Период Древней Руси, как это неоднократно постулировалось в связи с ограниченностью и изученностью корпуса письменных источников, может дать новые подходы и решения лишь при новых методиках анализа известных источников и привлечении новых категорий (археологические, нумизматические, сфрагистические и т. д.). В этом случае новое освещение событий вполне возможно. С одной стороны, это применение к письменным источникам давно используемого в археологии корреляционного анализа (в частности, при контент-анализе текстов), с другой — комплексный анализ разных типов письменных источников, «привязанных» к одному событию или явлению, а также, в-третьих, это привлечение к анализу определенного периода разных категорий источников. Поскольку автор в свое время приложил руку ко всем трем методикам, в данном случае остановимся на одном факте и его комплексном изучении. Это события 40-х гг. X в., по-разному трактуемые в историографии. Они имеют два аспекта комплексного подхода. Во-первых, события, по принципу непротиворечивости источников, освещены в разных письменных документах, дополняющих друг друга; во-вторых, материалы археологии и нумизматики как бы «сопровождают» их и дополняют письменные источники.

Разные стороны и аспекты событий, которые в ПВЛ помещены под 941–946 гг., и их последствия прямо или косвенно нашли свое освещение в двух русских, одном русско-византийском (договор руси с греками), почти десятке византийских, четырех иудео-хазарских и двух (возможно, трех, если контаминировать описанный ал-Масуди поход русов на Каспий с этими же событиями) мусульманских, двух латиноязычных западноевропейских источниках, которые в комплексе скорее дополняют друг друга, а не противоречат (кроме дат в ПВЛ и НПЛ).

Начало цепочки событий — это неудачный поход Игоря на «греков» 941 г., в НПЛ помещенный под 920 г., а по «Документу Шехтера» предваряемый, по наущению василевса, вначале удачным, но далее разгромным для русов походом на хазар. Кроме того, по НПЛ, Игорь не сам возглавил поход, а «послал» какого-то князя или воеводу. Имя его, по «Документу Шехтера» — Х-л-гв (Х-л-гу, Хельгу, Хальга и др.). Он имеет в историографии разные варианты идентификаций. Мы, напомним, отождествляем его с упомянутым в русско-византийском договоре 944 г. предположительно черниговским князем Улебом, за которого, в связи с отсутствием мужа и неизвестностью его судьбы, договор подписывает его жена Сфандра (Шинаков, 2002а). Преобладают же отождествления Х-л-гв с Олегом («Вещим» или его более поздним двойником), благо что, по НПЛ, он вместе с Игорем ходил во второй, успешный поход на греков в 922 г. (после первого, неудачного), или с самим Игорем или одним из подчиненных ему князей (в том числе и черниговских), воевод, а то и отдельным, независимым причерноморским или тмутараканским князем.

Однако как мусульманские (Ибн Мискавейх), так и косвенно византийские (Лев Диакон) сведения весьма расширяют и дополняют как событийный причинно-следственный, так и географический диапазон военнополитических коллизий 943–945 гг. в русских летописях и «Документе Шехтера». В частности, ключевое значение (в комплексе с рассказом Ибн Мискавейха) имеет короткая фраза Льва Диакона о том, что после поражения «Ингор» «прибыл к Киммерийскому Боспору» (Лев Диакон, 1988. С. 57), и сообщение автора «Документа Шехтера», что Х-л-гв «бежал он, и постыдился вернуться в свою страну, а пошел морем в FRS, и пал там он и весь стан его» (Древняя Русь… Т. III. 2009. С. 182–183). В.Я. Петрухин (до него — Н.Я. Половой, а еще ранее А.Я. Якубовский) считает возможным связать последнюю фразу с походом русов на Бердаа 943–944 гг. Впрочем, имеются и иные трактовки FRS, например — «Тирас», Фракия (Голб, Прицак, 2003), однако автор придерживается точки зрения В.Я. Петрухина. Если добавить к этому смутные сведения о гибели Олега Вещего где-то за морем (причем как в ПВЛ, так и в НПЛ), то выстраивается комплекс в целом дополняющих друг друга, хотя и противоречивых в частностях сведений.

Впрочем, у некоторых современных исследователей еврейско-хазарских документов существует мнение, что автор «Документа Шехтера» здесь упоминает другой известный поход русов на Каспий и берега Персии, произошедший между 912 и 928 гг. (или 920 и 928 гг.) и подробно описанный ал-Масуди (Голб, Прицак, 2003. С. 166, 192). Однако у ал-Масуди поход «500 кораблей» через Керченский пролив, Дон и Волгу на прикаспийские области Персии никак не связывается с предшествующим нападением на Византию и тем более Хазарию. Но именно контаминация этих трех походов — ключ к непротиворечивому пониманию комплекса данных разных источников о событиях 40-х гг. X в. Таких данных нет и у Ибн Миска — вейха при описании похода на Бердаа в 943 г. (или 945 г.), но у него имеется логичная «увязка» дат. Поход же 912–928 гг. мог быть связан с этими событиями, только если принять хронологию НПЛ (920 г.), которая противоречит уже не только ПВЛ, но и Лиутпранду, и всему комплексу византийских источников, где указан 941 г. Предположить же наличие двух схожих по деталям событий (разгром русов в результате применения «греческого огня») — это уже более смелый уровень допущений. В то же время привлечение дополнительных латинских источников указывает на «исток» всей цепочки событий — начало гонений на евреев в Византии в 30-х гг. (Голб, Прицак, 2003. С. 121; Sharf. Р. 98), да и ал-Масуди говорит о «нашем времени» (свое произведение он завершал в 943–944 гг.). И наконец, царь Иосиф, в правление которого все вышеописанные события происходили, начал править именно в 30-х гг. X в.

Поэтому, если отнести все эти события к началу 40-х гг., то единственным существенным разночтением будет бегство на «Боспор Киммерийский» (по Льву Диакону) именно «Ингора», который в реальности вернулся на Русь и продолжал действовать еще несколько лет. Однако, во-первых, это не исключает похода далее на Восток только части его войска, но под предводительством кого-то другого (Х-л-гу — Олега — Улеба); во-вторых, в самих византийских источниках (в частности, и у «Продолжателя Георгия Амартола», и «Продолжателя Феофана») имя Игоря не увязывается с этим походом. Так, Лев Диакон мог упомянуть имя великого князя как главы «правильного» похода против ромеев, вложив эти слова в послание Иоанна Цимисхия Святославу для убедительности аргументов, способных подвигнуть последнего отступить перед ромейской мощью и богоизбранностью. Для автора же ПВЛ, писавшего более чем через 100 лет после этого, данное сообщение могло стать непреложным фактом. Напомним, что в НПЛ прямо говорится о неучастии Игоря («Игорь послал») в неудачном походе на греков (в НПЛ это 920 г.). Мы не утверждаем, что это достоверный факт, но он вполне возможен в свете комплекса остальных источников, кроме ПВЛ и «Истории» Льва Диакона.

Апофеоз событий — второй поход Игоря на греков в 944 г. (по ПВЛ), заключенный после этого договор, сбор повышенной дани с древлян, восстание последних и убийство Игоря — не получил никакого освещения в НПЛ, и очень ограниченные, хотя и дополняющие друг друга, детали имеются в византийских источниках. Ключевым инструментом здесь являлся договор Игоря с греками, точнее, преамбула к нему. Однако как мусульманские (Ибн Фадлан), так и византийские (Лев Диакон) сведения весьма расширяют диапазон военно-политических коллизий 943–945 гг.

Количество князей (24–26), чьи послы подписывали договор 944 г., а также их имена говорят, скорее всего, о со-управлении «Росией» целым «коллективом» (но не родом) правителей, чья власть была рассредоточена по отдельным «градам». Есть много мнений, что Русь того времени была федерацией княжеств, конгломератом конунгов и т. д., но не единым государством, однако же в основном тексте ПВЛ, повествующем о том периоде, ни о чем подобном не говорится. Отдельно от рода потомков Рюрика упоминается только Тур, в связи с происхождением названия его города, да в более раннем прелиминарном соглашении 907 г. есть фраза об «укладах» на «русские городы» Киев, Переяславль, Чернигов, Полтеск, Ростов, Любеч, ибо там «сидят князья под Ольгам суще» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 12), а также упоминаются «княжения» у отдельных славянских «языков» (Там же. Л. 5 об., Л. 12).

У Константина Багрянородного, описывавшего «Росию» накануне кризиса 941 г., говорится об «архонтах» всех росов и, возможно, отдельных князьях (но не росских) в «славиниях». Из росских князей, кроме Ингора в Киеве, упоминается еще Сфендослав в Немогарде (Константин Багрянородный, 1991. С. 45). Еще более однозначно (хотя и косвенно) в пользу наличия во время кризиса единой Руси высказывается автор «Документа Шехтера». Х-л-гв здесь назван «царем» (melek) RWSW, и после его поражения от хазарского полководца Песаха, а далее от «македонян» «благодаря [греческому] огню», как итог гибели его самого и его войска в «FRS», «RWS была подчинена власти казар». Таким же титулом («мелек») в иудейской традиции называется и реальный правитель всего Хазарского каганата (в конкретном случае Иосиф), хотя первоначально этот титул, восходящий к арабскому «малик», означал «мажордома», военачальника (Петрухин, 1997, С. 157). Наконец, в НПЛ в качестве предводителей успешного похода на «греков» в 922 г. упомянуты и Игорь, и Олег.

Этот вопрос действительно и спорный, и «темный». Очевидно, однако, что у росов был не один князь (тем более не из одной династии), но, возможно, только один из них был главным — хаканом (по восточным источникам и «Вертинским анналам») или каганом (по «Слову» митрополита Илариона). С учетом того, что «Слово» является древнейшим отечественным сочинением, показательно, что первым каганом назван именно Игорь, а Олег вообще не упоминается, что уже давно давало повод считать его собирательно-литературным образом. Последнее подтверждено нами выше сравнительным контент-анализом с использованием элементов математических методов (корреляционного анализа по коэффициенту сопряженности) (см. также: Шинаков, 2009а).

Еще один существенный и спорный момент в этих событиях — противопоставление степени обогащения дружин князя Игоря и воеводы Свенельда: «отроци Свенельда издоделись оружьем и порты, а мы наги» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 21 об.). Существует версия, что именно Свенельд привел остатки ходившего на Бердаа отряда, хотя и изрядно поредевшего под ударами мусульман, а затем и хазар, но сохранившего часть добычи и все-таки частично прорвавшегося на Русь. То, что его возглавлял воевода, а не князь, как раз не противоречит хазарскому источнику, по которому царь («мелек») Х-л-гв погиб в FRS («Фарсе»). Однако в случае Свенельда как второго главы похода, возникает другое противоречие, причем двойное. С одной стороны, Свенельд является вроде бы, судя по событиям 975 г., воеводой именно киевского князя (на тот момент — Ярополка), и тогда версия о черниговском происхождении отряда Х-л-гв (Новик, Шевченко, 1995. С. 63–66) отпадает. С другой стороны, если Свенельд — киевский воевода, то становится непонятным, почему он не поделился добычей (или данью, но собранной не с древлян, что означает, по сути, систему «кормлений» воевод, о чем данных у нас нет), если выполнял задание своего князя. Если же предположить, что «Росия» (без учета «славиний») была объединением если не княжеств, но князей («архонтов», «маликов») во главе с «катархонтом» («каганом» Святославом, до него — Игорем), то все автоматически встает на свои места.

Принцип непротиворечивости комплекса источников (не обязательно полностью отражающий реальность) допускает следующее решение. Свенельд мог быть воеводой Х-л-гв (не исключено, черниговского князя), после гибели последнего стал служить киевским князьям, но только Святославу, когда тот стал править самостоятельно, без «регентства» Ольги, позднее — и Ярополку. По сути, об этом прямо свидетельствует тот факт, что подавлять древлянское восстание помогал Ольге не Свенельд, а другой воевода — Асмуд, пришедший из Новгорода Великого со своим подопечным — малолетним Святославом. При таком подходе переход Свенельда на киевскую службу возможен после ликвидации самостоятельного или автономного «русского» княжеского стола в Чернигове, произошедшей при Святославе (точка зрения В.Н. Зоценко: Зоценко, Моця, 1996. С. 3). Произошло это до 968 г., когда на Левобережье Днепра (скорее всего, в Чернигове, хотя не исключен и Переяславль) от имени киевского князя руководил воевода (свой князь не упоминается) Претич (Шинаков, 2003 в. С. 9–12). Впрочем, имеется и иное решение по данной проблеме — о получении Черниговом полной независимости, но не от Киева, а Хазарии, в результате похода Святослава на каганат (Уманец, Шевченко, 1995. С. 66). Конечно, если обратиться к НПЛ, в состав которой, по мнению многих исследователей, вошла альтернативная ПВЛ древняя летопись — «Начальный свод», все эти события вообще отсутствуют, однако упоминание Львом Диаконом гибели Игоря от рук «германцев» (Лев Диакон, 1988) в данном случае подтверждает и детализирует данные именно ПВЛ.

К «комплексности» подхода, как по источникам, так и по самим событиям последнего этапа (945–947 гг.), можно отнести не только детали казни древлянами («германцами») «Ингора» у Льва Диакона (его разрыв согнутыми деревьями), исключающими ложность древлянского эпизода, но и последствия жестокой казни, и поиски реалий в явно мифологического характера описании «мести княгини Ольги». Если первое придает признак реальности летописному повествованию, то второе сообщает тому же рассказу ритуально-мистический смысл, хотя и отображающий сакрально-бытовые реалии, что выясняется путем их сопоставления с данными археологии и этнологии (Александров, 1997а). При сопоставлении рассказа о взятии Искоростеня с помощью птиц с «Сагой о Харальде Суровом» становится понятен путь взаимного проникновения указанного мотива в оба литературных произведения посредством воздействия еще античных сюжетов как на русскую, так и на скандинавскую литературно-эпическую традицию (Шинаков, 20096). При этом некоторые другие детали саги, рассказанные не только самим Харальдом в своих висах, но и другим участником боев на Сицилии — Снорри Годи (Снорри Стурлусон, 1980. С. 406), странным образом повторяются в летописном рассказе о завоевании Святославом Болгарии и даже в былине о Волхе Всеславьевиче. Бесполезно, вероятно, пытаться установить, кто был автором этих явно приукрашенных и гиперболизированных сюжетов — конунг-скальд и его воины, русские дружинные сказители или первые «книжники» (Иларион и ему подобные) при дворе Ярослава Мудрого в 40-х гг. XI в. Вероятно, сам рассказ представлял собой общую «творческую кухню».

Впрочем, эти умозаключения имеют к основной нашей теме весьма опосредованное отношение: они показывают легендарность некоторых сведений о начальной фазе последнего этапа кризиса 40-х гг. X в. Но описание его заключительной фазы — реформ княгини Ольги, то есть начала выхода из кризиса, хотя и освещенного только в летописи, сомнений в самих фактах не вызывает. Разногласия, и весьма существенные, наблюдаются только в оценках степени их значимости и последствий для последующего выбора пути развития. Отметим в этом аспекте только две диаметрально противоположные точки зрения: «минимализирующую» (Фроянов, 1996. С. 432) и самую «высокую» (Петрухин, 1995а. С. 151).

Хотя они были высказаны достаточно давно, но с тех пор не обесценились.

Мы однозначно оцениваем реформы Ольги как отправной пункт, начало фазы становления этапа «ранней государственности» древнерусского государствогенеза, как и истории русской государственности в целом (Шинаков, 20096. С. 271–276). Толчком для этого стал всесторонний кризис 40-х гг. X в. (не только древлянское восстание). Другое дело, что территориально реформы были вынужденно ограничены лишь землей проигравших мятеж древлян и, с другой стороны и в другом аспекте, древними родовыми владениями Рюриковичей на севере — в Новгородской земле (погосты по рекам Мете и Луге). На многие другие земли чисто военных сил княгине Ольге не хватало — и не то что на реформы, а на простое их удержание под властью Руси. Святослав, уже располагая такой силой и даже начав восстанавливать старую «империю Рюриковичей», быстро перебросился на сулившие большую и быструю выгоду и славу политику внешних завоеваний и создание новой, Причерноморской империи. В итоге отколовшиеся от Руси в 940-х гг. части были возвращены на уже новых, «раннегосударственных» условиях под власть Рюриковичей лишь в 80–90-х гг. X в., параллельно с продолжавшимися всесторонними реформами, углублявшимися и расширявшими (в территориальном аспекте) внутреннюю политику Ольги. Но это были уже отдаленные, хотя и обусловленные им, последствия кризиса первой половины 40-х гг. X в. Данный кризис с точки зрения комплексного анализа разных категорий источников (прежде всего нумизматических и археологических) имел вещественно отраженные «знаки» в аспекте его предпосылок, хода и ближайших последствий.

Главная предпосылка — монетный кризис первой трети X в., отразившийся в нехватке монетного серебра в торговом обращении и попытке его насильственного удержания (Фомин, 1982), что выразилось, в частности, в появлении крупных, но редких кладов дирхемов близких лет чеканки (в основном 20-х и начала 30-х гг. X в.), практически не бывших в обращении (так называемое «утаивание серебра»). Причина этого была в конфликте с Хазарским каганатом, препятствовавшим поставкам серебра на Русь. В то же время некоторые регионы восточных славян (прежде всего Юго-Востока), издавна имевшие хорошие отношения и прямые выходы на каганат или Волжскую Болгарию, это серебро получали, но дальше своих территорий старались не пускать (Колода, Лебедев, Енуков, 2014. С. 6–160; Шинаков, Григорьев, 2017. С. 253–256). В итоге — пожары и захоронения в слое некоторых роменских городищ скелетов жителей (например, Супруты), датируемые 910-ми (Григорьев, 2000), возможно, 920-ми гг. Это свидетельство либо карательных, либо устрашающих походов русов с целью удержать или заново расчистить для себя торговые пути на Восток. В первой трети X в. таковых походов было два: 910 г. и между 912 и 928 гг. (Голб, Прицак, 2003. С. 166). В этой связи вполне объясним и поход Х-л-гв на Хазарию в 20-х или в начале 40-х гг. X в. (если его контаминировать с походом русов на Бердаа по Ибн Мискавейху).

Хронологически более узкий период самого кризиса фиксируется абсолютно четко и достоверно: «В середине X в. все без исключения исследованные комплексы [Искоростеня] прекращают свое существование после большого пожара», что явно связано с его взятием в 946 г. войсками Ольги (Зв1здецький та ин., 2004. С. 85–86). Но главное — это отражение в археологических и нумизматических источниках ближайших последствий кризиса, о которых автор в соавторстве с А.В. Григорьевым и В.В. Зайцевым осторожно высказывался еще в 1990–1993 гг., а в настоящее время вернулся к этому вопросу на основе новых, гораздо более многочисленных и весомых, археолого-нумизматических данных (Шинаков, Григорьев, 2017; Шинаков, 2017). Мы уже ранее подробно говорили об этом в нашей книге.