965. С. 290, 387, 389), в IX в. кочевавших еще в Поволжье, мог находиться только в земле донских вятичей. Точная его локализация в данном случае значения не имеет: важно его нахождение на Донском пути в славянских землях Каганата и получение сведений о нем из хазарских источников. Возможно, в Хазарин (но от русских купцов) или в Волжской Болгарии могли быть получены данные о более отсталых славянах (например, Севера), в том числе о финно-уграх, подвергавшихся набегам и поборам русов и служивших для последних рабами.

Для Юго-Запада интересен третий путь получения сведений: возможно, через Центральную Европу (далее Византию или Кордовский халифат) о юго-западной части восточных славян (хорватах). Эти данные о них доходят до нас как бы через великоморавскую призму. Впрочем, для второй половины IX в. включение не только западно—, но и восточнохорватских земель в состав «державы Святополка» («Свт.м.л. ка») представляется вполне реальным, не говоря уже о прямом политическом влиянии Великой Моравии на потестарные структуры юго-западной части восточных славян. Отсюда два исторических источника по данной проблеме. Первый — описание иерархически организованного дружинного государства с его столицей (Джарваб), крепостями, наместниками и «правителями по окраинам своих владений», «полюдьем» и судебными функциями «главы глав» («раис ар-руаса») (1-я традиция восточных авторов). Второй источник (косвенный) — великоморавские аналогии, в целом совпадающие со сведениями первого источника. Оба источника свидетельствуют в пользу того, что перед нами — потестарно-политическое образование «Среднеевропейской модели».

Археология вносит следующие дополнения в реконструкцию структуры и динамики развития потестарности в Юго-Западном регионе.

1. Четко выделяются три периода этого процесса. Первый период (VII–VIII вв.) характеризуется наличием гнезд поселений с культовым центром и городищем-убежищем. Явственно выделяется лишь один протогород с сильными укреплениями, длинными домами для дружины[116], предметами вооружения и конской упряжи — городище Зимно на Волыни, сопоставимое со столицей легендарной Валинаны, погибшей от нападения аваров (Тимощук, 1995. С. 25). Здесь встречены элементы «единой европейской дружинной культуры» (Рыбаков, 1953. С. 63; Русанова, 1976. С. 51)

Второй период (IX в.) наиболее четко прослеживается на хорватской территории (Северная Буковина), отчасти в земле древлян (Хотомель, Малин). В Прикарпатье выделяются семь административных центров с унифицированными укреплениями, включающими башни, длинными домами, развитым ремеслом, обслуживавшим, вероятно, не только общину, но и дружину, также представленную на этих городищах. Среди них размерами и наличием посада и неподалеку — отдельного культового центра (или дружинного лагеря, в зависимости от интерпретации длинных домов) выделяется одно: Добрыновцы на правобережье Среднего Днестра.

Третий период (X — начало XI в.) начинается с пожаров на некоторых хорватских (рубежа IX–X вв.) и древлянских (начало и середина X в.) городищах. Их заменяют менее многочисленные, но более сильно укрепленные, хотя и меньшие по размерам «княжеские крепости», зачастую на месте старых административных центров (например, Ревно). Парадоксально, но только в X в. возникает общехорватский языческий культовый центр на р. Збруч, состоящий из трех городищ-святилищ, что косвенно свидетельствует об отсутствии сакрально-магических функций у князей Юго-Запада, так как после замены их на Рюриковичей отправление местных культов не только не прекратилось, но приобрело даже материально более выраженные формы.

2. Археологически фиксируемая система поселений IX в., по крайней мере в хорватских землях («грады»-крепости и столичный город), сопоставляется как с описанием государства славян со столицей в Хордабе, так и со структурой системы управления Великой Моравией: при наличии формальной столицы (Велеграда) князь с дружиной не жил в ней постоянно, а объезжал «грады», где к его приезду собирались дань и припасы для прокорма дружины, размещавшейся в специальных «казармах» (в данном случае длинных домах). Даже если Ибн Русте и его последователи писали о Великой Моравии, а не о карпатской Хорватии, то в плане организации власти, отраженной в топографии поселений, последняя весьма походит на первую

3. Что касается изменения характера хорватских городищ и пожаров на некоторых из них на рубеже IX–X вв., то при всей сложности их интерпретации ясно одно: их вряд ли можно связывать напрямую с присоединением хорватов к Руси. Во-первых, сведения об этом отсутствуют в письменных источниках до 992 г. (ПСРЛ. Т. 1. Л. 42), в том числе у Константина Багрянородного, хотя, с одной стороны, он пишет о северных хорватах, а с другой — подробно перечисляет «пактиотов» Росии, включая соседей хорватов «вервианов» (древлян) и «лендзанинов» (волынян), к которым хорватов он не относит. Кроме того, с покорением древлян в 883 г. связывается установление фиксируемого по кладам рубежа IX–X вв. торгового пути по Припяти на запад через землю волынян (лендзан), в обход княжества хорватов. Существует точка зрения о потестарном единстве древлян и волынян (а также дреговичей) (Милютенко, 1993. С. 162–163) со времен гибели Валинаны, археологически отображенной пожаром городища Зимно конца VIII в. С учетом целей завоеваний русских князей того времени (контроль над торговыми путями) захват Карпат не был необходим. Если не предполагать также венгерское вторжение в Паннонию и Великую Моравию либо чуть более раннюю экспансию последней (или восстание против ее гарнизонов), о чем нет никаких свидетельств, то остаются внутренние причины. Среди последних, с учетом результата — строительства княжеских крепостей, можно предположить с наибольшей долей вероятности конфликт княжеской власти «микрофедерального» уровня с племенными князьями-вождями, старейшинами-аристократами и самоуправляемыми общинами (в зависимости от формы власти в том или ином гнезде поселений). И.П. Русанова и Б.А. Тимощук выделяют три типа центров таких гнезд (свыше 20): городища-административно-хозяйственные центры; городища-убежища; селища — общинные центры (последние в меньшинстве) (Русанова, Тимощук, 1993. Рис. 13.1). В шести случаях первый тип сочетается с городищем-святилищем, в одном — с городищем-убежищем, в одном (Бобин) центром гнезда было городище-святилище

Внешнее воздействие могло использоваться лишь в своего рода демагогических целях: прокламирования необходимости сплоченности под властью одного правителя для отпора внешнему врагу либо потребностей сбора дани в пользу вышестоящего сюзерена, с использованием, возможно, воинских контингентов последнего. Не могло не повлиять на усиление независимости восточнохорватской правящей верхушки от «общества» участие (возможно, легендарное) первой в походах «руси» на Византию, используемое как источник получения независимого от общества избыточного продукта. Впрочем, не исключено перечисление в составе войска Олега всех подвластных Руси к XII в. земель с целью придания ореола древности и легитимности этой власти.

4. То же самое можно сказать о восточной окраине Юго-Западного региона — земле древлян, за исключением абсолютной увязки пожаров и прекращения жизни на некоторых ее городищах с походом Игоря 913 г., либо «местью Ольги» в 946 г. Именно в связи с последним событием летопись достаточно подробно описывает потестарное устройство княжества древлян с его иерархией представителей власти: «федеральный» князь Мал, возможно — племенные князья («а наши князи добри суть» — ПСРЛ. Т. 1. Л. 15)[117], «лучшие» и «нарочитые» мужи, старейшины градов. Последний термин означает категорию людей, причастных к управлению, глав (иногда даже князей) какой-либо территории или организации, а не возрастную группу, пусть даже, в силу авторитета, обладающую некоторыми властными функциями («старцы»)

Разнообразие терминов может свидетельствовать о том, что древлянская потестарность была достаточно сложной, аналогично восточнохорватской до событий рубежа IX–X вв. В ней могли перекрещиваться старые ветви власти аристократическо-родового происхождения, представлявшие общество (старейшины градов), а также стоящие уже над последним князь Мал и его «мужи» разных категорий (именно они как бы идеализируют древлянских князей при дворе Ольги — «иже распасли суть Деревьску землю», см.: ПСРЛ. Т. 1. Л. 15). По сути, здесь наличествует отражение патриархального характера власти и отношений реципрокности между ней и обществом. И в то же время это косвенное свидетельство о полноте судебной власти князя, отраженное в 1-й традиции восточных источников. Однако эти слова княжеских мужей — декларация, рассчитанная на внешнего потребителя (в данном случае Ольгу), к тому же легендарного характера.

Завершающееся конфликтом или компромиссом на определенном (обычно переходном от «вождества» к раннему государству) этапе развитие потестарности аристократическо-родовых и военно-«вождеских» тенденций — явление достаточно обычное. Очевидно, разные фазы этого этапа и были представлены в Юго-Западном регионе в целом.

Итак, при всем типо-стадиальном различии отдельных позднепотестарных и потестарно-политических образований Восточной Европы IX–X вв., иногда реально, иногда достаточно условно группирующихся в пять-шесть регионов потестарности, в среднем они соответствуют если не форме, то этапу «вождеств» (в сравнении, например, с отдельными оманами ашанти накануне их объединения в военно-торговую федерацию) (Попов, 1990. С. 107–108). Некоторые из них еще до Древнерусского государства образовывали неустойчивые союзы потестарных организмов, имели княжескую власть, но другие оставались на уровне племенных «вождеств» или даже акефальных обществ, находившихся в сфере влияния различных политических культур, имевших разнонаправленные внешнеторговые связи и формы потестарности.

Идея разноуровневости и разнотипности, хотя и редко высказываемая в советской, зарубежной, да и современной российской и украинской историографии, отнюдь не представляется «сложной». Она звучала еще в работе 1948 г. Г.В. Вернадского: «Существовало значительное различие между отдельными племенами с точки зрения их экономических и культурных уровней…» (Вернадский, 1996. С. 29). Это наблюдение как бы лежало на поверхности, так как и автор ПВЛ, и его непосредственные предшественники, как минимум, дважды подчеркивали эти моменты (о наличии «княжений» лишь у некоторых (пяти) племен и противопоставлении «мудрых и смысленых полян» «живущим зверинским образом радимичам, вятичам и северянам»).

Подробно и методически аргументированно их рассматривает Г.С. Лебедев (Лебедев, 19856. С. 191–195). Анализ проводится без скидок на возможную недостоверность, суммарность, неточность из-за хронологической дистанции сообщений летописцев[118]. Однако «надо не исправлять летопись, а просто попытаться взглянуть на прошлое глазами летописца XI в. — начала XII в.» (Новосельцев, 1991. С. 9). По мнению этого исследователя, разнообразие отношений отдельных восточнославянских «племен» с Киевом определяли не многообразные природно-хозяйственные условия Восточной Европы (как считал В.О. Ключевский) и свои потестарно-идеологические традиции, а методы подчинения их Киеву и додревнерусские внешнеполитические воздействия (чешско-польские и хазарские) (Новосельцев, 1991. С. 15). Что касается общей классификации «племен» с точки зрения форм потестарности, то она представляется наиболее удачной у Г.С. Лебедева, а по отдельным племенам — у А.А. Горского (Горский, 1995)[119] и Б.А. Тимощука (Тимощук, 1990а, б; 1995)[120].