Вариант методики использования археологических источников с целью выявления признаков («знаков», «сигналов») тех или иных элементов, этапов, линий процесса государствообразования и форм потестарно-политических структур был разработан автором и изложен в 1993 г. Кратко о его сути: берутся хорошо изученные по материалам письменных источников и этнографии общества с четко выявленными структурами и процессами, определяются их типовые археологические признаки, проверяется их «работа» на нескольких внешне типологически схожих и синхростадиальных объектах, затем определяется степень наличия этих признаков в том или ином регионе и микрорегионе Руси. Например, для этапа вождеств только археология (временно без привлечения данных иных традиционных источников) может дать «знаковые» сведения о наличии центров власти (княжеские или племенные «грады»), выявить нумизматические источники (которые далее «работают» отдельно), определить наличие и конфигурацию этнокультурных и потестарно-политических границ, наличие социально-ранговой и (для Руси) социально-этнической дифференциации внутри регионов, этапно чуть позднее — и между регионами, выявить следы этнокультурного и, возможно, политического воздействия соседних государств, наличие путей и пунктов дальней международной торговли («виков»).

Для более позднего этапа — сложения «сложных вождеств» и сложносоставного (в «двухуровневой» форме) «варварского» государства под эгидой летописной «руси» — археология помогает выявить опорные пункты последней («погосты», «станы»), направления ее продвижения, изменение направлений движения монетных потоков, этнопотестарного обмена регионов, границ между ними и т. д. Наиболее перспективным представляется выделение типов поселений и их археологических признаков, а затем отработка этого метода на практике посредством целевых археологических исследований.

Археологические источники (со своими нумизматическими, сфрагистическими, геральдическими составляющими, вкупе с ономастикой и особенно топонимикой, а также этнонимикой и антропонимикой) являются главной перспективой уточнения и возможного изменения концепций образования Древнерусского государства. Они представляют собой единственный тип источников, фонд которых постоянно возрастает, обрабатывается и переосмысляется. Их специфика обговаривалась в литературе неоднократно и зачастую является предметом дискуссий. Особенно это касается степени информативности и применимости к прояснению не только общеисторических вопросов, но и более конкретных аспектов исторической этнической географии (ср., например, дискуссию на X Чтениях памяти В.Т. Пашуто между археологами — В.В. Седовым, в частности — и специалистами по отечественной и всеобщей истории).

По-видимому (по крайней мере, применительно к истории Древней Руси), их использование представляется не только допустимым, но необходимым и плодотворным. При этом, однако, неизбежны определенные «правила игры», соблюдение которых надо признать обязательным. Во-первых, нельзя требовать от того или иного вида археологических артефактов исторической информации, им не свойственной по сути. Во-вторых, следует по возможности соблюдать принцип синхростадиальности и хронологической одновременности археологических фактов и явлений одного порядка в разных регионах (зонах) Восточной Европы или устанавливать их последовательность. В-третьих, надо учитывать большую степень и объективной, и субъективной выборочности археологических данных. В этой связи, например, в первом случае необходимо четко осознавать, что различия в погребальном обряде в пределах одного комплекса могут быть порождены не только социально-имущественной, но и профессионально-ролевой, этнокультурной и особенно религиозно-обрядовой дифференциацией. А наличие укреплений и оружия на поселениях свидетельствует о существовании разных форм государственности и ее элементов, но чаще — преимущественно о военных механизмах ее становления. В этом отношении археологические артефакты «работают» лишь вкупе с иными типами источников, причем абсолютно неизбежно — с письменными.

Второй момент требует относительных и, по мере возможности, абсолютных хронологических привязок конкретных памятников, комплексов, находок, их групп и типов, что ставит в особое положение монетные клады (отдельные монеты более случайны), но особенно — типологию массового материала (в первую очередь керамики) и, в силу специфики целей работы, предметов вооружения, а там, где возможно, еще и атрибутов, символов власти (эмблемы Рюриковичей на массовых предметах и т. п.).

Третье условие значительно повышает значимость факта наличия того или иного археологического признака формы, этапа и механизма становления государственности, в то же время не позволяя абсолютизировать факт его отсутствия. Разрыв значений этих двух фактов тем больше, чем меньше степень обследованности конкретной территории, региона, зоны Восточной Европы для конкретного стадиального и хронологического периода. Последние два момента не обязательно совпадают: разные части Восточной Европы, вошедшие в состав Древнерусского государства или сферу его влияния, проходят разные стадии политогенеза в разном хронологическом диапазоне. Кроме того, археологическое (вещное) отражение потестарно-политического явления, события, структуры или процесса всегда несколько запаздывает по сравнению с их реальным началом и продолжает существовать примерно в течение жизни поколения после изменения исторических реалий.

В результате некоторой неадекватности самих реалий и их материального выражения, этапы их изменений также не полностью совпадают. Так, в историческом плане явно выделяются такие периоды, как конец VIII — середина IX в. (этап отдельных «вождеств»); вторая половина VIII — середина X в. (фазы становления, расцвета и кризиса «варварского» «двухуровневого государства»); вторая половина X — начало XII в. («раннее» по форме Древнерусское государство также состоит из трех фаз развития).

Археологически, особенно из-за неточности и малой степени дробности датировок, первые два этапа сливаются в один, так как явления первого зачастую находили свое адекватное археологическое отражение лишь на втором (с учетом характера накопления артефактов в культурном слое и обычно слабой его внутренней расчлененности на горизонты, а также того, что погребальный обряд отражает лишь конец жизни носителей реально изменившегося социально-политического статуса). Кроме того, новые артефакты обычно попадали в землю не сразу после «введения их в оборот» (исключение — монетные клады «торгового» характера), а сфера материальной бытовой культуры гораздо более консервативна, чем социально-политическая.

В итоге в таблице археологического (и в иных специальных дисциплинах) отражения потестарно-политического процесса становления и консолидации Древнерусского государства (этапов древнерусского политогенеза) выделены лишь два периода: до и после середины X в. Отчасти этот рубеж, достаточно четко отраженный в материалах археологии и нумизматики (начиная, правда, уже со второй половины и даже последней трети X в.), подтверждает и степень объективности главной, реальной и принципиальной грани в процессе становления древнерусской государственности.

Иные виды вещественных и этнологических источников и методы их применения. Нумизматические источники, имеющие отчасти (в частности, по способам их получения) отношение к археологии, составляют, однако, отдельный тип, причем, с учетом особой роли международных торговых путей для государствообразовательных процессов в Восточной Европе IX–X вв., особенно важный и достаточно объективный. Возрастание роли нумизматических материалов связано не только с обнаружением новых, но и главным образом с новыми методиками исследования «старых» кладов. Здесь следует отметить в первую очередь методы исследования состава кладов и их датировок, а также монетных потоков, использованные А.В. Фоминым (Фомин, 1982). Важна в данном аспекте контаминация последних с конкретно-политическими событиями, а не факторами торгово-хозяйственного развития. Другой существенный в данной сфере исследования факт — это попытка выделения для части Днепровского Левобережья X в. («хазарско»-северянско-радимичского региона) особой денежно-вещевой системы, основанной на обрезанных в кружок дирхемах и «варварских» (хазарско-северянских) подражаниях последним (Куза, 1981. С. 38; Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993), а также монетах болгарского чекана (Кропоткин, 1986). Интересно, что в настоящее время, когда количество кладов и местонахождений этой системы превысило 30 (Грачев, Лебедев, 2015. С. 69), ее существование из сферы гипотез перешло в разряд все более фундированных реалий. Границы распространения монет общерусской и «левобережной» систем могут соответствовать этнополитическим пограничьям X в., хотя многозначность нумизматических источников иногда приводит к прямо противоположным интерпретациям содержащихся внутри этих границ потестарно-политических систем.

Эпиграфические источники IX–X вв. находятся в теснейшей взаимосвязи с нумизматическими, так как основная часть буквенных, рисуночных и символически-геральдических знаков обнаружена и в последнее время исследуется (Е.А. Мельникова, А.В. Фомин, В.Е. Нахапетян, И.В. Дубов) в виде граффити на монетах. Основные результаты — это определение зон культурно-политического влияния в пределах Восточной Европы на ранних этапах ее политогенеза. Попытки достичь указанных целей, но опираясь не на граффити на монетах, а на весовые нормы, их названия и письменные источники, в недавнее время предпринимались А.В. Назаренко (1996–1997 гг.) и О.И. Прицаком (1998 г.).

Эмблематика, отчасти представленная в вышеописанном типе источников, приобретает самостоятельное значение в плане определения возможных истоков одной из этнопотеотарных единиц Восточной Европы IX в., а затем «верхнего уровня» складывающейся государственности — летописной «руси». Слабый момент здесь в том, что не всегда происхождение эмблемы или символического знака той или иной общности детерминировано происхождением последней, но может носить случайный и вторичный характер. Определенное значение для уточнения этнопотестарной структуры отдельных вождеств и племенных образований могут иметь их предполагаемые эмблемы — тотемы, отраженные в мелкой пластике.

Не только символические, но и реально-потестарные моменты (объяснение происхождения власти и обоснование права на власть в ранних формах государственности и на ранних линиях государствообразования) могут отражаться в этногенетических, генеалогических и топонимических легендах, в том числе заключенных в письменных источниках. Их изучение находится на стыке таких дисциплин, как фольклористика, этнонимика, топонимика, генеалогия, антропонимика. Их данные, в силу специфики источников и объектов исследований, представляются наиболее гипотетическими, но в то же время и одними из самых перспективных в силу малого использования подобного рода материалов на широком сравнительно-историческом фоне. Здесь следует отметить попытки уточнения гносеологических корней некоторых русских генеалогических легенд у В.Я. Петрухина и А.П. Толочко. Среди фундаментальных исследований по антропонимике и этнонимике до сих пор первенствующее положение занимают работы Г.А. Хабургаева (Хабургаев, 1979) и Г.К. Валеева (Валеев, 1982а), с существенными дополнениями лишь по северянам.

Однако в области методики исследования мифов для реконструкции породивших их потестарно-политических реалий существенными представляются некоторые современные этнологические исследования, сделанные не на древнерусском материале. Интересны также принцип и методика установления степени контаминации между некоторыми типами обрядовых действий, свойств личности и ее «ценности», атрибутов того и другого с конкретными «моделями власти» и ее символами. В последних работах явственно прослеживается последовательное применение сравнительно-этнографического и сравнительно-исторического методов, что позволяет разорвать «замкнутый круг» ограниченности источников и гиперкритического (наряду с полностью доверительным) к ним отношения.

В данном аспекте наиболее существенным является вопрос о степени корректности применения этих методов. Сравниваться должны организмы, явления и процессы синхростадиальные, что отнюдь не обязательно предполагает их хронологическую одновременность и даже близость. Типологическая же однородность не означает обязательных контактов между потестарно-политическими образованиями и даже их расположения в одних физико-географических зонах и географических регионах. Наоборот, «подчас общества, очень далеко отстоящие — и территориально, и этнически, и хронологически — друг от друга, обнаруживают поразительную близость общественно-политических институтов» (Пашуто, 1973. С. 16). С другой стороны, недопустимо типологическое сопоставление рядом расположенных, хронологически одновременных и даже достоверно контактировавших друг с другом организмов, если один из них относится к «первичным», а другой — к «вторичным» государственным образованиям. Существенными для «чистоты» сравнения являются не только стадия развития общества, этап государствообразования, но и фаза развития конкретного этапа — становление, расцвет (стабильность), кризис, упадок, переходный период.

А) Археологический комментарий к событиям середины X в. в «Росии»

Обширный комплекс письменных источников всесторонне, хотя иногда и противоречиво, освещает бурные внешне-и внутриполитические события на Руси и «вокруг» Руси. Пик этих событий приходится на первую половину и середину 40-х гг. X в., но их предпосылки описываются и ранее — со времен похода русов на Каспий (после 912 г., по ал-Масуди), отзвуки и последствия чего продлились до середины 80-х гг. X в. (окончательное присоединение радимичей и части вятичей произошло в первой половине 80-х гг., по ПВЛ).

Анализ этих событий (прежде всего их «пика») вращается вокруг двух главных письменных источников — рассказа ПВЛ и так называемого «Кембриджского письма» (или, как мы ранее его называли, «Документа Шехтера»). Именно соотношение их данных, при дополнительном привлечении нескольких письменных источников, определяет содержание той или иной концепции по отношению к указанным событиям.

Соблазн по-своему трактовать эти интересные и противоречивые события, делая упор на тот или иной источник, создал вокруг них обширную историографию, чему в свое время отдали дань и мы. Обзор предшествующей историографии делался несколько раз (Половой, 1961. С. 85–104; Петрухин, 2000; Семенов, 2005), иногда с попыткой дать свою типологию концепцией (Горский, 1999; Майко, 2012–2013), что избавляет нас от подобной обязанности, хотя автор и имел свою точку зрения на диахронную классификацию процесса изучения этих событий и формирование современного уровня научного комплексного подхода в складывании концепций.

Автор, с учетом своей научной специализации, приложил руку к двум аспектам процесса исследования событий, источников и персонажей. Это сравнительный контент-анализ именника преамбул договоров руси с греками, проделанный при подготовке докторской диссертации в 1997 г. (защищена в 2000 г.). В результате была проанализирована возможность отождествления князя Улеба из договора 944 г. с Х-л-гу «Документа Шехтера» и главой похода 943 г. на Бердаа (Шинаков, 2002а. С. 167–168, 187; 2003в; 2009а. С. 188, 189). Мы уже говорили об этом выше, как и о нашем сравнительно-корелляционном анализе образа Вещего Олега с возможными его реальными и литературно-эпическими прототипами. В результате, напомним, было определено практически полное отсутствие корелляционной связи (коэффициент сопряженности — чуть более 0,1) между двумя этими образами (Шинаков, 2009а), чем «математически» подтверждены взгляды многих авторов, которые эту связь отрицали.

Что касается второго аспекта — археолого-нумизматических соответствий событиям 940-х гг., то пальма первенства здесь принадлежит черниговским исследователям (Т.Г. Новик, Ю.Ю. Шевченко, А.Н. Уманец), по данным археологии обосновавшим возможность правления в Чернигове особой русской династии, представитель которой и мог возглавить походы как на Хазарию, так и на Бердаа (Уманец, Шевченко, 1995. С. 66). Кстати, в осторожной форме и эмпирически они отождествили его с отцом Улеба по договору 944 г. (Там же). Автор, его коллеги и ученики затронули вопрос об археолого-нумизматической «рефлексии» на кризис 40-х гг. еще на рубеже 80–90-х гг. XX в. (Шинаков, Григорьев, 1990; Зайцев, 1991; 1992; Шинаков, Зайцев, 1993). В дальнейшем высказанные там положения, особенно в нумизматической сфере, находили все новые и новые подтверждения, что заставило тех же исследователей вновь вернуться к той же проблематике, но уже на основе не догадок и отдельных подтверждающих их материалов, а на новом витке получения и введения в научный оборот гораздо более массовых археолого-нумизматических источников (Шинаков, Григорьев, 2017; Шинаков, 2017). Рассмотрим эти и некоторые новые материалы, иллюстрирующие предпосылки, некоторые события хода кризиса и, главное, его последствия.

Первое. По данным археологии и нумизматики, в IX — начале X в. существовал отдельный (не по Волге) Оке ко-Донской путь в Хазарский каганат, главным пунктом которого было городище Супруты на притоке Средней Оки — р. Упа, по которой шел прямой путь на верховья Дона. Второй маршрут проходил через регион «Вантит» (городище Титчиха — Боршево и др.) при впадении р. Воронеж в Дон (Пряхин и др. 1997; Тропин, 2019. С. 51). В X в. (особенно в его середине) именно через этот микрорегион из Волжской Болгарии попадал основной поток арабских дирхемов, а также их болгарских подражаний (Шинаков, Гоглов, Чубур, 2025).

Второе. Городище Супруты гибнет в пожаре; в его культурном слое встречены скелеты погибших жителей и скандинавские ланцетовидные наконечники стрел, принадлежавшие русским дружинникам. Дата его гибели пока спорная — либо 965 г. (поход Святослава на вятичей), как считалось ранее (Изюмова, 1971. С. 76), либо 10-е гг. X в., когда его могли разорить верхневолжские русы во время похода на Каспий (Григорьев, 20056. С. 163–164). Но очевидно, что это случилось во время одного из походов русов на мусульманский Восток либо на Хазарию по Донскому пути, и, скорее всего, это были не киевские, а черниговские или даже «северные» русы (киевским проще было идти по Днепру, а затем вокруг Крыма на Тамань и Меотиду). Крепость Саркел была построена хазарами, чтобы контролировать и при необходимости перекрыть именно этот путь. Поход Святослава на Саркел, наиболее вероятно, проходил по Оке и Дону через землю вятичей. Однако этим же путем мог попасть в Приазовскую Хазарию и Х-л-гу, особенно если он был черниговским князем, и напасть на Самкерц не с юга, а неожиданно — с севера. Кстати, археология и историко-физическая география косвенно свидетельствуют о втором возможном варианте похода русов на Каспий из Азовского моря (как бы они сюда ни попадали) — не через Доно-Волжский волок, а напрямую, минуя контролируемое хазарами устье Волги. Об этом говорит находка каменного креста с кириллической надписью XI в. на водоразделе рек Маныч и Кума (Кузнецов, Медынцева, 1975. С. 11–17), верховья которых практически соединялись в период разлива, образуя, как считают палеогидрологи, сплошной путь из Азовского в Каспийское море вплоть до XIII в. (Брун, 1863. С. 123; Ковалевский, 1953; Чепалыга, Мисюров, 2006).

Третье. Археологические данные свидетельствуют не только о культурных контактах, но и о прямом взаимодействии и синтезе славян Юго-Востока (в первую очередь северян) с алано-болгарской салтово-маяцкой культурой, а с конца IX в. — с Волжской Болгарией. Это обеспечило приток дирхемов (документируемый кладами), мало зависимый от периодических его перерывов из-за русско-хазарских конфликтов. Нумизматика показывает нам возможную торгово-экономическую причину желательности для господствующей верхушки Юго-Востока не быть ассоциированной с Киевом, как и те силы, от которых она потенциально могла получить помощь в борьбе с русскими князьями.

Четвертое. Хронология монетных кладов также объясняет часть причин походов русов на Восток: часто они приходились на период прекращения поступления дирхемов (например, в конце IX — начале X в.) (Фомин, 1982. С. 10) и нередко преследовали цель возобновления монетного потока. Наиболее очевидный факт — походы Святослава на Хазарию вызвали резкое (и последнее) усиление притока дирхемов в 70–80-х гг. X в. Отражением походов черниговских русов на Восток явились, как считают их исследователи, дирхемы и иные предметы, а также сидячие захоронения — «результат браков с ассирийскими и северскими княжнами» (Новик, Шевченко, 1995. С. 98–99; Уманец, Шевченко, 1995. С. 66).

Пятое. С 30-х по 80-е гг. X в. на территории северян, отчасти восточных радимичей и южных вятичей функционировала особая, отличная от киево-новгородской денежно-весовая система, где монеты принимались на вес, основанная на приеме дирхемов по номиналу, для чего последние (а также подражания им, в основном болгарские) обрезались в кружок. Имели место и попытки чеканить свои, местные подражания. Количество кладов и местонахождений монет этой системы уже превысило три десятка[87], но, когда наличие данной монетной системы в позднероменской культуре лишь гипотетически постулировалось В.В. Зайцевым и автором этой книги (Шинаков, Зайцев, 1993), число подобных кладов и находок отдельных монет не достигало и десяти. Присутствие особой денежно-весовой системы на строго определенной территории говорит о наличии общих для нее структур власти, эту систему поддерживающих. Обнаружение кладов 30-х гг. X в. свидетельствует, что готовить ее начали загодя, до военно-политического кризиса Руси, пользуясь близкими связями с Хазарией, но особенно с Волжской Болгарией после принятия ею ислама и установления особых отношений с мусульманским миром, в том числе с основным поставщиком дирхемов в X в. — эмиратом Саманидов. Резкий «обрыв» системы в 80-х гг. X в. говорит о крушении поддерживающих ее структур (приток дирхемов еще какое-то время сохранялся, но обрезанных в кружок уже не было).

Шестое. Археологически именно для X в. (местами и чуть раньше) на Руси четко фиксируется наличие двух типов культур. Это — культуры славянских, финно-угорских, балтских «племенных объединений», или «вождеств», разного типа, единые внутри себя, однако отличные друг от друга, и синкретичная, но общая по всей Восточной Европе так называемая «дружинная» (но не только) культура отдельных центров Руси. Описательно такую структуру наиболее адекватно отразил А.А. Горский (Горский, 1999. С. 49), а картографически — автор (Шинаков, 2002а. Рис. I: 2–4). Это не новое открытие и давно известно археологам. Тем не менее прямо касается нашего вопроса и является действительно новым то, что сначала на рубеже IX–X вв., а затем в середине X в. в ареале ромейской культуры и сопредельных территорий формируется комплекс женских украшений, единый для отдельных крупных центров (типа Супрут) и микрорегионов (типа Рыльского Посемья). Это — престижные, статусные вещи, отражающие, скорее всего, потестарный ранг мужей их владелиц, и принадлежат они уже надплеменной, «предгосударственной» элите. Это, прежде всего, лучевые кольца, имеющие одинаковую форму в пунктах, разделенных иногда сотнями километров. Интересно, что в начале X в. лучевые кольца определенного типа появляются в земле древлян, ранее всего — в ее столице Искоростене, где жила правящая знать. Начинают вырабатываться даже особые местные формы (Звездецкий, 2006. Рис. 5; Шинаков, 19806). Возможно, это свидетельствует об установлении «горизонтальных» культурно-идеологических контактов местной надплеменной верхушки древлян с потестарной элитой Юго-Востока, имеющих потенциально «антирусскую» (по крайней мере, антикиевскую) направленность. Но у древлян эти тенденции развития не получили, будучи резко оборванными военным путем в середине X в. За сохраненную северянами независимость надо было платить — и в начале второй половины X в. на нескольких городищах Посемья наблюдается поновление и усиление укреплений.

Седьмое. Чисто археологическими (монеты и клады используются только для датировки, а последние, но не всегда, еще и как свидетельство гибели их владельцев) являются материальные следы военных действий, прежде всего, взятия и разгрома городищ. Они фиксируются для двух периодов и регионально разделены: в середине X в. — земля древлян, в 70-х и 80-х гг. (может быть, и середина 60-х гг. — Супруты — по старой нашей версии и А.В. Григорьева) — земли северян и южных вятичей. По новой версии, самый первый, «превентивный» удар был нанесен по ключевому пункту на Окско-Донском пути — Супругам — еще в 10-х гг. X в. в начале одного из «восточных» походов, что, однако, хода событий не изменило. Отпали от «Росии» древляне, и карательная акция против них превратилась в настоящую войну с правильной осадой городов, что отразилось (как и в Супругах) на материалах археологии. Наиболее четко все признаки разгрома и пожара, после которого не были собраны даже серебряные украшения, фиксируются в столице — прекрасно укрепленном, находящемся на скале Искоростене (Шрамм, 1999. С. 257–258). Как считают некоторые исследователи, в состав его гарнизона входили даже «свои» варяги-скандинавы, служившие князю Малу (Там же. С. 258–259). Впрочем, и на другом погибшем городище — Супругах, наряду со славянскими, финно-угорскими, салтовскими и хазарскими древностями, встречены и «местные» скандинавские — железная гривна на шее скелета (Григорьев, 20056. С. 81, 96). Кстати, эти факты очень важны для характеристики этнокультурной специфики переходного периода между этапом «вождеств» (или племенных объединений) к раннему государству. Кроме Искоростеня, жизнь в середине X в. навсегда или надолго прерывается и на других древлянских городищах — Малин, Хотомель. И наконец, четко фиксируются следы процесса преодоления последних последствий кризиса середины X в. — ликвидация независимости северян: это следы разрушений и пожаров на городищах Посемья, сопровождаемые «невостребованными» кладами 70–80-х гг. X в., даже поля битв (Любожичи под Трубчевском, Борки под Погаром) (Шинаков, 1995 а. С. 82–84), захоронения погибших в конце X в. воинов в Шестовицах, Гочево, Левенке, Кветуни и других некрополях Северянской земли и русско-северянского пограничья.

Б) «Дружинные лагеря» как база для объединения «племен»

Одним из типов славянских укрепленных поселений — «градов» могут являться так называемые «дружинные лагеря». Гносеологическими предшественниками данного термина в историографии могут считаться лагеря варягов-наемников (например, Шестовицы под Черниговом), которых «селили… за пределами городских стен» (Рыбаков, 1982). «Норман — низм» Б.А. Рыбакова по отношению к данного типа поселениям был значительно разбавлен комплексным подходом к определению их «более широкого значения… как в этническом, так и экономическом планах, хотя скандинавские дружинники и останавливались в этих пунктах» (Рыбаков, 1982. С. 315). В дальнейшем был определен специфически древнерусский характер подобных поселений, хотя и стадиально близких более ранним викам (например, Ладога) в «сети балтийских протогородов», но, в отличие от последних, контаминированных, прежде всего, с государствообразовательными, а не торгово-ремесленными процессами. Эти «торгово-ремесленные поселения при дружинных погостах», чье ремесло и торговля были во многом ориентированы на нужды великокняжеской дружины, «представляют собой уже отчетливую раннегородскую сеть», связанную со столичным Киевом (Петрухин, Пушкина, 1979).

Термин «дружинный лагерь» прозвучал в работах автора в связи со «станами или становищами» на «важных водных путях», в том числе на пути «полюдья» (Шинаков, 1986). Параллельно этот термин был применен и к Северной Руси (селище 2 около Сарского городища под Ростовом Великим), а чуть позднее — к Шестовицкому комплексу (Андрощук, 1995а). Однако ни в одной из указанных работ разработка самого понятия, его специальных археологических и топографических признаков не являлась главной задачей их авторов. В проблеме типо-терминологического определения понятия «дружинный лагерь» можно выделить несколько аспектов.

1. Источники снабжения постоянных контингентов войск, сконцентрированных в одном месте («лагере») в течение достаточно длительного времени

2. Функциональное оправдание появления «лагерей» особыми, а то и чрезвычайными обстоятельствами; выделение возможных зон таких явлений

3. Предполагаемый внутренний распорядок «лагерей», а также их возможные внешние (археологические) признаки

4. Соотношение «населения» «лагерей» с иными частями войска, связи его с потестарно-политическими органами

5. Наиболее вероятные «претенденты» на роль данного типа пунктов в Древней Руси

6. Место идентифицированных «дружинных лагерей» среди других аналогичных им типов военных поселений

7. Место «лагерей» в раннегородской сети на Руси

В данном разделе нашей книги невозможно рассмотреть в равной степени подробно все указанные аспекты, тем более что этому были посвящены соответствующие разделы диссертации и предыдущей монографии автора (Шинаков, 2002а). В них на основе синтеза данных археологии, письменных и топонимических источников, сравнительно-этнографических и сравнительно-исторических материалов была сделана попытка провести целевой типологический анализ как «идеальной модели» подобного «лагеря», так и реальных археолого-топографических претендентов на такую роль. Наиболее вероятными типологическими (в функционально-конструктивном плане) предшественниками (и, возможно, образцами для подражания) представлялись датские «лагеря викингов» или «королевские крепости» (Лебедев, 19856; Мельникова, 1987).

Наиболее надежным индикатором «дружинных лагерей» X в. могут считаться их некрополи. По хронологическому диапазону и часто по размерам они меньше, чем некрополи погостов (в состав которых, как в Гнёздово, они, впрочем, могли входить), пограничных крепостей (например, Гочево), опорных пунктов Руси у покоренных племенных «градов» (Кветунь). Женские захоронения могут присутствовать, в чем их отличие от датско-вендского образца такого лагеря — Йомсборга[88], но они составляют небольшой процент (например, до 30 % в Лепляво, см.: Шинаков, 1980а). Процент женского населения можно еще «уменьшить», если учесть, что много мужчин погибало в походах, о чем косвенно свидетельствуют и кенотафы. Степень внутренней дифференциации воинских захоронений скорее низкая, чем высокая. Здесь представлена «средняя» по степени вооруженности и рангу дружина, то есть не «лучшие мужи» и в то же время «отроки», а воины уровня «гридей» (с ними в 980 г. такие «лагеря», возможно, и вступили в фазу расцвета). Таким образом, для данных пунктов речь, вероятно, идет не о личных или данных князем дружинах бояр-воевод, типа Свенельда или Претича, а либо о части «большой дружины», временно сконцентрированной (и далее отчасти погибшей) на направлениях главных ударов против «племенных княжеств», либо о вольных отрядах, находившихся как целое (наподобие йомсвикингов) на службе у тех или иных князей. О такого типа составе гарнизонов «провинциальных погостов» пишет Н.Г. Недошивина (для Ярославского Поволжья): здесь присутствует младшая дружина — «отроки», «вооруженные (по данным захоронений) в основном стрелами, и, наряду с ними, богатые боярские захоронения с мечами» (Недошивина, 1991. С. 174).

Недаром и само слово «гридь» восходит к скандинавскому hird, а ближайшей аналогией русским лагерям являются все же датские. В этой связи автором была высказана мысль о датском в значительной степени происхождении варягов Владимира Святославича в 980 г. (Шинаков, 20046). Наиболее определенно такой «средний» уровень дружины выступает в предполагаемых лагерях Сновской тысячи — Сновске, Левенке, а также в Заолыианской группе Гнездова (Каменецкая, 1991). Уровень вооруженности шестовицкой дружины выше (до 50 %) — это мечи, скрамасаксы, сабли, предметы конской упряжи (Блхфельд, 1977). Однако, скорее всего, в Шестовицах была просто более богатая в целом, а не более дифференцированная дружина.

«Разноэтничность», отраженная в погребальном обряде и инвентаре, — явление естественное, хотя и не обязательное. Что касается дружинных камерных захоронений, то в предполагаемых «дружинных лагерях» их процент разный. На северной окраине «Русской земли» (Левенка) — 100 % воинских захоронений (впрочем, их исследовано здесь всего два), в южной (Лепляво) — 75 %. В то же время в Шестовицах их лишь 15 %, но в Сновске (Седневе) исследована всего одна «камера», а в Заольшанской группе Гнездова — три (самые богатые среди всех типов воинских захоронений). Впрочем, в некоторых случаях, когда «камеры» составляют от 25 % до 50 % всех захоронений (Липино на Сейме) (Засурцев, 1949; Шинаков, 1980а), они никак с воинским контингентом не связаны.

Признаки самих поселений данного типа более гипотетичны и связаны с конкретными функциями «лагерей» и их топографической локализацией.

Предполагаемые «дружинные лагеря» отличают от «погостов», этих опорных пунктов государственной власти, где также была дружина, и от пограничных «градов» с их постоянными гарнизонами не столько набор функций и внешних (археолого-топографических) признаков, сколько соотношение, удельный вес и тех и других. Скорее всего, можно говорить об агломерациях на важнейших участках территории. В агломерации (археологические комплексы и гнезда) могли входить структурные единицы различного назначения — собственно погосты, торгово-ремесленные поселения, культовые центры, «лагеря» сменных (наемных) дружин. В данном случае мы имеем в виду не «пары городов» Гнёздово — Смоленск, Шестовицы — Чернигов, Левенка — Стародуб и т. д., а наличие в комплексах типа Гнёздово, Шестовиц, Сарского, Сновска, Левенки нескольких синхронных (или почти одновременных) городищ и селищ с разными функциями, а также связанных с ними культовых и погребальных комплексов. В динамичном русском политогенезе второй половины X — середины XI в. неизбежным было изменение функций (или удельного веса тех или иных из их относительно стабильного набора), что не могло не отразиться, хотя и с некоторым запозданием, и на соотношении значения того или иного составного элемента агломерации, вызывая его расцвет и (обычно постепенный) упадок. Так, в Левенке находился первоначально стан на пути «Большого полюдья», затем — «дружинный лагерь» для покорения части северян и радимичей. В XII в. он сменяется небольшой укрепленной усадьбой с обширным селищем вокруг, находящейся в 5 км от первого комплекса. Однако в конце XI — начале XII в. оба комплекса, вероятно (судя по типологии керамики), сосуществуют; правда, центр тяжести из укрепленной части первого из них постепенно перемещается на «мозаичное» по топографии, «пульсирующее» селище в петле р. Вабли (Шинаков, 19876). Тем не менее для поселений, которые хотя бы короткий период были монофункциональны, можно выделить на Левобережье Днепра некоторые топографические признаки. Это, как правило, низкий вытянутый мыс, вдающийся в речную пойму, с двух сторон «обрезанный» рвом и валом. Позднее ближе к основанию мыса может пристраиваться небольшое кольцевое городище. Укрепления первоначально не очень мощные, но охватывают несколько большую, чем в приграничных крепостях-заставах, площадь. Наличествует большой и свободный выход к реке.

В качестве предварительного итога можно констатировать частичную неадекватность предполагаемых (и весьма немногочисленных, возникавших, скорее всего, по конкретным и в разных случаях и регионах — разным поводам) древнерусских «дружинных лагерей» как датским «лагерям викингов», так и русским «дружинным погостам», не говоря уже о типологически, стадиально-хронологически и территориально более дальних сородичах (лагерях легионеров и краалях зулусов), хотя и по иным причинам. Их также нельзя выделить и в особый, устойчивый тип со стабильными признаками среди предгородских центров Древней Руси X в. Условно их можно поместить на перекрестье признаков таких типов поселений, как «дружинные погосты», ОТРП или ВТРП[89], пограничные крепости и княжеские «грады». Первые два типа могли включать «лагеря» в свою поселенческую структуру, последние — отчасти выполнять их функции, не выделяясь топографически.

В функциональном отношении предполагаемые «дружинные лагеря» можно разделить на два типа, связанные преимущественно с наступательным либо оборонительным характером военных действий. Первые располагаются на перекрестьях важных путей и на межплеменных пограничьях, либо (например, Сарское, возможно — Кветунь, Гнёздово) рядом со столицами местных княжеств, выполняя контрольную или вспомогательную функцию. Вторые находятся на некотором отдалении от степных, прежде всего пограничных линий (Лепляво во второй период своего существования, Белгород, специально для этого созданный). Белгород, подробное описание которого как пограничного «дружинного лагеря» — крепости уже давалось (Шинаков, 2002а), в то же время находился на кратчайшем пути из Киева в землю древлян. В этой связи его предшественник мог ранее использоваться для концентрации киевских войск перед походом на древлян, то есть выполнять функции первого типа.

Неподалеку от противоположного (западного) конца земли древлян, на ее пограничье с Карпатской Хорватией и Волынью, находится еще один претендент на роль «дружинного лагеря»: Плисненск (Плесненск) — Подгорцы. Хотя исследованная укрепленная площадь детинца, сооруженного в IX–X вв. (Раппопорт, 1965), очень небольшая (40 х 90 м), а окольный город возник позднее, тем не менее общая его укрепленная валами (скифского времени?) площадь — 56 га (Кузя, 1996). Данный археологический комплекс, кроме того, располагается на перекрестье двух путей. Это водораздел бассейнов Западного Буга, Днепра (через Припять) и Днестра, связывающих Балтику с Причерноморьем. В то же время через этот водораздел мог проходить самый удобный вариант сухопутного пути из Центральной Европы в Киев (так называемый «Баваро-хазарский» путь) (Херрманн, 1988; Назаренко, 1994; Моця, Халиков, 1997). Позднее обширная укрепленная площадь Плесненска могла использоваться для временной концентрации войск Владимира Святославича, предназначавшихся для покорения Волыни, Червенской земли и хорватов. В XI в. его значение, естественно, должно было снизиться, но в XII — начале XIII в. снова возрасти из-за расположения на стыке трех княжеств: Галицкого, Волынского и Киевского. Но в данном аспекте возможность типологической принадлежности Плесненска к «дружинным лагерям» еще предстоит исследовать.

В целом можно констатировать, что проблематика «дружинных лагерей» еще слабо разработана, хотя и является перспективной в сравнительно-историческом и политикотипологическом аспектах древнерусского государствогенеза.

В) Региональные различия в характере размещения населения по археологическим и физико-географическим данным Данный вопрос, за исключением отдельных микрорегионов, является абсолютно неотработанным в историографии. Основные виды источников — археологические, в меньшей степени письменные и топонимические.

По характеру размещения населения в пределах Древнерусского государства и отдельных княжеств (конец IX — начало XIII в.) условно можно выделить четыре зоны: северную (без Пскова), западную (без Полесья и Карпат), южную пограничную и промежуточную — юго-восточную, примерно совпадающую с Черниговской землей в самом широком смысле (включая Рязань).

В северной зоне земледельческое, особенно пришлое, славянское население располагалось буквально островками на раменях и опольях (Юрьев-Польское, Суздальское, Касимовское) среди бескрайнего океана лесов, освоенных в основном охотниками и рыболовами. Главными и самыми ранними районами концентрации населения были котловины великих озер Русского Севера, а именно юго-восточный берег озеро Нево (Ладоги), берега Ильменя, Белого озера, а особенно котловины озер Неро и Клещино с их озерным илом-сапропелем, который по плодородию не уступал южным черноземам. Подобное «островное» расположение населения породило даже отождествление ладожской и новгородской групп концентрации населения, окруженных болотами и лесами, с известным из восточных источников «островом русов». В частности, Ибн Русте отмечает: «Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр от того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги» (Ибн Руста, 1985. С. 198–199; Лебедев, 19856. С. 207, 217).

Север Восточной Европы действительно ранее всего, судя по данным археологии и саг, был освоен русами-скандинавами благодаря функционированию Великого Волжского пути[90]. Однако их центры, вроде международных торговых портов-«виков», были привязаны не к плодородным сельхозугодиям, а к водным магистралям. Это же можно сказать и о размещении славяно-русского населения уже с XI в. на крайнем Севере вплоть до Белого моря, только вместо «виков» здесь были погосты и крепости (Makarov, 1994; Макаров, 1994). На пересечении последних и районов концентрации местного сельского населения и возникают небольшие, отнюдь не охватывающие всех племен данной этнической общности, племенные княжения словен, веси и мери.

Западная зона с более густым и менее привязанным к международной торговле (за исключением Полоцка) населением обладает гораздо большей равномерностью и стабильностью в его распределении. Парадоксально, но этими характеристиками обладает даже самая внешнеполитически беспокойная Псковская земля (даже позднее, в эпоху противостояния с Ливонским орденом[91]). Наибольшей же равномерностью в размещении населения отличаются Минская возвышенность, Волынь, земля древлян (юг Турово-Пинско-го и запад Киевского княжеств); в Полесье и Карпатах гнезда поселений разделены естественными препятствиями — болотами (часть Турово-Пинского княжества) и горными отрогами (галицкие земли). При этом к северу от Припяти устойчивое развитие земледелия достигалось использованием сохи, к югу — плуга. Относительная равномерность населения диктовалась сравнительной однородностью ландшафтов. При этом плотность сельского населения увеличивалась по мере приближения к городам, в чем сказалась особенность развития городов средневековой Руси по сравнению с Западной Европой. При этом наибольшая концентрация населения наблюдалась в 20-километровом радиусе, из поселений которого человек мог съездить в город и вернуться обратно за один день (Дегтярев, 1982).

Характер размещения населения в южной зоне определялся не столько природными, сколько военно-политическими факторами. Здесь самые плодородные почвы — это степные черноземы, но постоянная кочевническая опасность заставляла пустовать часть этих земель. Поселения располагались цепочками вдоль пограничных речных оборонительных линий (в особенности по рекам Рось и Сула). Затем следовало пустое пространство шириной до 30 км (один дневной переход), а уже за ним — плотно (плотнее, чем где-либо еще) заселенное ядро Киевского и Переяславского княжеств[92]. Последнее при этом имело сходный характер размещения населения и на своих северных границах, к которым вел степной коридор. Таким образом, все Переяславское княжество представляло собой большой укрепленный район, вдобавок еще разделенный на небольшую столичную округу и основной массив населения бесплодными солончаками. На последних разместили скотоводов: перешедших на сторону Руси половцев («черных клобуков»). Одновременно черниговские князья поселили своих «поганых» (ковуев) в степном коридоре между Десной и Осетром, по которому проходила чернигово-переяславская граница.

Гнездами в небольших лесных массивах лесостепи располагаются земледельческие поселения за пределами государственных оборонительных линий, на так называемых «восточных территориях» (Шинаков, 1991а) (попеременное владение Переяславского и Новгород-Северского княжеств) и в Подонье (Цыбин, 1987), где основу первоначального населения составили «бродники» (прообраз казаков).

Юго-восточная, промежуточная по типу зона, являет собой наибольшую пестроту в проживании населения. Именно эти территории наиболее подробно рассмотрены в историографии по своим отдельным составным частям. В пределах этой зоны наибольшей однородностью (но не плотностью) размещения населения отличается земля вятичей, поделенная в итоге между тремя княжествами: Черниговским, Владимиро-Суздальским и Рязанским. Касается это как ее южной, лесостепной, так и северной, лесной (в современном Подмосковье) части. Диктовалось последнее обстоятельство, возможно, тем, что при отсутствии здесь крупных городских центров (за исключением Рязани на самой восточной окраине земли вятичей и, как показали последние исследования, домонгольской Москвы) она была насыщена малыми городами и замками, к которым достаточно равномерно тяготело сельское население (Никольская, 1991).

В южной части юго-восточной зоны — в Курском Посеймье, население группировалось в крупные районы расселения с поперечником в 20–30 км, среди них пограничные были по периметру окружены цепочкой крепостей. Возможно, в состав их гарнизонов входили «княжеские воины пограничной Курской земли, особенность которой заключалась в том, что здесь, на границе с Половецким полем, существовали укрепленные, готовые к обороне деревни… Кметы, подвластные Всеволоду Святославичу, могли совмещать сельское хозяйство с постоянной пограничной службой, как совмещали это позднейшие казаки в этих же местах» — так характеризует Б.А. Рыбаков эти пограничные укрепленные районы и их население (Рыбаков, 1979. С. 47).

Плодородные земли между этими районами заселены не были. И земля вятичей, и Посеймье были отделены от Подесенья малозаселенными (лишь вдоль путей через них) долинно-зандровыми лесами (Чубур, Гурьянов, 2020). В самом Подесенье, несмотря на пестроту составляющих его ландшафтов, население размещалось достаточно однородно. Безусловно, наиболее плотно были заселены ополья (из 10–11 ополий Восточной Европы 5–6[93] находятся именно здесь), но и разделяющие их участки полесья (особенно радимичское, на границе Черниговского и Смоленского княжеств) отнюдь не пустовали.

Максимальная концентрация населения наблюдалась в ближайшей округе столицы княжества — Чернигова, особенно в междуречье Нижней Десны и Днепра: это районы не столь плодородные, как пограничная лесостепь или ополья на междукняжеских границах, зато наиболее безопасные[94]. Если в опольях использовали в основном рало, то в полесьях — соху[95]. Не были абсолютно пустыми и долинно-зандровые леса к северу от Десны (между Ветьмой и Болвой), хотя данные земли на пограничье встречных потоков вятичской и кривичской колонизаций долее всего сохраняли архаичный этнический (балтский) и хозяйственный (подсечно-огневое земледелие) облик (Маслов, Антипина, 1993; Гурьянов, Чубур, 2018). В некоторых случаях незаселенной оставалась узкая пограничная чернигово-смоленская (а ранее русско-северянская и русско-радимичская) полоса на плодородных, но открытых землях предополий (Шинаков, Сарычев, 1993; Шинаков, Гурьянов, 1995); в то же время пограничные леса оказывались весьма густо заселены так называемым «негосударственным населением»[96].

В целом в промежуточной, юго-восточной зоне на характер размещения населения оказывали воздействие и чисто хозяйственные факторы, как в западной и особенно в северной зонах, и военно-политические, как в южной. Если в земле вятичей преобладали первые, то в Курском Посеймье — вторые, а в Подесенье, оказавшемся на перекрестке междукняжеских границ, наблюдается неустойчивое равновесие обоих факторов.