А) Корреляционный контент-анализ понятий «славяне» и «русы» в «восточных источниках 1-й традиции»

Восточные (точнее, мусульманские) источники, фиксирующие ситуацию на середину IX в.[71][72], принадлежат шести авторам второй половины IX — начала X в., тексты которых сохранились в более поздних редакциях. Сведения их в основном повторяются, отчасти дополняя, но отчасти и противореча друг другу, восходя (в трех случаях из четырех) к почти «современнику» событий, автору 40-х — 80-х гг. IX в. Муслиму Ибн Абу-Муслиму-ал-Джарми (Новосельцев, 1965. С. 392). Пять авторов пишут и о «русах», и о «славянах» (наиболее вероятно — Восточной Европы), и лишь один (ал-Якуби) — только о «русах» (в Севилье) (Минорский, 1963. С. 24).

При любых разночтениях в определении «протографа» сведения арабских авторов, во всяком случае, относятся к IX в., то есть с точки зрения приближенности ко времени (но не «театру») событий, сведения восточных источников являются вполне достоверными. Что касается приоритетов по степени информативности в интересующих нас аспектах, то это прежде всего Ибн Русте, а также следовавшие за ним и вносившие некоторые дополнения авторы так называемой «1-й традиции» (Гардизи, например). Именно эти переводные тексты и подвергнутся нами более подробному исследованию с помощью контент-анализа, так как содержат целостный комплекс сведений о политическом устройстве славян (в том числе восточных) и русов на середину IX в.

Методика и главные выводы проведенного контент-анализа уже публиковались автором (Шинаков, 1987в; 1990а; Шинаков, Гурьянов, 2002), так что в данном случае мы приведем более подробно его ход и результаты в аспекте именно социально-политических отношений как внутри «славян» и «русов», так и между ними. При контент-анализе мы пользуемся результатами исследований отечественных и зарубежных востоковедов в том, что касается определения различных традиций описания славян и русов, и авторов, принадлежащих к той или иной традиции[73].

Прежде чем приступить к изложению предмета данного исследования, сделаем несколько предварительных замечаний.

Во-первых, о праве невостоковеда пользоваться данными восточных источников — правда, «когда совершена в полном объеме работа специалиста-ориенталиста», по словам В.Р. Розена, — писал А.П. Ковалевский, переводчик и комментатор сочинения Ибн Фадлана: «Основная задача русского перевода — дать возможность человеку, не знакомому ни в какой степени с арабским языком, все же критически толковать текст…» (Ковалевский, 1956. С. 35–36).

Во-вторых, учитывая тот момент, что почти все авторы пишут по книгам, не называя своих источников и не определяя их времени, и часто бывает, что в сочинении XI в. использован более ранний источник, чем в сочинении X в., мы привлекли методику выделения общих для разных авторов тем, предложенную Б.Н. Заходером: «Наличие постоянно встречающихся в восточных текстах заимствований, так смущавшее исследователя, при употреблении описанного выше приема становится условием, которое позволяет восстановить не только наиболее старую редакцию, но и дает возможность проследить изменения, которым подвергалась эта старая редакция за время бытования в письменной литературе» (Заходер, 1962. С. 7). Рассмотрение сведений различных авторов, касающихся одной «темы», в совокупности позволяет использовать эти сведения «без боязни опереться на неполный или искаженный вариант» (Там же).

Подобное пространное введение потребовалось нам для обоснования возможности использования восточных источников вообще и специалистами по Древней Руси в частности.

Целью данного параграфа является контент-анализ темы (термина) «русы», выделение традиций в описании русов и сравнительная характеристика этих традиций. Исследование термина «славяне» проводится лишь для уяснения его взаимоотношения с термином «русы». При этом мы исходим из допущения, что литературные стереотипы и традиции описания имеют под собой реальную основу. Вначале мы стараемся работать только с терминами, по возможности избегая их исторической интерпретации. Только путем сравнения восточных данных с другими видами источников по Руси можно показать степень достоверности или, наоборот, абсурдности нарисованной ими картины.

В какой-то степени выделение наиболее часто встречавшихся характеристик тем «русы» и «славяне» провел Б.Н. Заходер, однако он, во-первых, не рассматривал эти темы в их развитии, во-вторых, не выделял четких характеристик (групп или блоков признаков), одинаковых или сравнимых для «русов» и «славян», или только для «русов» в разных традициях описания, в-третьих, не использовал критерий частоты упоминания признака для сравнительных характеристик.

Кроме исследования Б.Н. Заходера, можно упомянуть лишь одну работу, сходную с данной если не по методике, то по целям: небольшую, но важную своей редкостью для советской историографии статью Г.С. Лебедева (Лебедев, 1978), в которой после значительного перерыва показано четкое противопоставление русов и славян в мусульманской историографии.

Отличие предлагаемого параграфа в максимально возможном охвате всех категорий признаков (хозяйство, социальные отношения, погребальный обряд, одежда и т. д.), в максимальной формализации анализа, в четкости и доказательности выводов, а не их «новизне». Отбор авторов, представляющих традиции описания русов, проведен в основном на базе более раннего исследования А.П. Новосельцева. Отдельные более поздние коррективы не имеют принципиального значения для достижения целей данной работы, так как не ставят под сомнение ни сам факт существования текстов 1-й традиции, ни основы датировки описываемых ими реалий.

Первоначальной задачей работы являлось лишь установление частоты взаимовстречаемости термина с теми или иными его качественными характеристиками, — по возможности без всякой попытки объяснить его этническое и социальное содержание. Как и положено при контент-анализе, первым и самым ответственным этапом работы является отбор признаков. При этом учитывалось не само звучание слова, а его смысловое содержание, так как, например, понятие «царь» или «правитель» могло обозначаться несколькими терминами. Безусловно, на этой стадии исследования неизбежен момент определенной субъективности. Первый список признаков был составлен для текстов авторов, описывающих реалии IX в. («остров русов»)[74], где даются примерно равные по количеству сведения о русах и славянах. Сведения о славянах также должны быть хотя бы относительно одновременны, касаясь только славян Восточной Европы[75] в узком смысле слова (здесь выпадает, например, ал-Масуди). Список признаков разделен на девять блоков:

I — общая характеристика (страна, народ, несколько народов).

II — хозяйство.

III — социальные отношения.

IV — религия.

V — погребальный обряд.

VI — жилища.

VII — одежда.

VIII — быт и нравы.

IX — военное дело.

Поскольку никто из восточных авторов, за исключением Ибн Фадлана и, возможно, Ибн Хаукаля (для X в.), не был на границах Восточной Европы, а получал информацию через вторые, а то и третьи руки, то их географические описания не учитываются вообще. Кроме того, описания быта и нравов, вооружения проще проходят через многие руки без искажений, чем требующие специальных знаний географические детерминанты. Особое внимание к деталям поведения, религии, погребального обряда диктовал, кроме того, и сам строго регламентированный шариатом строй мусульманской жизни. При желании географические описания восточных авторов могут послужить основой для различных построений, причем каждое взятое в отдельности будет выглядеть весьма «убедительно».

Для IX в. (точнее, его середины) и «русы», и «славяне» в сумме обозначаются следующим списком признаков по блокам:

I) 1 — страна, область; 2 — народ (племя); 3 — несколько родов (племен); 4 — часть более крупного целого.

II) 1 — наличие земледелия; 2 — зафиксированное отсутствие земледелия; 3 — наличие скотоводства; 4 — зафиксированное отсутствие скотоводства; 5 — бортничество; 6 — торговля; 7 — эксплуатация иных народов в разных формах (военный грабеж, контрибуция, дань); 8 — корабли как средство передвижения.

III) 1 — царь («глава глав», «хакан» и т. д.); 2 — наместники царя (иерархия управления); 3 — знать; 4 — рабы; 5 — царский суд; 6 — «божий суд»; 7 — кровная месть; 8 — малая семья («супружеская верность»); 9 — многоженство; 10 — отдельные крупные города (столицы); 11 — «многочисленные» города; 12 — крепости («кала» и «хисар»); 13 — эксплуатация своего народа («полюдье»).

IV) 1 — земледельческий культ; 2 — культ быка; 3 — служители культа («знахари»); 4 — человеческие жертвоприношения; 5 — жертвоприношения скота.

V) 1 — курганы («холмы»); 2 — кремация; 3 — тризна;

4 — заупокойные пища и питье; 5 — убийство жен при смерти мужа; 6 — захоронения в погребальных камерах.

VI) 1 — землянки; 2 — хижины.

VII) 1 — длинные рубахи; 2 — высокие сапоги; 3 — широкие шаровары; 4 — широкий пояс.

VIII) 1 — гостеприимство; 2 — храбрость и воинственность; 3 — жестокость и коварство; 4 — чистоплотность (прообраз бани); 5 — чистота одежд; 6 — украшения у мужчин; 7 — хмельные напитки из меда; 8 — музыкальные инструменты; 9 — честность (нетерпимость к воровству).

IX) 1 — нападающая сторона; 2 — обороняющаяся сторона; 3 — наличие верховых коней; 4 — «плохие наездники»;

5 — походы на кораблях; 6 — копья; 7 — дротики; 8 — стрелы; 9 — щиты; 10 — кольчуги; 11 — мечи.

Вышеуказанные признаки выявлены по текстам Ибн Хордадбеха, Ибн Руста, Гардизи, ал-Марвази и анонимного автора «Собрания истории», сведения которых, по А.П. Новосельцеву, зачастую восходят друг к другу, а в конечном итоге во многом к автору 40–50-х гг. IX в. Муслиму Ибн Абу-Муслиму-ал-Джарми, отражая реалии этого и чуть более раннего времени.

У всех авторов (во всяком случае, в известных нам русских и польских переводах их произведений) комплексы сведений о славянах и русах примерно одинаковы по объему; структура их описания (блоки признаков) почти идентична. И славяне, и русы в данной традиции описания выступают как единое целое. Сравнение этих двух терминов (понятий), проведенное первоначально по отдельным авторам, далее, во избежание ошибок, возможность которых указана выше, дается синтезированно, суммируется.

Распределение некоторых признаков по блокам может, вероятно, быть проведено и по-иному. Например, погребальный обряд является частью религиозных воззрений, жилища и одежда — частью «быта» и т. д. Но в конечном итоге имеет значение не распределение признаков по блокам, а взаимосвязь признаков с терминами «русы» и «славяне», выраженная количественно. Признаки внутри блоков сгруппированы по следующему принципу: на первом месте стоят более-менее общие для славян и русов, на втором — характерные только для славян, на третьем — только для русов.

Анализ данных сравнительной таблицы. Наличие страны у славян фиксируется один раз, у русов — три, количество упоминаний славян и русов как племен одинаково — по одному разу. В этом наблюдается сходство этих двух категорий. Один раз у русов упомянуто несколько племен (родов), и один раз (у Ибн Хордадбеха) русы — точнее, русские купцы — характеризуются как «вид славян», но в социальном или этническом плане, не совсем ясно.

Блок II (хозяйство) дает как схожие, так и совершенно различные признаки славян и русов. Примерно одинаково количество отрицаний земледелия, но они носят для славян противоречивый характер, а для русов — безусловный. У славян «нет виноградников и пахотных полей», но в том же источнике — «большая часть их посевов из проса», а также явно существует земледельческая магия. Русы же «не имеют пашен, а питаются лишь тем, что привозят из земли славян», и «нет у них недвижимого имущества, ни деревень, ни пашен». Таким образом, можно предположить, что у славян земледелие было (четыре положительных упоминания), но в формах, непривычных для арабов и иранцев (например, подсечное), что и вызвало отрицание «пашен». Известную роль могла сыграть и более ранняя византийская историографическая традиция, упоминавшая о полукочевом быте славян. Русы же, безусловно, в те времена и на той территории, где они сталкивались с мусульманами и славянами, земледелием не занимались вовсе. Это же можно сказать и о скотоводстве как основе или хотя бы одном из видов хозяйства (однако скот в связи с жертвоприношениями упоминается).

И славяне, и русы занимаются торговлей, но она имеет у них различный характер и удельный вес в хозяйстве. У русов — двенадцать упоминаний торговли, причем внешней, заморской, транзитной (с «Румом», «Хазараном», «Булкаром»). Объект торговли — меха, рабы, деньги (дирхемы?), «Сулеймановы» (у Ибн Фадлана в начале X в. — «франкские») мечи. Многие из этих товаров русы берут в землях славян путем грабежа (военной контрибуции или дани). У славян торговля стоит отнюдь не на первом, как у русов, месте по количеству упоминаний и носит явно иной, «ярмарочный» характер в столичном городе (Джарваб).

Второе (и, судя по всему, «параллельное») место в «хозяйстве» русов занимает разбой, прежде всего в виде морского и речного пиратства. «И они народ сильный и могучий и ходят в дальние места с целью набегов, а также плавают они на кораблях в Хазарское море, нападают на корабли и захватывают товары» (ал-Марвази). Торговля и грабеж — две стороны одной медали в «хозяйстве» русов. Основной объект их нападений в IX в. — славяне, но по византийским источникам — и сама Византия. Русы служили как бы «мостом» между теми странами, где производятся мечи, водятся пушные звери и можно захватывать рабов, и теми, где они пользуются спросом, а также в массовом масштабе чеканятся деньги (Рум и Халифат). Эти торговые пути, несомненно, проходят через земли славян, но не влияют на их хозяйственный уклад (естественно, в описаниях восточных авторов), если не понимать сообщение Ибн Хордадбеха в том смысле, что русы — это купцы славян.

У славян на первом месте стоят животноводство (свиноводство) и бортничество.

Итак, налицо почти полное несовпадение или взаимодополнение в описаниях хозяйства русов и славян.

Блок «социальные отношения» — один из наиболее сложных в плане определения признаков, входящих в него. С одной стороны, грабеж как форма добычи средств существования, особенно в форме дани или кормлений как способов извлечения прибавочного продукта, может входить не только в «хозяйственный», но и в этот блок. С другой стороны, формы семьи могут быть отнесены к «быту и нравам», а наличие крепостей — к «военному делу». Однако все эти признаки как бы пересекаются в социальных отношениях и поэтому отнесены к блоку III.

В данном блоке обнаруживается максимальное совпадение признаков терминов «славяне» и «русы», но и в этом случае простейший коэффициент сопряженности равняется лишь 0,4 (показателем наличия положительной связи является коэффициент не менее 0,5). Почти одинаково по количеству и достаточно значимо упоминание признаков «царь» и «рабы». У славян рабы упоминаются в связи с домашним хозяйством, или они сами через русов выступают как поставщики рабов для рынков Востока. Для русов рабы — источник торговых доходов, но в то же время «как рабы служат русам и славяне».

У славян существует «государственная» система эксплуатации своего населения в виде ежегодных «объездов» царя — полюдья (признак 3), имеются намеки на иерархическую систему управления: кроме царя («главы глав»), есть также его «наместник», «правители» и «военачальники» (признак 2). У русов один раз упоминается «знать» (признак 3), что также говорит об определенной социальной дифференциации, однако живут они в основном за счет других, прежде всего «славян».

Несмотря на термин «царь», положение правителя у славян и русов несколько различно. Для славян — «глава их коронуется, они ему повинуются и от слов его не отступают». Для русов — «есть у них знахари, из которые иные повелевают царем, как будто бы они их (русов) начальники». У славян никаких признаков теократии нет.

Нет у них также намека на такой пережиток родового строя, как «божий суд» (поединок на мечах), практикующийся у русов. Власть «царя» у славян носит явно более абсолютный характер, чем у русов, которые имеют право быть «недовольными» решением царского суда, прибегая в этом случае к «божьему».

Такой пережиток родового строя, как кровная месть, фигурирует также в основном у русов. И многоженство, и тенденции к моногамной (выделение «любимой» жены среди прочих) семье прослеживается и у русов, и у славян. Впрочем, в этом раннем круге источников об отношениях русов к женщинам говорится весьма мало. У славян «распространены прелюбодеяния», но с ними ведется борьба — в частности, жена за измену предавалась смерти.

Что касается населенных пунктов, то у славян упоминаются отдельные крупные города — столицы (Джарваб, Вант) и крепости (кала, хисар), у русов — «много городов», но ни один из них не назван.

В блоке III достаточно часто выступает примерно один уровень социального развития славян и русов, причем первые во многом идут впереди[76]. У них более развиты аппарат управления, эксплуатация собственного народа, более непререкаем авторитет царя, меньше, чем у русов, пережитков родового строя. У русов жрецы («знахари») выступают реальными соперниками царей («хаканов»); сами русы (во всяком случае, их знать) живут лишь за счет торговли и эксплуатации чужого народа, что характерно прежде всего для стадии военной демократии, чему не противоречат и пережитки родового строя в виде «божьего суда» и кровной мести.

Религиозные представления славян и русов, как это ни странно, слабо отражены в произведениях мусульманских авторов IX — начала X в., но и здесь улавливается разница между описаниями этих двух групп (блок IV). Для славян отмечены земледельческие культы и культ быка, а также общий для всех язычников, в представлении последователей Мухаммеда, «культ огня». Русы же, судя по косвенным свидетельствам арабских и персидских текстов, верили только в меч, хотя слово «поклоняться» в связи с этим не употреблялось. Отмечено лишь наличие служителей культа — «знахарей», обладавших значительной сакральной властью, в том числе и над «царем». Особенно поразили внимание мусульман человеческие жертвоприношения: у русов они отмечены трижды.

Нет почти никакого сходства в описаниях погребального обряда славян и русов (блок V). Сближает славян и русов обычай захоронения вместе с мужем одной из его жен, упомянутый для русов тремя, для славян одним (Ибн Русте) автором. У последних в жертву добровольно приносится та из жен покойника, которая «утверждает, что особенно любила его», причем перед погребальным костром она подвергается удушению. Русы же «кладут в могилу живую любимую жену покойника… жена умирает в заточении». Нюанс довольно существенный: в первом случае — почетное право любимой жены, во втором — тяжелая и, вероятно, не очень почетная обязанность.

В остальном детали погребального обряда не совпадают вообще: у славян — кремация (на стороне) с занесением пепла на «холм» (курган?) и тризной; у русов (во всяком случае, «знатных») — захоронение в «могиле в виде большого дома», с обилием погребального инвентаря (одежды, золотые браслеты, чеканная монета), заупокойной пищи и питья.

В блоке VI (жилища) только два признака, и оба они (хижины и землянки) относятся к славянам. Мусульманские географы не только никогда не видели жилищ русов, но и, скорее всего, не имели их описаний, приводя в то же время такое подробное описание землянок славян, каковых не было у византийских авторов.

Вероятно, в отличие от «острова русов», земля славян была в пределах досягаемости арабских и персидских авторов или же их непосредственных информаторов, о чем косвенно свидетельствует достаточно подробное описание славянских жилищ.

Информация об одежде славян и русов (блок VII) далеко не полна; описываются лишь отдельные детали мужского туалета: длинные рубахи и высокие сапоги у славян, широкие шаровары и пояса (куда они завязывают деньги) у русов.

Анализ признаков блока VIII позволяет сделать предположение о том, что на Востоке часто сталкивались с русами-купцами, но никогда — с их страной; о стране же славян знали больше, чем об их «национальном характере», то есть встречались со свободными славянами редко. «Рабы из славян» в восточных странах, естественно, не могли адекватно представлять черты «национального характера» свободных славян. В характере русов все авторы отмечают храбрость и воинственность в сочетании с жестокостью и коварством (в том числе и по отношению друг к другу), а также гостеприимство.

Характерны для русов мужские украшения в виде золотых браслетов. Несколько сближает славян и русов любовь к чистоте. У славян это своеобразный прообраз бани, а у русов «чистота одежд» и наличие «кувшина для омовений» (Гардизи). У славян можно отметить нетерпимость к воровству (казнь вора по приказу царя).

Вполне сочетается с такой деталью погребального обряда славян, как тризна, наличие у них хмельного напитка из меда (десять упоминаний) и музыкальных инструментов. В данном блоке, как и в предыдущем, ни один из «славянских» признаков не сочетается с «русскими».

Очень четко выступает различие двух этих комплексов признаков в блоке IX (военное дело). Относительное сходство наблюдается лишь в том, что и славяне, и русы выступают и как нападающая, и как обороняющаяся сторона. Однако сходство это действительно относительное, так как русы выступают как нападающая сторона шесть раз, а обороняющаяся — всего один, славяне же — наоборот, причем русы обороняются не от славян, а славяне нападают не на русов. «Венгры ходят к гузам, славянам и русам и берут оттуда пленников» (Гардизи), ал-Марвази упоминает взаимные набеги венгров и славян.

Русы, являясь плохими наездниками, «на коне смелости не проявляют и все свои набеги, походы совершают на кораблях». Корабли в связи с военными действиями упоминаются четыре раза, столько же — в связи с торговлей. У славян конница также не упоминается, но их «царь… имеет верховых лошадей» (три упоминания).

Набор оружия у славян такой же, как описанный у Прокопия Кесарийского, Иоанна Эфесского и Псевдо-Маврикия: щиты, дротики, стрелы и копья, но добавляются «прекрасные, прочные и драгоценные кольчуги», имеющиеся у «царя». Мечи — единственный, но самый весомый в таблице (пятнадцать упоминаний) признак вооружения русов, причем это не только оружие, но и в какой-то степени предмет культа, ни разу не встречающийся у славян.

Итак, анализ данных таблицы позволяет прийти к следующему выводу. Даже учитывая многослойность восточных источников, разный характер и степень достоверности их «информаторов», традиционализм схем описания народов определенного типа, подтверждается методами статистики непреложный для исследователей XIX в. вывод: употребляя термины «славяне» и «русы», мусульманские авторы подразумевали под ними абсолютно разные в этническом и экономическом плане общности. Это не два названия одного и того же народа, не составные части друг друга (в этническом и социальном аспектах), это — два разных, хотя и тесно связанных и в чем-то взаимодополняющих друг друга народа. Именно в стране славян русы брали значительную часть товаров для торговли с Востоком и «Румом», именно славянские рабы служили для них переводчиками.

Каких именно «славян» (ас-сакалиба) имели в виду авторы традиции «острова русов», описывавшие реалии середины IX в., в задачи данной работы ответ на этот вопрос не входит, однако мы считаем возможным чисто гипотетически смоделировать характер взаимоотношений терминов «русы» и «славяне» в случаях различной этнической интерпретации последних. Предлагаемые понимания терминов «славяне» и «русы» не во всех моделях вытекают из того содержания, которое восточные авторы в эти термины вкладывали, тем не менее объективности ради приведем их все.

1) Подразумевая под «ас-сакалиба» всех славян, восточные авторы распространяют на них характеристики прежде всего славян западных, точнее, лишь некоторых их регионов[77].

2) Тот же вариант, но описания даются на примере славян восточных, а не западных.

3) «Славяне» — часть восточных славян, не охватываемая понятием «русы».

4) «Славяне» — население севера Восточной Европы (славяне плюс финны). Могли включаться в термин «ас-сакалиба» и другие неславянские народы (тюрки, немцы).

5) «Сборная» характеристика разных частей славянского мира, отвечающая характеру получения информации о славянах из разных источников в разных концах арабского мира (через Каспий, Кавказ, Византию, Испанию), «обобщающая» теория. В описаниях «славян» используются как данные о вполне стройной государственной системе во главе со «Свет-маликом», которого отождествляют либо со Святополком Великоморавским, либо с титулом «светлый князь». В последнем случае при соотнесении с топонимом «Джарваб» его можно отнести к владыке хорватов. Каких хорватов — вопрос другой[78]. Другой топоним — «Вантит» (есть и другие прочтения) — переносил эту государственную иерархию на Краковскую землю, вятичей и полян.

Ключевым моментом к решению данного вопроса представляется более точное определение времени получения сведений информаторами и Ибн Хордадбеха, и Ибн Русте (в данном контексте несущественно, кто они были — ал-Джарми, по А.П. Новосельцеву, или автор «Анонимной записки», по Т.М. Калининой). Действительно, в этих сообщениях упоминаются печенеги как соседи славян. Если исходить из датировок обоих предлагаемых протографов, этого народа в Северном Причерноморье быть еще никак не могло (дата его расселения здесь варьируется в пределах 889–895 гг.). О версии А.П. Новосельцева уже говорилось, а вот мнение Т.М. Калининой: «Прежде всего, для времени написания „Анонимной записки“ пребывание печенегов в Причерноморье кажется еще невозможным» (Калинина, 1994. С. 223). В таком случае под терминами «славяне», по-видимому, должны были, хотя бы частично, скрываться славяне восточные («10 дней пути» от Волги, то есть 300–400 км), тогда у западной границы печенегов могли проходить только пределы северян или, что более вероятно — вятичей («Вантит»)[79].

В этом случае другой географический ориентир — Хордаб («Джарваб») находится по другую сторону земель восточных славян — в Карпатах, а антропоним Свт.м.л.к. (в случае его прочтения как «Святополк») ведет к западным славянам. Столицей последнего назван Джарваб, и в случае «объединительного» толкования термина «славяне» мы имеем обширную супердержаву от Чехии до Хазарии.

Автор отнюдь не является сторонником такого слишком гипотетичного «панславистского» образования, однако не может не отметить соблазнительность сопоставления с сообщением особняком стоящего автора середины X в. — ал-Масуди о «былом славянском единстве» Валинане. Этнонимически территориальная близость последней с Джарвабом 1-й традиции настолько очевидна (хорваты и волыняне), что заставляет задуматься о допустимости существования надплеменного славянского образования IX в. с центром именно в Прикарпатье и на Волыни.

Сведение воедино Святополка Великоморавского, Джарваба и Вантита в таком случае является искусственным, литературным соединением трех примерно синхронных реалий славянского мира. Впрочем, относительно Святополка, при всей предпочтительности этой трактовки «Свт. м. л.к. а», остается одно сомнение.

Если работы не только Ибн Русте, но и всей 1-й традиции, включая Ибн Хордадбеха (дата его записей либо 60–70-е гг. IX в., либо — два варианта «издания» — 846–847 гг. и 885–886 гг.), восходят к еще более ранней «Анонимной записке», не говоря уже о версии А.П. Новосельцева, относящего весь этот круг сведений к середине IX в., то годы правления Святополка (870–894) никак не стыкуются не только с описываемыми реалиями, но даже и со временем составления самих литературных протографов произведений 1-й традиции. Недаром не только советские (А.П. Новосельцев, Б.А. Рыбаков и др.), но и некоторые польские исследователи считают возможным видеть в «Свт. мл.к. е» все же не имя собственное, а титул («светлый», «святой» правитель). Либо речь идет не о Святополке, либо что-то не так с определением Источниковой базы работы Ибн Русте и его последователей. Поскольку у нас нет никаких ни оснований, ни прав сомневаться в источниковедческом анализе, проведенном различными востоковедами с аналогичным в целом результатом, приходится считать более верной на данном этапе исследований все же версию о титуле, а не имени правителя. Последнее отнюдь не отрицает возможности отождествления арабскими авторами конца IX–X в. зафиксированного в более ранних источниках титула с уже известным им от новых информаторов личным именем великоморавского князя.

К этому склоняет также упоминание двумя независимыми и от восточных, и друг от друга источниками (правда, более поздними, середины X в.) самостоятельной, обладающей князьями «Великой», или «Белой», «Хорватии» на границе западно— и восточнославянского миров (Константин Багрянородный и сведения о миссии Адальберта на Руси в немецких латиноязычных источниках). Константин указывает на местоположение Хорватии или у границ франков, или прямо под властью Оттона, в соседстве с некрещеными сербами. С другой стороны, она в хороших отношениях с венграми, доступна для грабежей печенегов и связана с Черным морем, хотя и не относится к числу «пактиотов» Росии. Противоречит «чешской» версии отождествление Хорватии (Белой) и прямое указание на ее язычество (чем оно продиктовано — другое дело, но контекст именно такой). На это указывает и другой источник (Бруно Кверфуртский), называя князя «хорватов» по имени Славник (в Чехии был Болеслав). В 961 г. он являлся христианином, находясь в родстве с Оттоном (Акимова, 1991. С. 371).

По нашему мнению, вариант может быть только один — Зличанское княжество, объединявшее несколько племен Восточной Богемии, Моравии, Словакии, во главе с известными и в Чехии хорватами и династией Славниковцев, крестившихся где-то в середине X в. Это, конечно, гипотетическое построение, особенно если включить сюда и карпатских хорватов (печенеги, Черное море). Но если и говорить о сознательном замалчивании такого государственного образования, то оно как раз может подойти к «Великой Хорватии» (Зличанскому княжеству), уничтоженной соседями (Чехией, Польшей и Русью) в 90-х гг. X в.

Вспомним, с другой стороны, более поздние тесные связи Галицких земель именно с Венгрией и претензии королей последней на власть над ними. Лишь в этом случае данные восточных, немецких и византийских источников не противоречат друг другу. Этому не противоречит и версия о смене при Болеславе I природно-родовых князей в «зличанской» части «Белой Хорватии» на представителей чешской «большой дружины» (Жемличка, Марсина, 1991. С. 169). В концепции «поэтапного перехода» логичной выглядит не ликвидация «поста» сразу, а сначала замена занимавших его лиц на не имеющих местных корней и связей, а лишь затем уничтожение и их вместе с «постом» (убийство Слав-никовцев в 995 г.). За два года до этого Владимир Святой покоряет карпатскую часть «Белой Хорватии», еще ранее отсеченную от «зличанской» венгерскими, чешскими и польскими владениями. «Мост» между двумя Хорватиями возможен лишь в первой половине X в., до завоевания Болеславом Малой Польши. Впрочем, реконструируемое для X в. одно или два княжества «Белой Хорватии» лишь с очень большой степенью осторожности можно ретроспективно сопоставлять с реалиями середины IX в., описываемыми восточными источниками 1-й традиции (Хордаб, Свт. мл.к.). Ее дополняет «Иосиппон», также упоминающий хорватов для этого времени (Петрухин, 1997. С. 39). Однако и отбрасывать безоговорочно теорию о карпатской, или «Великой», более обширной Хорватии, созданную Л. Нидерле (1910) и развитую некоторыми чешскими и польскими историками (Dwornik, 1949; Gaczynski, 1968), источники вряд ли позволят. В то же время нет сомнений и в реальности «чешской» Хорватии Славниковцев (о ней говорят юридические акты, в частности грамоты Пражской епархии 1086 г.), однако отождествлять с ней все Чешское государство (Lowmianski, 1953. S. 163–168) или делать его дуалистическим (чешско-хорватским) можно лишь с очень малой долей вероятия.

Но как бы ни решался вопрос об этнотерриториальной принадлежности этой обладавшей развитой государственной организацией и полным суверенитетом части «славян», в источниках 1-й традиции отчетливо прослеживаются сведения о другой их группе. Эта часть подвергается набегам русов на кораблях, становясь их рабами, и, вероятно, именно в их землю ходят русы отрядами в 100–200 человек (по ал-Ма-суди, экипаж одного-двух кораблей). Речь идет, скорее всего, не о подданных Свт.м.л.к., кем бы он ни был, так как тот сам собирал дань со своей страны и обладал хорошо вооруженной дружиной. Кроме того, корабли русов просто не могли бы попасть ни в Прикарпатье, ни в Моравию, ни в горную Хорватию на Балканах (побережье Адриатики не в счет, так как нападения проходили по рекам, а пленных продавали на Волге — в Болгарии или Хазарии, см.: Новосельцев, 1965. С. 397).

К первой группе славян можно отнести если и не полностью Великую Моравию, то сферу ее влияния (Карпатская Хорватия), а ко второй — разрозненные и не обязательно только славянские племена Севера[80] Восточной Европы, предположительно, вдоль Волжского пути. При дифференцированном понимании сводных данных о «славянах» источников 1-й традиции «Вантит» может стать обозначением еще одной (условно — третьей) группы этого народа, наиболее близкой к печенегам.

При соотнесении с исторической реальностью в первой модели за термином «русы» теоретически могут скрываться франки, фризы, датчане, восточные славяне и часть западных славян (например, поморская ветвь). Во второй модели «русами» может оказаться либо часть восточных славян, либо неславянский народ, живший или активно действовавший в Восточной Европе. В третьей — русы идентичны большинству восточных славян или вообще народов, входящих в состав «государства русов». Четвертая модель фактически исключает русов из числа автохтонов Восточной Европы или соотносит их с народом, не входящим в указанный список (например, балтами).

Возможно построение и других вариантов моделей «разнесения» русов по разным концам Восточной, Центральной и Северной Европы, однако из 11 приведенных вариантов более половины противоречат основному выводу контент-анализа: русы и славяне — разные, но тесно связанные народы, причем в политическом (но не социальном) плане славяне (по крайней мере, их часть) выше русов. Рассмотрение степени вероятности реального существования вышеуказанных моделей имеет смысл только при сопоставлении данных, полученных при контент-анализе восточных источников, с другими видами источников. Предварительно же представляется, что более всего не противоречит ни данным восточных авторов, ни европейским историческим реалиям модель 2, вариант 2.

Б) «Болгарский след» в «Сказании о Вещем Олеге»

Князь Олег Вещий является одной из самых спорных фигур древней русской истории. Так, он не упоминается в византийских источниках, хотя часть его деяний непосредственно касалась Царьграда — столицы империи. Деятельность таких правителей Руси, как Игорь, Ольга, Святослав и даже (косвенно) Аскольд и Дир, нашла в произведениях византийцев достаточно адекватное отражение. Кроме того, Олег отсутствует в первоначальной генеалогии русских князей, установленной в древнейшем из сохранившихся оригинальных русских текстов — «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона.

Не исключена, конечно, возможность тенденциозного искажения источников, связанного с сознательным замалчиванием византийскими хрониками — Симеоном Логофетом и в первую очередь Григорием Амартолом — позорных для своей страны страниц истории. Однако в целом такое явление не является характерным как для византийской исторической мысли, так и для хроник и летописей как особого жанра произведений. Действительно, военные события 860–867 гг. (предполагаемый поход и «первое крещение Руси» при Аскольде и Дире), 941 г. (разгром русского флота при Игоре) и 967–971 гг. (походы Святослава) в итоге закончились благоприятно для Византии и, естественно, попали на страницы ее исторических и иных произведений. Тем не менее в них были отражены проигранные «ромеями» битвы при Булгарофиге (897 г.) и Ахелое (917 г.) и даже такой позорный для них факт, как практическая капитуляция перед Симеоном Великим в 913 г. и признание за ним титула «василевса болгар».

Что же касается «Слова», написанного, безусловно, информированным и компетентным автором, старавшимся возвеличить и удревнить род крестителя, «апостола» Руси — «кагана нашей земли Володимера», то объяснить отсутствие в нем такого выигрышного персонажа, как Вещий Олег, еще более сложно. Предположить незнание Иларионом генеалогической традиции, дружинных сказаний и легенд, явно бытовавших в окружении Ярослава Мудрого в 30–40-х гг. XI в. (именно тогда создавалось «Слово»), вряд ли продуктивно. Отсюда следует, что если Олег все же был, то он отнюдь не был столь «велик», как следует из более поздней версии «Повести временных лет».

Олег явно не был общерусским правителем, получившим (по Илариону) титул «кагана», который у тюрок равен императорскому. Во всяком случае, судя по данным Илариона, первым общерусским князем был Игорь, а «каганом» — Владимир. Отсюда следует, что если Олег и существовал, то он был одним из многочисленных князей-конунгов или даже воевод-жупанов («супанеджей») (Ибн Руста, 1985) или «заместителей» — военачальников, недостойных упоминания.

В итоге со времен А.А. Шахматова утвердилось гиперкритическое направление интерпретации образа Вещего Олега, когда он стал считаться целиком плодом литературного творчества Нестора. Единственными реалиями в описании приписываемых ему деяний считаются его поход на Византию 907 г. и договор 911 г. (как считают, извлеченный из архивных хранилищ только в начале XII в.). Как абсолютно легендарные расцениваются эпизоды, связанные с пророчеством, конем и змеей. Эти эпизоды стали представляться как реминисценции «бродячих сюжетов» скандинавского эпоса (Sten-der-Petersen, 1953) и сравниваться с конкретными образами саг, в частности Орваром-Оддом, принявшим смерть от змеи, выползшей из конского черепа (Рыдзевская, 19786).

К этому можно добавить также общее скандинаво-эпическое «обрамление» и лексику сказания о Вещем Олеге. Имеется в виду щит, помещенный на возвышенном месте как символ вражды, победы и господства. Смерть от змеи встречается в саге об еще одном возможном прототипе образа Вещего Олега — конунге Олаве (Оли) Трюггвасоне. Метафорически «змеи битвы» — это мечи, от которых погибают эпические герои. Находят свое объяснение в образном языке скандинавского эпоса и эпизоды с кораблями на колесах, используемыми как «кони» — сухопутный транспорт, и смерть от коня. Корабли — это «кони пены», и в морских сражениях герои погибают как на них, так и от них. В некоторых случаях этот «конь воды» носит и личное имя — «Змея», прыгнув с борта которого погибает Олав (Оли) Трюггвасон (Снорри Стурлусон, 1980).

Но скандинавским является именно «обрамление», внешний антураж сказания, однако его ядро, событийный ряд, должен иметь реальную подоснову, хотя и не обязательно связанную именно с неким князем Олегом. Так, еще М.Ю. Брайчевский, считая и поход, и договор реальностью, относил их не к Олегу, а к Аскольду и датировал не 907 и 911 гг., а 860, 863 и 874 гг. (Брайчевский, 1978). Некоторые из авторов, расценивая сам договор 911 г. как имевший место, не связывают его с Вещим Олегом (Франклин, Шепард, 2000). Необходимо также отметить многолетнюю, но малопродуктивную дискуссию о степени подлинности договоров 907 г. и 911 г. (Сахаров, 1980).

Как бы завершая эту дискуссию, описавший ее ход А.Н. Сахаров приходит к выводу об абсолютной достоверности всего: и обоих договоров, и предшествующего им подхода, и последующих событий жизни реального князя Олега. Но это сейчас единственный, хотя и весьма весомый, голос в пользу именно такой трактовки событий, отрицающий всякие ирреальные влияния на образ действительного персонажа. Скорее всего, можно говорить о тенденции найти объяснение тем или иным аспектам похода и договоров Олега не в реалиях или в пределах исторической логики, а в конкретных литературно-фольклорных источниках «сказания о Вещем Олеге».

В.Я. Петрухин, не оспаривая подлинности обоих договоров (но не их дат и контаминированности именно с Олегом), ставит под сомнение стержневой мотив похода — список его участников. Он считает, что этот список продиктован автору текста «Повести временных лет» (ПВЛ) желанием указать на все подвластные Олегу племена — как относимые к «руси», так и иные славянские (Петрухин, 19956; Петрухин, Раевский, 2004).

Имеют место покушения и на саму «священную корову» — основной текст договора 911 г., который наряду с документом 944 г. отражает «искусственную», «мнимую… правовую реальность» (Никольский, 2002. С. 172–173).

С другой стороны, неопровержимо доказана подлинность греческого прототипа по крайней мере одного из договоров руси с греками в X в. «Сравнение русско-византийских договоров с теми соглашениями, которые Византия в XI–XII вв. заключила с городами-государствами Италии, показало, что русско-византийские договоры имеют ту же или почти ту же структуру, что и итало-византийские. Мало этого, их лексика (то есть терминология и стандартные дипломатические обороты) почти полностью тождественна с лексикой итальянских документов» (Малингуди, 1996).

Как показывает компаративный контент-анализ не основной, содержательно-правовой части договоров 907, 911–912 и 944 гг., а их преамбул («именника» послов князей и купцов, уполномоченных их заключать), оригинальными являются тексты 907 и 944 гг., а список имен 911–912 гг. представляется творческой компиляцией первых двух (Шинаков, 2002 а). Это лишнее доказательство специального включения автором начала XII в. событий начала X в. в летопись с целью подпереть «снизу» правление Игоря Старого, перекинув мостик между ним и легендарным (но вполне, вероятно, имевшим реальный прототип) Рюриком.

Вспомним о том, что именно личности Игоря и отчасти Дира, с которыми безусловно или хотя бы с большой натяжкой, но все же можно связать договоры 907 и 944 гг. (несколько удревнив первый), упоминаются не только русскими, но византийскими и «восточными» (ал-Масуди) источниками. На этом фоне предполагаемая «реконструкция» договора 911–912 гг. ложится в концепцию искусственного воссоздания образа и деятельности такого «культурного героя», как Вещий Олег.

Если еще первые и последние годы его легендарного правления в своем образно-описательном антураже укладываются в рамки дружинно-героического (прежде всего скандинавского) эпоса, то центральный эпизод — поход и договоры, по сути, не могли быть «эпической правдой, правдой скальдической поэзии и саг», ибо в этом случае «измысленным», ложным должен был быть сам факт (Мельникова, Глазырина, Джаксон, 1985). Детали и антураж могли быть выдуманы, взяты откуда-то и приукрашены, но само событие такого масштаба не могло быть просто придумано. Источники текста договора 911–912 гг. (если он все же «мнимая реальность») ясны, но откуда могло взяться само упоминание о походе? И здесь мы должны обратиться к тому пласту источников, к тем элементам «сказания о Вещем Олеге», которые находят объяснение только в болгароправославной традиции.

Возможны два варианта реалий и два же варианта их отражения в двух типах источников, которыми могли воспользоваться летописцы конца XI — начала XII в. Первый вариант реалий: участие какого-либо отряда русов (на кораблях?) в одном из походов Симеона Великого на Византию в конце XI — первой четверти X в.

Отрицая сам масштабный поход Олега на Царьград, М.С. Грушевский считал возможными небольшие нападения русских ратей на Византию в начале X в., результатом чего стал выгодный для Руси договор 907 г. (Грушевский, 1904). А.Н. Сахаров допускает возможность русско-болгарского тайного военного сотрудничества в период болгаро-византийского мира 904–913 гг. (Сахаров, 1980). Впрочем, данная гипотеза не объясняет главного — полного умолчания в византийских источниках о каком-либо русском походе в указанные годы. Поэтому более приемлемым представляется не тайное содействие Симеона русскому набегу на Царьград в годы болгаро-византийского мира, а тайное (или, во всяком случае, не афишируемое) участие русских в одном из его походов на Византию, скорее всего, в 913 г. Но почему именно 913 г., а не более ранняя или поздняя победа болгар (PoiUyapoi) над ромеями? Во-первых, только в событиях 913 г. фигурирует важнейший эпизод событий 907 и 911 гг. — переговоры под стенами Константинополя и заключение договора. Во-вторых, русскому летописцу был известен (или, во всяком случае, нашел отражение в тексте летописи) именно поход 913 г. (правда, под 914 г.): «В то же [лето] приде Симеонъ Болгарьскай на Царьгра[д] и сотворить миръ и прииде во своаси». Сражения же под Булгарофигом и Ахелоем в русских летописях не упоминаются. В-третьих, хронологически договор Симеона Великого с византийским правительством Николая Мистика наиболее близок к воспроизводимому летописцем договору «руси с греками» 911–912 гг.

Узнать об этих событиях составители «Начального свода» и ПВЛ могли как из византийских источников, так и, скорее всего, из хотя и не сохранившихся, но, судя по многим фактам, вполне реальных болгарских источников X в. Кроме того, эти источники были хорошо известны и использовались в Древней Руси (Горина, 1991).

Первый аргумент в пользу наличия болгарского элемента в формировании образа Олега — сравнение его со святым Дмитрием Солунским. Сам тип сравнения героя с богом, сакрализация его образа, типичен для языческого эпического мировоззрения. Так, возможно, одна из скандинавских ипостасей Вещего Олега — конунг Хельги, убийца Хундинга, — сравнивается с самим Одином (Вторая песнь о Хельги, 1975). Однако помощь святых воинам характерна и для болгарской раннехристианской литературы. Например, в «Сказании о железном кресте» воин чуть не погибает от коня, сломавшего ногу, и лишь помощь железного креста и святого Георгия спасает его от гибели и помогает болгарам одержать победу над язычниками — венграми (Ангелов, 1978). «Железный крест… воплощает собой покровительство Христа и Георгия болгарам» (Турилов, 1996). Явно южнославянские элементы имеет известное на Руси «Сказание инока Христодула» (по мнению А.А. Турилова, оно переведено с греческого на болгарский язык в первой четверти — второй трети X в., см.: Турилов, 1996), где фигурирует Георгий Болгарин, святой Николай и Пресвятая Богородица как покровители славян.

В этой связи абсолютно неудивительным являлось бы сравнение главного героя со святым Дмитрием Солунским, если бы оно было взято из южнославянского христианского произведения.

Характерны мотивы гибели от коня (правда, несостоявшейся) и пророчества (но не о смерти, а о победах и величии князя Симеона) в «Сказании о железном кресте», а также ритуализированная, отраженная в охранительных обрядах, почти мистическая боязнь змей у болгар[81]. Встречается в болгарской дипломатической практике (однако языческой) и мотив клятвы на оружии (Златарский, 1907; Тихомиров, 1947), как в «Сказании о Вещем Олеге».

Отдельный вопрос — о самом имени данного «культурного героя». Вне всякого сомнения, среди русских князей и воевод конца IX — середины X в. мог встретиться человек, и не один, с таким именем, поэтому вовсе не обязательна его контаминация именно со скандинавским «Хельги» («Святой»), героем нескольких песен «Старшей Эдды». Ничем не хуже и Олав (Оли) Трюггвасон, возможно внесший свой вклад в окончательное оформление образа. Тем не менее единственным реальным, а не литературно-фольклорным прототипом Вещего Олега представляется все же царь или воевода («мелек») русов Х-л-гв (Хелгу), упомянутый в «Документе Шехтера» (Голб, Прицак, 2003) среди событий, связанных, вероятно, с неудачным, отраженным в византийских источниках под 941 г., походом Игоря на Византию. В Новгородской Первой летописи (НПЛ), отразившей, по мнению А.А. Шахматова, реалии «Начального свода», оба похода (неудачный и удачный) тесно увязаны не только хронологически (920 и 922 гг.) и текстуально, но и причинно. В этом случае удачный поход Игоря и Олега (922 г.) хронологически сближается с событиями, описанными в «Документе Шехтера». Это позволяет предположить существование в 20–40-х гг. X в. некоего воеводы князя Игоря (по НПЛ) или одного из «русских князей» того времени (только по договору этого князя «с греками» их было не меньше 20, см.: Шинаков, 2002а) по имени Олег или близкого к нему по звучанию. Именно он мог стать одним из реальных прототипов образа «Вещего Олега». При этом само имя Олег может иметь иное происхождение. Если принять за основу описания его похода на Царьград именно один из походов болгар Симеона Великого (например, 913 г.), то в источниках на греческом языке причиной возникновения этого имени мог стать сам этноним, в русской транскрипции звучащий как «Волга рой», прочитанный как имя князя — «Волга», а может, и с дополнением — «рой», схожий с написанием этнонима «Рос». Если же допустить использование летописцем некоего болгарского источника (например, весьма вероятного «Хронографа» Георгия Мниха), то легко объясняется для Симеона Великого титул «великий князь», представляющийся для некоторых историков сомнительным по отношению к русским князьям не только X в., но и XI в. (Малингуди, 1996). Вспомним, что если на Руси князья этого времени имели греческий титул «архонт», то Святослав во время пребывания в Болгарии — катархонт, то есть «князь князей», по сути — великий князь (Лев Диакон, 1991).

Надо отметить, что появляются (правда, в околонаучной литературе) и прямо болгарские версии происхождения имени Олег от староболгарского «Олгу» — «великий». В связи с возможным существованием источника о походе Симеона Великого на болгарском языке в русском прочтении его титул (если только он мог существовать в таком звучании) отделяется от имени — и появляется «новый» князь, так необходимый для ликвидации хронологической лакуны в генеалогической легенде Рюриковичей. Контаминация этого имени-титула с распространенными эпитетами легендарных конунгов — героев эпоса («великий духом», «величайший воин», «лучший под солнцем», «возвышенный среди конунгов») отнюдь не противоречит данной версии.

В) Х-л-гв, Олег Вещий и другие: сравнительный контент-анализ образов

Древнерусский дружинный эпос, отраженный как в некоторых летописных сказаниях (об Олеге, Ольге, крещении Руси и т. д.), так и в более позднем не только русском былинном эпосе, но скандинавской скальдической поэзии и еще более поздних сагах (Maziarz, 2005), имеет далеко не только славянское происхождение. И дело здесь не только в общей русско-скандинавской «творческой кухне» при дворе Ярослава Мудрого, когда создавались и записывались первые русские летописные образы и параллельно — скандинавского эпоса (Шинаков, 2009а), но и во влиянии на эту «кухню» византийской, болгарской (Шинаков, 2006а) и хазарской письменной традиции и фольклора. Последнее доказывается не только использованием первым русским писателем и идеологом митрополитом Иларионом в своей полемике с иудео-хазарскими и византийскими теологами императорского по рангу титула «каган» применительно к верховным правителям Руси, но и поразительным сходством описания процесса «выбора веры» в «Корсунской легенде» и «Ответном письме царя Иосифа». Именно последнему аспекту отчасти посвящен данный раздел нашего исследования, являясь логическим и тематическим продолжением доклада 2007 г. в Государственном Эрмитаже и статьи 2009 г. «Образ Олега Вещего в контексте сопредельных литературно-фольклорных традиций (сравнительно-корреляционный анализ)».

Поскольку при всей собирательности образа Вещего Олега (в предыдущем разделе постулируется его типологическая локализация между образами Ольги, Вольги и Хельги, убийцы Хундинга) такой иногда с ним контаминируемый персонаж «Документа Шехтера», как Х-л-гв (HLGW), не имеет даже минимальной положительной от него зависимости[82], то, естественно, возник интерес к проверке теми же методами корреляционных связей последнего. Х-л-гв при этом может быть единственным реальным, а не литературно-эпическим прототипом «Олегов» ПВЛ и НПЛ, названным по имени (в отличие от безымянных глав провальных походов 920 г. на Царь-град, по НПЛ, и 943 г. — на Бердаа). Известные нам по именам участники событий конца первой половины X в. или имеют собственную летописную «биографию» (Игорь, Свенельд), или они лишь вырисовываются за «летописной строкой» (Улеб) и прототипами Олега быть не могут. Образ Х-л-гв, несмотря на свою относительную историографическую «молодость» (чуть более ста лет), также успел приобрести различную социально-потестарную и личностную атрибуцию, что само по себе тоже требует математической проверки.

Методы использования контент— и корреляционного анализа текстов с аналогичными целями были описаны нами ранее (Шинаков, 2009а), однако для удобства читателя и возможности «на месте» проверить степень корректности методов, их применения и, соответственно, аргументированности выводов, повторим это описание перед новым витком анализа конкретного материала. Подобную ступенчатую методику (сначала — контент-анализ, затем — корреляционный) автор применял для математически выверенного выяснения этнического, социального, политического, культурного и ментального содержания понятия «русы» в восточных источниках и степени его корреляции с понятием «славяне» (Шинаков, 1987в; Шинаков, 2002а. С. 57–65, 138–151; Шинаков, Гурьянов, 2002; Шинаков, 20096. С. 39–53, 208–211). Позднее тот же метод был применен для выяснения формы (и самого наличия) украинской государственности середины XVII в. (Шинаков, 2006 в. С. 97–107). Для этого сравниваемые и коррелируемые образы были максимально формализованы и методом контент-анализа разбиты на 30 признаков, объединенных в шести категориях, которые внутри себя могут различаться как по конкретному содержанию, так и по «весу». В данном аспекте мы оставили три их значения: 1) признак отсутствует полностью; 2) слабо или косвенно выражен; 3) является весьма весомым. Ранее нами для корреляционного анализа использовался либо дуализм признаков («есть» — «нет»), либо большая их дробность (до пяти значений)[83]. В случае если стыковался признак одинакового «веса» у двух сравниваемых объектов, то в таблицах и при подсчете эта связь обозначалась как «1», если стыковались «сильные» и «слабые» признаки — как «0,5». При суммировании совпадающих признаков (обозначаемых в формуле коэффициента сопряженности «к» как «S») и общего количества признаков, которые присутствовали в формализованном описании каждого из двух сравниваемых объектов («т» и «п»), используется линейная прогрессия. Если в сумме остается значение «0,5», то оно округляется до «1» в сторону увеличения, так как в противном случае при перемножении результатов, по законам математической статистики, произведение оказывается преуменьшенным. Исходная формула k = s/nm неоднократно апробирована в археологоисторических исследованиях, в том числе и автором.

В данном разделе за отправную точку сравнения взят образ Х-л-гу «Документа Шехтера», поскольку, с одной стороны, ранее уже проводилась апробация его контаминированности с Вещим Олегом, особенно из НПЛ. Во-вторых, уже непосредственно автором была предпринята попытка связать его образ с одним из объектов исследования данного раздела книги — князем Улебом из преамбулы договора Игоря с греками. Впервые вводятся в научный оборот и исследуются с помощью контент— и корреляционного анализа реконструируемые по контексту образы предводителей походов на Бердаа 943 г. и на Царьград в 920 г. (по НПЛ). Свенельд добавляется к объектам компаративного анализа из-за его непосредственной связи с событиями 40-х гг. X в. и высказанным ранее предположением, что именно он возглавлял поход на Бердаа. Также вводится образ Одда Стрелы, сюжетно близкий образу Вещего Олега (по ПВЛ), поскольку он, вероятно, мог бы закрыть выявленную нашими работами 2007–2009 гг. лакуну между образами Олега (по ПВЛ и НПЛ), с одной стороны, и такими эпическими героями, как былинный Вольга и Хельги, убийца Хундига, из «Эдды», коэффициенты сопряженности с которыми хотя и были, но весьма слабые (0,3–0,34), что предполагало возможное наличие «промежуточного звена». Образ Орвара-Одда взят из одноименной саги цикла «Викингских саг о древних временах», созданной, по разным мнениям, не ранее 1265 г., но и не позднее начала XIV в., а записанной в трех редакциях (ранней, промежуточной и пространной) еще позднее — вплоть до XV в. (пространные редакции А и В). При этом в самой ранней, начала XIV в., краткой редакции «S» свои подвиги Орвар-Одд совершал не в Гардарике, как в остальных редакциях, а в «Хуналанде». Поэтому вполне очевидна его возможная про-изводность от ранее проанализированных героев, однако для полноты списка сравниваемых образов внесен и он. С другой стороны, в таблице для корреляционного анализа по этой же причине сохранены образы более поздних реальных князей Всеслава Полоцкого и Олега Святославича II («Гориславича»), летописные записи или устные предания о которых могли в принципе повлиять на некоторые черты не только былинных Вольги и Волха, но и героя летописного «Сказания о Вещем Олеге», но никак не на персонаж хазарского источника — «Документа Шехтера». Однако в связи с тем, что Х-л-гу мог быть одним из реальных прототипов этих эпических героев, то опосредованно, через них, он мог быть контаминирован и с указанными мятежными князьями более поздней эпохи. В итоге в таблицы для сравнения были внесены, с одной стороны, все известные (не всегда по имени) участники событий конца первой и начала второй половины X в. в бассейне Черного моря и Кавказа, с другой — все известные русские и скандинавские летописные и эпические персонажи, чьи имена в какой-то степени могут быть контаминированы с антропонимами Олег и Х-л-гв и чьи реальные или легендарные действия отчасти проходили (или могли проходить) на этих же территориях.

Степень достоверности исследуемых образов зависит, во-первых, от степени достоверности самих документов, в которых они прямо или имплицитно присутствуют. Вряд ли, например, вызывает сомнения текст Ибн Мискавейха, в том числе и с точки зрения датировки событий. Не особенно дискуссионными являются и те пассажи ПВЛ, где упоминается Свенельд. Достоверность договоров с греками (во всяком случае, их содержательной, юридической части) иногда объявляется «мнимой реальностью» (Никольский, 2002), однако это не касается их преамбулы и дипломатического «обрамления», так как они соответствуют византийской дипломатической практике того времени (Малингуди, 1996). Улеб присутствует именно в этой части договора 944 г., который, как доказывает контент-анализ его преамбулы, является изначальным для всех трех (907, 911, 944 гг.) (Шинаков, 2002а). Во всяком случае, если ставить факт создания этих документов в данные годы под сомнение, то именно этот — в последнюю очередь. Достоверность «Документа Шехтера» и сведений, содержащихся в нем, доказывается в настоящее время текстологически, а также путем сравнительного (с другими документами) комплексного анализа части описываемых в нем фактов.

Что касается достоверности сведений НПЛ и вопроса степени древности их данных в соотношении со сведениями ПВЛ, то это, скорее всего, не отправная точка, а объект и цель в том числе (косвенно) и нашего исследования, хотя автор и имеет свою точку зрения на вопрос о датировке так называемого «Введения» к «Начальному своду», входящему в состав НПЛ (Шинаков, 20026).

Кроме степени достоверности источников, на итоговый результат отбора признаков объекта влияют еще несколько фактов. Это — неравномерность освещения того или иного образа по объему и характеру сведений, что зависело от типа источников и целей их авторов. Так, по Свенельду заполнены 13 признаков, по Улебу — только 5 из 30. Поэтому совпадения могут носить случайный характер, если два разных персонажа описываются по одним и тем же пунктам. Субъективным, зависящим как от степени «прозрачности» источника, так и воли интерпретатора, может быть определение конкретного значения признака и его «веса» (0,5 или 1). Далее — не всегда отсутствие признака в источнике означает отсутствие его в реальности, поэтому мы всегда оперируем именно термином «образ» кого-то, а не «кто-то» как реальный деятель. Добавим, что в некоторых случаях мы вынуждены даже реконструировать сам образ, известный лишь по имени или вообще безымянный, но особенности которого косвенно отразились в тех событиях, в которых он был задействован по источнику (Улеб; глава похода на Царьград 920 г.; предводитель похода на Бердаа 943 г.). Добавим сюда возможность неточности нюансов перевода иностранных средневековых источников, неадекватность понятий и их словесного выражения (терминов), возможные сознательную тенденциозность или добросовестное заблуждение, связанное со способами получения и полнотой информации, авторов источников, их искажения и повреждения при переписке и хранении.

Утешает только предшествующий опыт и… теория математической статистики: «Неизбежные погрешности в первичных данных являются не систематическими, а случайными и независимыми одна от другой…» (Миронов, Степанов, 1975). Вследствие такого их характера, погрешности не суммируются, а уменьшаются. Погрешности с точки зрения теории вероятностей являются независимыми, случайными событиями, а «вероятность совместного наступления любого числа взаимно независимых событий… равна произведению вероятностей этих событий» (Гнеденко, Хинчин, 1964). Вероятность случайных событий должна удовлетворять неравенству 0 < Р(А) < 1 (Кудрявцев, Демидович, 2001). В итоге, например, если каждая из погрешностей равна 0,5, то чем их больше, тем меньше будет их произведение, то есть общая погрешность (0,5 х 0,5 х 0,5 = 0,125).

Тем не менее с целью достижения возможно большей вероятности отсечения случайных связей отстранялись те из них, чей коэффициент сопряженности был меньшим 0,5, а в некоторых случаях (уникальности и значимости связи) — 0,44. Коэффициенты, меньшие этих значений, рассматривались в качестве «дополнительных аргументов», предполагая, скорее всего, наличие между сравниваемыми элементами той или иной пары персонажей существование реального или мифологического переходно-связующего образа или литературно-фольклорного промежуточного звена. Кроме того, эти коэффициенты безусловно учитывались лишь в случаях слабой контаминации с образами «Вещих Олегов» из НПЛ и ПВЛ, так как эти образы не имеют значимых связей и в «новой» группе сравниваемых персонажей.

Однако даже при наличии безусловно положительных связей по комплексу признаков (не говоря уже о менее значимых иногда учитываемых связях с коэффициентами свыше 0,29), желательно определять их причину.

Среди таковых могут быть: реальная контаминация образов (то есть речь идет об одном лице); совпадение стереотипов описания или самого типажа образов; взаимосвязь образов, отражающая участие их прототипов (разных) в одних и тех же событиях и их реальное однонаправленное взаимодействие; заимствование мифологических и литературных приемов, использованных при описании одного образа для создания другого; совпадение черт характера и стереотипов поведения в схожих обстоятельствах реальных (или легендарных) прототипов образов.

Нами проводятся два уровня сравнений. Первый — определение степени взаимосвязи «новых» персонажей (возможного, реконструируемого по тексту НПЛ, главы неудачного похода на Царьград в 920 г.; анонимного предводителя похода на Бердаа, образ которого гипотетически реконструируется по произведению Ибн Мискавейха; воеводы Свенельда, реального участника событий 940 г.; князя Улеба, виртуально — он представлен своей женой Сфандрой — присутствовавшего в договоре 944 г. с Византией; Орвара-Одда) с каждым из 11 «героев» проанализированной в предшествующем разделе книги «старой» группы, начиная с Х-л-гв.

Второй уровень — сравнение искомого образа Х-л-гв (HLGW) «Документа Шехтера» с каждым из возможных претендентов на то, чтобы быть его реальным прототипом, нашедшим отражение в иных вышеперечисленных источниках, а также каждого элемента полученной группы образов «обратно» с главным персонажем — Вещим Олегом из НПЛ и ПВЛ.

Безусловно значимые связи между «новой» и «старой» группами образов прослеживаются в следующих парах. Для «предводителя похода на Бердаа» корреляция существует с образами Вольги и Ольги, причем с последней — даже больше (0,62), чем между Ольгой и Вольгой в «старой» группе (к = 0,53). Свенельд имеет связь с другим родственным Вольте былинным героем — Волхом (к = 0,51). С учетом очень высокой связи последних двух героев (к = 0,92), можно предположить, что эта пара имела двух реальных предшественников — «героя Бердаа» и Свенельда, но восприняла разные черты последних, объединенные лишь совместным участием в тех же или схожих событиях. Это, кстати, косвенно доказывается и одинаковым (не положительным, но близким к нему) коэффициентом сопряженности (0,38–0,39) между «предводителем похода на Бердаа» и Волхом, с одной стороны, Свенельдом и Вольгой — с другой. При этом прямая контаминация образов «предводителя» и Свенельда отсутствует, хотя жили и действовали они в одно и то же время.

Вторая связь Свенельда — с Олегом Святославичем II («Гориславичем») (к = 0,74) — носит хотя и неслучайный, но вторичный характер (не говорит о контаминации реальных прототипов двух образов). Скорее всего, речь идет о литературных стереотипах описания не слишком идеального героя, авантюриста и маргинала, а также схожих мотивах сюжета (поражения, месть).

Однако этим абсолютно положительные связи исчерпываются. Как мы видим, с образом Вещего Олега (из ПВЛ и НПЛ) ни у кого из «новой» группы контаминации нет. Лишь у виртуального «главы похода 920 г.» наблюдается весьма близкий к значимому коэффициент сопряженности (0,44)[84] с образом Олега из одного с ним источника (НПЛ), как и у Одда Стрелы чуть больший (0,46) коэффициент сопряженности наблюдается с Олегом из ПВЛ. Абсолютно никаких положительных связей с образами «старой» группы не имеет Улеб. Исключение, да и то не полностью положительное (к = 0,45), представляет его корреляция с «аутсайдером» «старой» группы (в которой главной целью исследования было определение степени связи девяти разных персонажей с образами двух Олегов) — Х-л-гв. В «новой» группе именно этот персонаж из «Документа Шехтера» является исходным, ключевым и искомым одновременно.

В «новой» группе Х-л-гв имеет самый высокий (и единственно абсолютно положительный) коэффициент сопряженности с «предводителем похода на Бердаа», близкие к положительным значения коэффициента (0,44 и 0,45) — с «главой похода 920 г.» и (единственный случай для последнего) с Улебом. Нет даже близко положительной связи лишь со Свенельдом (с точки зрения контаминации реалий, это и понятно — Свенельд никак не мог погибнуть при событиях середины X в., как это произошло с Х-л-гв, так как он действует значительно позднее).

Самый высокий коэффициент сопряженности (0,8) объединяет «предводителя похода на Бердаа» и «главу похода 920 г.». Свенельд связан с обоими образами, но с «предводителем» чуть больше, чем с «главой» (соответственно, к = 0,64 и 0,52). Улеб не контаминируется ни с кем, кроме самого Х-л-гв, как уже говорилось.

Итак, на крайних полюсах «новой» группы оказываются Свенельд и Улеб, персонажи одного источника — ПВЛ. Правда, Улеб входит в состав вставного «договора Игоря с греками», но оба героя «создавались» (или вписывались) в окончательном варианте в одно время и одним автором (или авторами), что исключает игнорирование в тексте связи между этими персонажами, если бы таковая была в реальности. И Свенельд, и Х-л-гв связаны, но как бы с разных сторон, и с «предводителем похода на Бердаа», и с «главой похода 920 г.», что предполагает как один из предпочтительных вариантов расшифровки связей их участие в обеих этих акциях. «Документ Шехтера», впрочем, почти однозначно свидетельствует об этом для Х-л-гв, и есть косвенные, но весомые аргументы в пользу участия Свенельда, по крайней мере, в одной из них — походе на Бердаа 943 г. (или 945 г.)[85].

Если допустить (а это вполне логично), что и в «Документе Шехтера», и в летописной статье НПЛ 920 г. речь идет об одном событии — неудачном походе на Царьград, датируемом ПВЛ, вслед за византийскими источниками, 941 г., то с ним и хронологически, и текстуально, и функционально контаминируются и последующие события. Это и гибель Х-л-гв в «Фарсе», и лишь отчасти удачный поход на Бердаа (по Ибн Мискавейху), и обогащение воеводы Свенельда и его дружинников в конце 944 г., и непонятное замещение в договоре 944 г. князя Улеба его женой (но не вдовой!) Сфандрой. В данном контексте можно предположить, что она узнала о своем «вдовьем статусе» лишь после возвращения из-под Бердаа части войска Улеба во главе, например, со Свенельдом. После гибели большей части этого отряда и под Бердаа, и в Хазарии доля добычи уцелевших могла стать еще большей. Договор же с греками заключался до возвращения этого войска, поэтому в преамбуле нет имени воеводы Свенельда, а статус Сфандры, жены Улеба, еще не вдовий.

Но это только предположение. Прямые же выводы из корреляционного анализа образов «новой» группы могут звучать так. Улеб и «предводитель похода на Бердаа» связаны, но через образ Х-л-гв. Х-л-гв и Свенельд связаны, но через «предводителя похода на Бердаа». Поэтому Улеб никак не может быть Свенельдом, что было ясно и на основе иных выкладок. В 944 г. при подписании договора отсутствуют оба. И Улеб, и Х-л-гв — правители (князь и «каган»), Свенельд — «воевода». Оба могут быть участниками и неудачного похода на Царьград, и на Бердаа (отсюда контаминация обоих персонажей), но раздельно, как бы с разных сторон — и с «предводителем (Бердаа)», и с «главой (Царьград)» этих мероприятий. Из этих двух посылок нельзя исключить, что Свенельд мог быть воеводой и Улеба, и Х-л-гв, погибших в походе. Отсюда с наибольшей очевидностью вытекает вывод: Х-л-гв и Улеб — одно лицо, как и предполагал ранее автор, правда еще без математической поддержки.

Почему Свенельд не поделился добычей с Игорем, вынудив последнего попытаться собрать двойную дань с древлян? Предположим, что Игорь — не его князь. И здесь снова всплывает гипотеза об отдельных «черниговских династиях», впервые выдвинутая чернигово-петербургским ученым Ю.Ю. Шевченко и его коллегами (Уманец, Шевченко, 1997. С. 65–66; Новик, Шевченко, 1995. С. 96–100). Так, Свенельд не помогает Ольге подавить древлянское восстание (на его месте — воевода Асмуд). К выгодному же предприятию Святослава на Балканах могли присоединиться многие русские князья и их воеводы, в том числе и Свенельд. Нельзя исключать возможность того, что Чернигов мог быть покорен Святославом во время одного из его ранних походов.

«Олеги Вещие» (и то только один, из НПЛ) связаны (к = 0,44) только с «главой похода 920 г.», как уже говорилось ранее. Может быть, хотя и весьма маловероятно, что одним из реальных прототипов легендарного Олега мог быть Х-л-гв — Улеб. «Летописными» же и «былинными» персонажами, гносеологически в очень малой степени контаминированными с образами «Олегов», как доказано нами на основе тех же методов в предыдущем разделе, были образы Ольги, Вольги, Хельги, убийцы Хундинга, а также (и гораздо сильнее, коэффициент сопряженности — 0,46) такой «новый» персонаж из саг, как Одд Стрела.

С этим тройственным ядром «старой» группы (Ольга, Вольга, Хельги) представители «новой» имеют положительную связь через образы Ольги (к = 0,62) и былинного Вольги (к = 0,54), причем непосредственно контаминирован с ними «предводитель похода на Бердаа». В итоге можно на основе корреляционного анализа образов констатировать следующее:

1. С Х-л-гв наиболее тесно связаны действием или «происхождением» вполне реальные деятели — участники событий, во всех из которых (прямо или с большой долей вероятия) был задействован и герой «Документа Шехтера». С одной стороны, это образы достоверных или предположительных князей — Улеб, а также предводители похода 920 г. на Царьград (по НПЛ) и на Бердаа 943 г. С другой — воевода Свенельд, что говорит о нем как об участнике и «соруководителе» этих походов. Кстати, пока не находит удовлетворительного объяснения сильная (0,74) связь образа этого воеводы с самым беспокойным князем Древней Руси — Олегом Святославичем II («Гориславичем»), разве что посредством театра активности последнего — Тамань, Византия и Чернигов

2. К этой группе восходят такие образы, как Вольга «Святославович» («Буславьевич» в другой версии — новгородская инновация, как и титул «атаман», явно связанный с ушкуйниками или казаками) и Хельги, сын Хьерварда, а с последними контаминированы, в свою очередь, Волх Всеславьевич и Хельги, убийца Хундинга. Кстати, с летописным Всеславом Полоцким у Волха, кроме отчества, никаких связей не наблюдается. И это неудивительно, ведь князем-оборотнем Всеслав назван не в летописи, а в «Слове о полку Игореве». В этой связи вполне объяснимыми становятся захваты обоими былинными героями явно мусульманских или восточных городов («турец-земли», «Турец-сантала», «Индейского царства»), а для Волха и его дружины — даже желание обосноваться во взятом городе, перебив его мужчин и женившись на женщинах (прямая реминисценция на действия русов в Бердаа). Впрочем, нельзя здесь исключать и взятия Святославом хазарских городов, и попытки обосноваться в Болгарии. В этой связи, объяснима хоть и минимально, но все же положительная связь (0,51) образов Волха и Свенельда, реального участника всех походов Святослава. Менее понятен высокий коэффициент сопряженности между образами «предводителя похода на Бердаа» и княгини Ольги (0,62). Если положительные (хотя и не высокие, а то и «околоположительные») коэффициенты между ее образом и несколькими литературно-эпическими персонажами русских летописей, скандинавских саг и «Эдды» можно связать с влиянием на них богатых литературных образов, приемов и сюжетных линий «сказания о княгине Ольге», явно хорошо известных не только на Руси, но и в Скандинавии (нельзя исключать, с учетом «общей творческой кухни», и случайные совпадения), то здесь этого быть не могло

Таблица 1

Список признаков и категорий сравнения

Поскольку вряд ли можно предположить знакомство автора летописного «Сказания» с произведением Ибн Мискавейха (тем более — наоборот, ибо последний умер в 1034 г.), то дело здесь в совпадении некоторых реальных обстоятельств: взятия города, мести, жестокой карательной акции, а также «поражения своих» (для Ольги — в начале, для захватчиков Бердаа — в конце сюжета). Подтверждается отсутствие положительной связи со всеми реальными и легендарными персонажами этих групп обоих «Вещих Олегов» (по НПЛ и ПВЛ), и близкая к положительной (0,44, хотя все же еще незначимая) связь наблюдается только у Олега по НПЛ с анонимным главой («посла князь Игорь на Грекы») неудачного похода на Царьград 920 г. (по НПЛ). С другой стороны, у Орвара-Одда из «Саг о древних временах» единственная близкая к положительной связь (0,46) наблюдается именно только с «развитым» образом Вещего Олега по ПВЛ.

Таблица 2

Наличие признаков у того или иного персонажа

Таблица 3

Коэффициенты сопряженности между персонажами

В итоге выстраивается цепочка от неизвестного главы известного и достоверного (правда, под другим годом) похода, связанного с реальным князем Игорем, через героя русского дружинного эпоса к персонажу одной из викингских саг. Что же касается происхождения его антропонима, деяний, связанных с ним «кеннигов» и персонажей (св. Дмитрий Солунский), то на эту тему мы, хоть и без применения статистико-комбинаторных методов, на эмпирическом уровне, уже достаточно подробно высказывались ранее. Но повторим еще раз: кроме скандинавского, здесь явно не обошлось и без южнославянского воздействия.

Г) Контент-анализ именника преамбулы трех договоров руси с греками

Второй блок сведений, содержащий прямые, в том числе юридической точности, данные о политическом устройстве «варварского государства» на Руси, связан с походом Олега на Царьград и заключенным договором.

В него входят абсолютно легендарного характера эпизоды, своеобразные «живые картинки» или сказания-саги (корабли на колесах и смерть от черепа коня), а также два договора с летописной преамбулой и послесловием к ним («обрамлением», по терминологии А.А. Горского). Все это перемежается сообщениями, взятыми из «Продолжателя Феофана», хроники Логофета, дополнений к «Летописцу вкратце» или болгарских источников. Подробное перечисление возможных восточнохристианских протографов некоторых «переводных» статей — 887, 898 (о славянской грамоте), 902, 911 гг. — показывает сложный, компилятивно-литературного происхождения состав этого второго (после «варяжской легенды») блока сведений. Абсолютно особняком, как будто взятое из иного повествования, стоит сообщение 903 г. о женитьбе Игоря на Ольге (по Ипатьевскому) или Олене (Лаврентьевскому и Радзивилловскому) спискам ПВЛ.

Главными проблемами, которые, по мнению многих исследователей, делают все княжение Олега или часть сведений о нем в ПВЛ недостоверными, являются хронология, отсутствие данных в иностранных источниках (кроме походов на Каспий, как раз в ПВЛ и не упомянутых) и сам характер сообщений (явно легендарный). Это, в частности, скомпилированный из разных частей текста летописи (по мнению А.Г. Кузьмина) состав войска князя Олега в 907 г., калькирование договором 912 г. статей документа 945 г., завышенный размер дани и т. д. Определенную роль играют и расхождения ПВЛ с фрагментами, особенно хронологией «Начального свода», сохранившимися в НПЛ и, на первый взгляд, более им соответствующими сведениями о Х-л-гу из «Документа Шехтера».

Хронология. Если следовать летописной биографии Игоря, Ольги и Святослава, то к моменту рождения последнего первым двум было, соответственно, свыше 60 (что допустимо для мужчины) и около 50 лет (что невозможно для женщины). Кроме того, по летописному преданию, княгиня Ольга во время визита в Константинополь произвела как женщина неотразимое впечатление на василевса, будучи в 60-летнем возрасте! Если же принять дату первого визита Ольги в Царь-град по Г.Г. Литаврину (946 г.) (Литаврин, 1986. С. 56), то здесь разница в летах явно престарелой княгини и василевса не столь велика, особенно при учете византийской традиции жениться на достаточно «зрелых» императрицах-вдовах для сохранения преемственности власти, распространенной во второй половине X — середине XI в. (Феофано, Зоя). Возможно, играл роль и «шарм власти». С другой стороны, известны примеры долгожительства как правительниц именно русских княгинь XI в. — Елизаветы и Анны Ярославны, каждая из которых сменила двух коронованных мужей. Впрочем, искать объяснение «привлекательности» немолодой Ольги для престарелого императора Константина вряд ли необходимо, так как сам эпизод носит явно тенденциозно-легендарный характер, являясь частью «сказания», а по сути — жития княгини. Но вот вопрос о рождении наследника, причем одного (братьев у Святослава, во всяком случае после 945 г., не было), — более принципиален.

Учитывая допустимость и даже обязательность для царей русов многоженства (по восточным источникам 1-й традиции и особенно Ибн Фадлану, не говоря уже о более поздних сообщениях летописи о Владимире Святославиче), эта триада: Игорь — Ольга — Святослав — выглядит достаточно странно. Принимая во внимание взаимозависимость, достоверность (без некоторых легендарных деталей) и хронологическую «плотность» событий 40-х и, может быть, середины 50-х гг. X в., связанных с блоком сведений «Игорь — Ольга — Святослав», возможны следующие решения:

1. В 903 г. Игорь женился не на Ольге, и детей от этого брака, предположим, не было. Но эта версия отпадает, так как в более ранних редакциях ПВЛ, сохранившихся в Лаврентьевской и Радзивилловской летописях, Ольга названа своим более поздним христианским именем Елена (Олена), что исключает возможность разночтений

2. Речь идет о разных Игорях: один, как при желании можно понять из НПЛ, прожил до начала 20-х гг. X в. и к Ольге/Елене отношения не имеет, а второй — герой событий 40-х гг. X в. Однако данная версия требует слишком много допущений

3. Остается самый простой вариант объяснения: Игорь женился на Ольге/Елене не в 903 г., а гораздо позже — возможно, после смерти Олега, и, вероятно, не первым браком. Исключение из летописи имен остальных жен и наложниц может объясняться как лакуной в источниках, так и дидактической направленностью «Сказания о княгине Ольге»

Возможны, конечно, и иные варианты объяснения, но не даты женитьбы, а именно странных для князя-язычника матримониальных отношений. Что же касается одной изолированной, как показано нами ранее, от контекста летописи даты, явно (судя по имени Олена) вставленной после создания «Сказания», то ее незнание автором ПВЛ или искажение редакторами и переписчиками вряд ли может вызвать удивление. Как раз ошибка в датах — это та погрешность, в которой летописец был реально уличен.

Второй и гораздо более существенный факт, от которого нельзя просто отмахнуться, — это отсутствие любого упоминания как похода Олега на Царьград, так и всего его княжения в достаточно многочисленных и разнообразных византийских источниках, и даже у Илариона, который не должен был бы опустить столь важную для возвеличивания Русской земли фигуру.

Это тем более странно, ведь о походе 860 г. упоминается в 14 произведениях византийских авторов (минимум в двух версиях), а в пользу заключения договора с Русью свидетельствуют четверо из них. Кроме того, о тех же событиях сохранились данные в письме их современника римского папы Николая I и очень подробные — у капеллана венецианского дожа XI в. Иоанна Диакона (Сахаров, 1980. С. 51).

В этой связи уже говорилось о теории, связывающей мифический поход и реальный договор, якобы лишь приписываемый Олегу (Franklin, Shepard, 1996), с именами Аскольда и Дира (М.Ю. Брайчевский). Другая гипотеза: поход 907 г. и договор 911 г. — реальности, а вот «договор» 907 г. — результат текстологической случайности (М.Д. Приселков, А.А. Шахматов, Д.Д. Оболенский, А.А. Горский). Третья теория: весь блок сведений, связанный с походом Олега, — это вымысел летописца (зарубежные византинисты 30–40-х гг. XX в.), соединившего данные сказаний-саг, описания похода Аскольда и Дира (отчасти договора 907 г.) и текст договора 944 г. Достаточно влиятельным, впрочем, является и доверительный подход к летописным известиям, существовавший при В.Н. Татищеве, М.П. Погодине и С.М. Соловьеве. В соответствии с ним имели место и самостоятельное значение все упомянутые ПВЛ походы и договоры руси с греками. Относительно рассматриваемого блока сведений, события 907 г. и «свещание», тогда произошедшее, рассматриваются как предварительное соглашение к договору 911 г. или даже как отдельный документ (Г. Эверс, Н.П. Ламбин, И.И. Срезневский, Д.Я. Самоквасов, В.М. Истрин, В.Т. Пашуто, А.Н. Сахаров, Г.Г. Литаврин).

Частичный контент-анализ данных отрывков в сопоставлении с окружающим летописным контекстом позволил нам прийти к следующим предварительным заключениям.

Текст летописного сообщения 907 г. явно распадается на несколько логично продолжающих друг друга, но разных по стилю, характеру и предполагаемым источникам частей, фактически одинаковых в Лаврентьевском, Ипатьевском и Радзивилловском списках ПВЛ. Вначале идет стилевое подражание хроникам, но с реальным содержанием (перечень племен — участников похода), взятым из разных частей «Начальной летописи», «варяжской легенды», космографического введения и «Сказания о начале славянской письменности». В.Я. Петрухин выделяет три группы племен («русь», члены «Северной конфедерации» и южные племена во главе с полянами) (Петрухин, 1995а. С. 135–137). А.Г. Кузьмин считает, что в список «попали и племена, явно не подчиненные Олегу» (Кузьмин, 1977. С. 329), что вполне вероятно, но не обязательно говорит об их неучастии в походе последнего. От начала статьи и до листа 15 идет явно единая смысловая синтагма, по стилю подражающая предыдущей переводной статье (902 г.). Фразы же, описывающие зверства русов, живо напоминают описание Фотием похода 860 г. и могли либо быть прямо заимствованы, либо подражают ему или «Продолжателю Георгия Амартола» (Истрин, 1920; Шахматов, 1940).

Далее весь лист 15 Лаврентьевской летописи содержит фрагмент легенды-саги о Вещем Олеге. На следующем листе со слов «Олег же мало отступи от града…» снова возобновляется жанр развернутой записи. Эта синтагма продолжается почти два листа без разрыва, содержит условия установленного мира (точнее, краткое изложение наиболее существенных из них, с точки зрения летописца) и логично заканчивается словами «…и утвердили мир». После них идет продолжение «легенды», содержащее сказание о парусах, щите на вратах и завершающееся осуждением язычников, считавших Олега «вещим» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 16 об.).

При таком решении вопроса о соотношении двух частей текста с разными стилями (жанрами) повествования снимается и противоречие, заключающееся в двух упоминаниях дани. В «легенде» говорится о 12 гривнах на человека, по 40 человек на 2000 кораблей. В «записи» же упоминается о 12 гривнах «на ключ» (уключина, руль?), то есть о более реальном ее размере. Дважды, но в разном контексте (в связи с выплатой укладов на грады и «великих князей под Ольгом суще» и получения гостями из конкретных градов «месячинного») повествуется о градах Руси как частях ее социально-политической структуры. Последнее особенно важно: эти уникальные сведения содержатся не в «легендарной», а «повествовательной» синтагме данной части текста, частично заимствованной из греческого (или болгарского?) источника. В ней один из «царей» дважды назван на греческий манер Леоном (без перевода), а из юридических формул присутствуют лишь византийско-болгарские («творити», «утвердити мир», но не упоминается славянское «положите ряд»). В «повествовательном» тексте отсутствует концовка, связанная с «послесловием». Ее, судя по имени Леон, можно видеть в статье 912 г. (по Лаврентьевской летописи) на второй половине Л. 18 об. со слов: «Царь же Леон почти послы Руские дарами…» и до слов «…и тако отпусти я во свою землю с честию великой».

В то же время сразу после этого абзаца на границе листов 18 и 19 идет логичное в смысловом и текстологическом плане завершение начала статьи 912 г. «Посла Олег мужи свои построите мира и положити ряд («ряды» в Ипатьевской летописи, курсив здесь и далее мой. — Е. Ш.) межи Русью и Греки…» — посланные Ольгом послы («слы» в Ипатьевской летописи) «приидоша к Ольгови и поведаша все речи обоих царей о том, как сотворили мир и уряд положиша между Грецкою землею и Рускою» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 1 об., 18 об.–19).

Далее по тексту идет продолжение «легендарной» части статьи 907 г. о коне, отосланном от хозяина перед его походом на Царьград. В этой линии текста под 911 г. (907+5) нет места никаким переговорам с греками; говорится только об обстоятельствах смерти князя, имевшихся в несколько ином варианте и в Начальной летописи (по НПЛ).

Стиль пространных погодных записей, тесно взаимодействующих с переводными сведениями из сферы болгаро-византийских отношений, продолжается через фрагмент статьи 912 г. В «повествовательной» части статьи 907 г. характерно, например, упоминание имени Леон, а не Лев, как в договорах 912 и 944 гг. Это касается всех погодных записей (и кратких, и пространных) вплоть до 941 г. (913, 914, 916, 920, 929, 934 гг.). В блоке 907–912 гг. есть и жанр дидактического комментария к легенде, в какой-то степени оправдывающего волхвования и чародейство на основе примеров из римской и священной истории.

Основное же ядро статьи 912 г. явно выбивается и из «повествовательной», и «легендарной» линий как по стилю (жанру), так и по некоторым деталям лексики. Так, например, здесь упоминаются, наряду с «греческими», уже термины и славянского права — «положите ряд», вместо имени Леон дается переводное Лев и др. Последнее, даже если не рассматривать суть и форму, вплоть до деталей, отдельных статей, отделяет текст договора 912 г. (в изложении ПВЛ) от формул «свещания», «построения мира» 907 г. и объединяет его с «харатьями» 944–945 гг.

Учитывая все вышесказанное, мы считаем все события, описанные в «повествовательной» части статьи 907 г. и отчасти статьи 912 г., за реальность, а текст договора, преамбулу и послесловие к нему — за творческую работу Нестора, переработавшего текст 944–945 гг. (который, возможно, он сам и перевел с греческого, используя уже имя Лев вместо Леон более ранних записей). Отсюда и схожие формулы преамбулы — «равно другого свещания (переговоров, процесса „построения мира“ и „положения ряда“? — Е. Ш.) бывшаго при…». Последнее косвенно свидетельствует о том, что создатель статьи 912 г. считал переговоры 907 г. фактом, причем известным достаточно широкому кругу лиц. Сама эта фраза, апеллировавшая к уже известному (по крайней мере, летописцам) «свещанию», должна была как бы подтвердить легитимность и перекинуть мостик к вводимому в текст летописи договору 912 г. Но если в преамбуле к статье этого года отсылка на «тех же царей Льва и Александра» звучит естественно (они правили в 907 г., и их имена — для Льва в иной транскрипции — имеются в статье этого года), то для 944 г. автор вставки договора в текст летописи допустил явную оплошность. Он утверждает, что «свещание», послужившее образцом договору 944 г., происходило при Романе, Константине и Стефане. На уровне приближения к гипотезе допустимо предположить, что Нестор (?) удачно изобрел связующую события 907 и 912 гг. фразу, предшествующую собственно тексту договора 912 г. Затем, для придания большего сходства «летописного обрамления» обоим договорам, он вставляет ее между летописным введением и текстом договора 944 г., не обратив, возможно, внимания, что в данном контексте она уже не соответствует истине. Кроме того, фраза «равно другого свещания…» в первом (912 г.) случае прямо вложена в уста Олега (или его послов: «Посла мужи свои Олег построити мира и положити ряд между Русью и Греки. И посла глаголя: „Равно другого свещания…“» и т. д. (ПСРЛ. Т. 2. Л. 13). В 944 г. та же фраза приводится лишь косвенно и может расцениваться как прямая речь, причем неизвестно чья (или Романа, или одного из его уполномоченных сановников, или даже кого-то из русских послов). «Приела Роман и Константин и Стефан слы к Игореви… Роман же (после прибытия мужей Игоря. — Е. Ш.) созва бояре и сановники, приведоша Русские слы и велеша глаголатя и писати обоих речи на харатью… Равно…» и т. д.

Что касается именника послов, то, по-видимому, не перечень 907 г. является сокращением списка 912 г., а последний — продуманной компиляцией данных 907 и 944 гг. Из 14 имен списка послов 912 г. 5 целиком (за исключением допустимого расхождения Веремуд — Вельмуд) совпадают с полным перечнем 907 г., 6 контаминируют с преамбулой договора 944 г. и лишь 3 — абсолютно оригинальны (№ 9 — Фрелав, № 11 — Актеву и № 12 — Труан). В нашей таблице ниже даются три написания одного имени: по Лаврентьевскому, Радзивилловскому и Ипатьевскому спискам ПВЛ последовательно; цифры в скобках в 3-й колонке (944 г.) соответствуют порядковому номеру посла и князя в списке.

Правда, в случае с 944 г. явственно видны следы творческой выборки и переработки либо русского перевода, либо даже греческого оригинала (раздельно для статей 944 и 911 гг.). Отсюда большее, чем в случае с 907 г. (где, вероятно, имела место прямая переписка с более раннего или иностранного источника), расхождение в написании некоторых имен. Расхождение это, однако, не больше, чем между Лаврентьевским, Ипатьевским и Радзивилловским вариантами ПВЛ: Либиар Фастов, Либи Арьфастов (Арьфостов), Иабар Фастов. Данный факт может быть как результатом ошибки переписчиков, так и свидетельством самостоятельного обращения авторов разных редакций ПВЛ к одному и тому же источнику. Это особенно видно в трактовке для статьи 911 г. последней пары имен, в которой первое (по теории Назаренко — Платоновой) означает посла, второе — князя. В Лаврентьевской летописи оно звучит наиболее приближенно по смыслу к прототипу — «Лиду Фост», являясь двусоставным наименованием одного человека, в Ипатьевской летописи слилось, образуя антропоним «Лилульфост», а в Радзивилловской летописи, наоборот, разделилось на два — «Лидул, Фост».

Принцип избирательности не совсем ясен: имена взяты достаточно равномерно из всего перечня 944 г. Это полная пара «посол — князь», стоящая на 9-м месте (уже упомянутые Либиар Фастов), посол «князя» Тудка — Кары (Кар) на 12-м месте и «князь» Туды, пара которого помещается на 22-м или 23-м местах. Добавлены также три имени, стоявшие на 12, 15 и 18-м местах в списке «купцов». Таким образом, возможно, перед нами попытка более или менее адекватно перенести социальный состав посольства 944 г. на 912 г. Оперировать далее с «магическими» цифрами состава послов 912 г. — 3 «современных» и 5 «старых» ~ 6 (3+3) или 7 «будущих» (с учетом двойного «Лиду Фоста») — мы не будем. Но тем не менее антропонимия договоров не может не оставить определенных обоснований искусственности того из них, который в ПВЛ помещен под 912 г.

О противоречии с легендой об Олеге, в которой под этим годом нет никаких намеков на переговоры с греками, уже упоминалось. Кроме того, отмечается тот факт, что вслед за договорами с Византией следуют походы русов на Восток. Действительно, после похода 860 г. и мира 867 г. следует, по Ибн Исфендийару, экспедиция 864–884 гг. на Абаскун. Возможно, следствием неудачного предприятия Игоря против Византии в 941 г. стал рейд на Бердаа в 943 г. При Олеге поход (или походы) на Каспий датируются от 909 по 913 гг.

По мнению Т.М. Калининой и А.П. Новосельцева, был один поход 909–912 гг., направленный в помощь союзной Византии Армении против мусульман в целом (Калинина, 1997). И.Г. Коновалова считает, что поход был один, но в 912–913 гг. (по ал-Масуди) и совершался в интересах и по договоренности прежде всего с Хазарией (Коновалова, 1997). Л.Н. Гумилев (Гумилев, 1996. С. 242) солидарен в последнем с точкой зрения, высказанной уже после публикации его работы, но полагает, что походов было два (909–910 гг. и 913 г.), разделяя данные Ибн Исфендийара и ал-Масуди. Разногласия в оценке хазаро-мусульманских взаимоотношений у вышеупомянутых авторов нас в данном случае не интересуют, но знаменателен сам факт действия русов во всех трех (или четырех) случаях в интересах Византии, во всяком случае — объективно.

Важно то, что лишь по единственной из версий (И.Г. Коноваловой и отчасти Л.Н. Гумилева) только один из этих походов мог гипотетически состояться после возможного договора 912 г. В то же время версии о «свещании» и «построении мира» в 907 г., не противоречит ни один из вариантов датировки походов русов на Каспий при князе Олеге.

Таким образом, на уровне гипотезы можно высказать предположение о литературно-компилятивном происхождении статьи 912 г., исключая ее «легендарные» (о смерти Олега от коня) и «повествовательные» (ознакомление русских послов царем — «Леоном», как в 907 г., — со святынями Константинополя).

Поскольку самые сумбурные сведения содержатся не в них, а в преамбуле к договору, то переносить фразу о «светлых и великих князьях и боярах», «иже суть под рукою его сущих Руси» (ПСРЛ. Т. 1. Л. 1 об., 17), на политические реалии Руси начала X в. следует с большой осторожностью, как и сообщения статьи 907 г. о градах, где «сидят великие князи под Ольгом суще». Договор же 944 г. содержит сведения о территориально-политическом устройстве «варварского» двухуровневого государства не периода его расцвета и стабильности, а кризиса и предстоящей трансформации, то есть иной фазы того же (переходного) этапа государствообразования. И соответствует этому положению на Руси как раз фраза преамбулы к договору 944 г., отражающая не столько стройную иерархию князей, сколько их совместное участие в управлении Русью и в получении своей доли доходов от всех предприятий — «от всея княжья» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 11 об.), в целом стоящих на ступень ниже одного великого князя, но выше «всех люди Руския земли» и его (князя) «бояр». Интересно также совпадение одной важной детали в договорах 907 и 944 гг., отсутствующей в статье 912 г. Это перечисление русских градов (Киева, Чернигова, Переяславля и др.), купцы которых имеют право на получение месячного содержания, а по соглашению 907 г. и беспошлинной торговли. Худшие для Руси условия торговли по «ряду» 944 г. вполне логично вытекают из обстоятельств ее положения после 941 г. Последнее обстоятельство лишний раз свидетельствует о самостоятельном происхождении и оригинальности текстов именно 907 и 944 гг.

Тем не менее именно список основных городов, составлявших правящую «триаду» в «Русской земле» с 1054 г. до начала XII в., наряду с фактом умолчания в византийских источниках как о событиях 907 г., так и 912 г., снова возвращает нас к сомнению либо в реальности описанных под этими годами событий, либо в их датах. И здесь уже сделать более ничего нельзя, разве что выдвинуть очередную гипотезу, объясняющую появление их в летописи.

Вероятно, существовало две попытки реконструкции событий и дат правления Олега. Цель обеих — закрыть хронологическую лакуну в несколько десятилетий, недопустимую для летописей-хроник, связать конец «варяжской легенды», включая поход на Царьград, отраженный в византийских источниках, с концом правления Игоря, также в них достаточно освещенным. Таким образом, решались две задачи: восстанавливалась преемственность внутри династии и находило свою хронологическую привязку бытовавшее на Руси (или привезенное из Болгарии в середине XI в., так как у Илариона его следов нет) «Сказание о Вещем Олеге».

Первая попытка, возможно, могла исходить из имевшихся еще в распоряжении автора «Начального свода» большей части «варяжской легенды», византийских данных о походе 860–866 гг. и киевского сказания о Кии (еще не связанных между собой), а также каких-то погодных записей (если существовал «Хронограф по великому изложению») и самого «Сказания о Вещем Олеге».

В этом случае вопрос решался «снизу», в хронологическом плане. Если существовал поход и мир с греками где-то во второй половине IX в. (то есть в конце 6360-х гг. — начале 6370-х гг. от сотворения мира), то он был, судя по противоречивым византийским источникам, возможно, известным на Руси либо при Михаиле III и патриархе Фотии, либо при Василии I и патриархе Игнатии. Отсюда идет как бы промежуточная дата похода в летописи — 866 г., но зато подробное его описание. Крещение Руси в это время, если и известное летописцу, могло быть убрано из соображений его противоречия со сказаниями об Ольге и крещении Руси при Владимире, значит, и принижении в этом случае роли последних.

Но суть не в этом, а в том, что именно указанная дата могла послужить исходным моментом для вычислений автора «Начального свода». Если ему было известно, что после этого похода, состоявшегося при Михаиле III (а этим фактом он располагал достоверно), но уже при Василии I был заключен мир, то, с учетом возможного сдвига в датах летописи (ошибка в определении начала царствования Михаила III), дата заключения Василием I предполагаемого мира с Русью могла отодвигаться на середину 70-х гг. IX в. Допускается также то, что автор мог знать, что «в византийской дипломатической практике „вечный мир“ заключался на 30 лет» (Петрухин, 1995а. С. 132).

В этом случае поход, в описании которого отразилось как «Сказание о Вещем Олеге», так и реалии из византийских источников, повествовавших о зверствах русов во время их более ранних нападений на Константинополь, мог быть вполне логично отнесен к началу X в., и дата «907 г.» здесь ничем не хуже других. Объективная натяжка здесь — это сам текст договора, в сказание не входивший. Возможно, он действительно был приписан Олегу, но вряд ли сочинен летописцем. Учитывая исключительно благоприятные для Руси его условия, он также не мог быть следствием событий 941–944 гг., тем более что текст последнего договора, скорее всего, был неизвестен автору «Начального свода».

Остается два варианта: либо действительно прав М.Ю. Брайчевский, либо все же состоялся еще один поход — других русов, возможно, во главе не с киевским, а новгородским князем (или еще воеводой Рюрика) Олегом, но в правление Василия. Именно он отражен во второй версии византийских источников. С учетом же дальнейшего соотношения летописных дат правления Аскольда и Дира, с одной стороны, и Олега — с другой, то и поход, и договор были перенесены на время правления «Леона и Александра». Возможна, вероятно, и случайность: как бы «витающий в воздухе», без даты, имени «царей» и князя документ (точнее, его часть) был связан с эпизодами «Сказания» и привязан к конкретным именам и дате (907 г.). Однако связь его с русскими реалиями последней трети IX — начала X в. вполне возможна.

Вторая попытка локализовать Олега во времени могла иметь место лишь после введения в научный оборот текста договора 944 г. и составления на основе византийской хронологии списка князей (правда, с ошибкой в 10 лет). Характерно, что в нем отсутствуют Рюрик, Аскольд и Дир. В связи с этим его автор мог реконструировать события времен Олега как бы «сверху» от 941–945 гг. Здесь главными являются три момента: 1) хронологическое отстояние от даты вокняжения Олега (по списку и, возможно, «варяжской легенде»); 2) совпадение года заключения престижного мира с империей как кульминации деятельности Олега, и года смерти Игоря; 3) разрыв в 4 года между походом (941 г.) и заключением мира (944–945 гг.).

Общая длительность правления Олега и Игоря (с 879 по 945 г., оба года включительно) — 67 лет. Эту цифру, при отсутствии зафиксированной даты смерти Олега и вокняжения Игоря, логично было бы просто поделить пополам и получить по 33 с небольшим года. Поскольку год смерти Вещего Олега совпадает (или чуть запаздывает) со временем установления мира с Византией, то последняя дата (912 г.) почти получалась, если от 945 г. отнять традиционные три десятилетия (точнее, 33 года), — или, по общепринятым датировкам договоров, 944 и 911 гг., что дает тот же результат. Наконец, если исходить из ранее установленной даты похода — 907 г., то, добавив к ней 4 года «разрыва» между походом и договором 941–945 гг., мы получаем также одну из искомых цифр — 911 г. Естественно, гипотетические подсчеты проходили с датами «от сотворения мира», что сути дела не меняет, так как длительность года («лета») в обеих календарных системах (византийской и юлианской) одинаковая.

После установления дат все скрывающиеся за ними события, по мере возможности, были отредактированы для большего приведения их в соответствие друг с другом и общей концепцией автора ПВЛ, однако разнообразие жанров (стилей), составляющих отдельные части текста и их возможных источников, а также отдельные шероховатости стыковки устранить не удалось.

Однако сомнительными являются все же даты договоров (точнее, одного договора) времен Олега, но не сам факт их (его) существования. Об этом однозначно свидетельствует Лев Диакон устами послов Иоанна Цимисхия к Святославу: «(Мы) не должны сами разрушать доставшийся нам от отцов (то есть вряд ли речь может идти о договоре времен Аскольда и Дира, так как тогда правили „деды“. Курсив мой. — Е. Ш.) неоскверненным и благодаря споспешествованию Бога неколебимый мир». Об этом же косвенно говорит и обвинение Игоря в нарушении «клятвенного договора». Учитывая срок действия договоров — 30 лет, речь может идти самое давнее о 912 г., но, возможно, и о более поздней дате. Сам контекст данного раздела «Истории» Льва Диакона, впрочем, не позволяет категорично утверждать, что речь идет именно о походе и договоре Олега (Сюзюмов, Иванов, 1988. С. 200).

Что касается третьего блока сведений ПВЛ, связанного с деятельностью Игоря (особенно в 40-х гг. X в.), то безусловная историчность этого князя подтверждается как Иларионом, так и византийскими источниками. Проблема здесь в датировке его «несчастного» похода 920 г. (по НПЛ) и иной характеристике личности князя, а также контаминации данных ПВЛ и византийских авторов («Продолжателя Феофана», Льва Диакона и др.) со сведениями «Документа Шехтера» («Кембриджского документа») и Ибн Мискавейха. Но поскольку наша версия соотношения реалий, описанных в этих произведениях, не касается ни датировки, ни степени достоверности статей ПВЛ 941–946 гг. (для последнего нет никаких поводов в источнике и прецедентов в историографии), она и не рассматривается в обзоре источников.

Д) Харальд, Ольга и другие — общие черты повествований

Прямым заимствованием из рассказов Харальда Гардрада и его соратников по гвардии, «верингов», об их подвигах на Сицилии представляются некоторые эпизоды из «Сказания» о мести княгини Ольги древлянам и даже сама его четырехчастная структура (две мести в Киеве, две — в земле древлян). В Исландию, по словам Снорри Стурлусона, рассказ об их подвигах попал вместе с их участником-очевидцем, исландцем Снорри Годи (Снорри Стурлусон, 1980. С. 406), что свидетельствует если не о достоверности самих деяний (ясно, что они гиперболизированы), то о возникновении их описаний сразу после событий, то есть в середине XI в.

Наиболее полную аналогию представляет описание взятия Харальдом первого города и последней мести Ольги (взятия Искоростеня) с помощью подожженных птиц. О подвигах Харальда рассказывали не только многие скальды XI в. (Тьодольв[86], Иллути Скальд из Долины Брони, Торарин сын Скегги), «но и Харальд сам рассказывал так, да и другие люди, которые там были вместе с ним» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 405). Какая из версий звучала в Киеве (и одна ли?!), оставшись в памяти окружения Ярослава, Ингигерд-Ирины и Елизаветы, и, насколько она соответствует записям Снорри Стурлусона, это вряд ли возможно установить. Однако то, что Харальд (а с его подачи — дружинники и скальды) вполне очевидно «привирал» перед лицом невесты и Ярослава, доказывает его утверждение, что он лично ослепил «конунга греков» Константина Мономаха. На самом деле ослеплен был не он, а Михаил V Калафат, причем кем именно, не указано (Михаил Пселл, 1978. С. 68) (не исключен в принципе и Харальд, который в 1042 г. был в Византии). Еще один сюжет — когда самонадеянные жители третьего города вышли навстречу императорским войскам, оставив ворота открытыми, очень напоминает один из эпизодов восстания Льва Торника. Четвертый город, согласно «Саге», был взят точно тем же способом, что на 180 лет раньше городок Луна в Италии викингом Хастингом, притворившимся мертвым, что также порождает сомнения в достоверности рассказа.

Сомнительные, но весьма живописные сказания («драпы») о Харальде, искаженные, видимо, еще и неточным переводом, могли несколько подпитать и былинное творчество: так, второй город на Сицилии был якобы взят с помощью подкопа и подземного хода, что напоминает взятие Волхом Всеславьевичем столицы «Индейского царства» (там, правда, присутствует и мотив «оборотничества»: дружинники Волха, превращенные им в муравьев, подползли под ворота).

Более строгие летописцы использовали в своих целях «драпы» Харальда выборочно. Так как, вероятно, основная канва легенды о княгине Ольге уже сложилась к тому времени, то один из наиболее оригинальных рассказов конунга-скальда (о птицах, с помощью которых был взят первый город на Сицилии) успели вставить лишь в конец легенды — в качестве деталей последней, четвертой мести княгини. Крайне важным для дальнейшего анализа русско-скандинавских идеологических концепций является наличие в «Саге о Харальде» мотива о помощи ему святого Олава в борьбе с «конунгом греков» (Снорри Стурлусон, 1980. С. 409–410).

Достаточно четко отразилась смена политических приоритетов, выразившаяся в антидружинных пассажах («нача любити смысл уных») летописцев конца XI в., в желании, по образцу чешских и польских князей, подчеркнуть связь власти с народом через голову знати (в основе лежит «Далимилова легенда» о крестьянском происхождении Пржемысловцев), в подчеркивании ее иностранного происхождения («варяжская легенда») и родства с василевсами (регалии и антропонимы).

Археология в данном аспекте, через посредство эмблематики, эпиграфики и сфрагистики, помогает уточнить титулатуру правителей, систему наследования, через них же исследуя и непосредственные артефакты: регалии и атрибуты власти (ср., например, из основных исследований: Белецкий, 19976. С. 109–112; 2014. С. 139–145; 2016. С. 24–30; в основе — Янин, 1982а. С. 149; Высоцький, 1994; Щеглова, 1997).