Без математиков ядерная бомба вообще бы не получилась. Один известный математик отметил: «Чтобы создать ядерную бомбу, нам надо провести столько математических операций, сколько провело человечество за всю свою историю».
Авиаконструктор сначала делает модель будущего самолета. Ядерщики были лишены возможности взорвать маленькую бомбу в лаборатории. Поэтому математики описывали все процессы, происходящие в бомбе, на языке цифр. Опираясь на их расчеты, и создали первое ядерное взрывное устройство. Математики научились рассчитывать все процессы в бомбе от начала до конца.
Математическое моделирование ядерных взрывов поручили будущему президенту Академии наук СССР Мстиславу Всеволодовичу Келдышу.
Келдыш 15 лет был президентом Академии наук СССР. Он получил три «Звезды» Героя Социалистического Труда, Ленинскую и две Сталинские премии, был избран членом ЦК КПСС и депутатом Верховного совета СССР. К нему с почтением относилась власть. Его уважали и любили коллеги и ученики. Весь мир знал его как выдающегося математика и блистательного организатора. Келдыш сыграл огромную роль в развитии авиации и космических исследований, в создании отечественного ракетно-ядерного оружия. И при всей своей всенародной славе и удаче Мстислав Всеволодович — особенно на склоне лет — казался человеком мрачным, грустным и не очень счастливым.
Он родился в феврале 1911 года в Риге. Отец, известный строитель, хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Но Мстислав Всеволодович окончил школу в 16 лет, и в строительный институт его не взяли. Старшая сестра отвела юношу на математический факультет университета. Экзамены он сдал легко.
После университета его пригласили на работу в ЦАГИ, где испытывали все новые самолеты. Комплекс зданий института построили в 1930-х годах рядом с поселком Стаханово, который со временем превратился в город Жуковский.
Заместитель наркома авиационной промышленности по научной работе и опытному строительству Александр Сергеевич Яковлев и секретарь Московского обкома по авиапромышленности Николай Павлович Фирюбин в июне 1940 года сделали начальником института одного из первых советских военных летчиков Ивана Федоровича Петрова. Генерал превратил Жуковский в центр авиационной науки. Петров подбирал достойные кадры, создавал им условия для полноценной работы и их защищал.
Петров получил у Сталина разрешение строить для своих работников жилые дома, где давали не комнаты, а отдельные квартиры. И добился перевода института на особое продовольственное снабжение.
Работая в ЦАГИ, Келдыш решил две сложнейшие задачи, которые сделали его знаменитым, а полеты на самолетах безопаснее, — избавил авиацию от флаттера и шимми, из-за которых гибли люди.
Но один уволенный из института бывший руководитель группы написал в ЦК письмо, в котором обвинил руководство ЦАГИ и лично Келдыша в «неправильных действиях, наносящих вред стране». «В те годы, — писал генерал Петров, — существовала тенденция объяснять все летные происшествия либо неумелостью, невнимательностью или хулиганством летчика (“самоубийцы”), либо вредительством. Конечно, такое бывало в действительности, но эти причины составляли лишь незначительную часть от общего их числа. Вскрытие истинной причины аварии или катастрофы означало предотвращение их повторений, то есть спасало жизни многих людей».
В начале 1940 года этот вопрос разбирал народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия. Он сразу же предположил, что в ЦАГИ засели враги.
Известный математик академик Никита Николаевич Моисеев говорил: «Келдыш был сыном генерала и внуком генерала, и он полностью усвоил генеральское высокомерие. Пережил в молодости все горести дворянского изгойства».
Его бывшие аспиранты вспоминали: «При господствовавшем в то время нигилистическом отношении к своему внешнему виду замечались отсутствие «пузырей» на брюках, до блеска начищенная обувь, галстук и всегда выбритое лицо». Сразу было видно: «Мальчик из хорошей семьи».
В молодости отмечали вспыльчивый темперамент Келдыша. Уверяли, что это от одной из бабушек — жены генерала от инфантерии Александра Николаевича Скворцова. Другим его дедом был Михаил Фомич Келдыш, который окончил духовную семинарию, но стал военным врачом и дослужился до тайного советника. А его жена, другая бабушка академика, — двоюродная сестра вошедшего в историю героя Первой мировой войны генерала Алексея Алексеевича Брусилова.
Мстислав Всеволодович первое время честно писал в анкетах: «Из дворян». При такой биографии его с трудом приняли в Коммунистическую партию. Спас положение секретарь райкома, получивший инструкцию обеспечить партбилет важному для страны ученому.
В 1936 году арестовали, а на следующий год расстреляли его брата Михаила, аспиранта исторического факультета университета. Другого брата, Александра, арестовали как «французского шпиона». Он провел за решеткой полтора года, но его выпустили, потому что в этот момент на Лубянке происходила смена команды. И в этот короткий период кое-кого отпускали, и Александру Келдышу повезло. Всю войну он провел на фронте…
Все это не прошло бесследно для Мстислава Всеволодовича. И вот начинается совещание. Берия произносит грозную речь. И тут Келдыш, самый молодой по возрасту и младший по должности, тихим голосом сказал:
— Вы не правы, товарищ народный комиссар.
Его уверенность, как ни странно, успокоила Берию. Келдыш обладал удивительной способностью убеждать — не только коллег, способных оценить его аргументы и красоту мысли, но и высокое начальство. Ему доверяли.
Опираясь на работу Келдыша, авиаконструкторы избавились от флаттера. «У немцев, — писал один из сотрудников Келдыша, — с 35-го по 43-й год было 146 серьезных аварий и катастроф из-за флаттера, случались и аварии на фронте. А у советских самолетостроителей после внедрения рекомендаций группы Келдыша таких случаев не было».
Мстислав Всеволодович получил в 1942 году Сталинскую премию и вскоре был избран членом-корреспондентом Академии наук.
Вторая решенная им проблема именовалась шимми. Келдыш получил вторую Сталинскую премию, и в 35 лет его избрали академиком.
В будущем он станет столь же блистательно находить причины аварий ракет, математически описывая сложнейшие процессы внутри двигателя. Занимаясь математикой, он всегда видел перед собой конкретную задачу, которую предстояло решить. Келдыш сумел поставить математику на службу инженерно-конструкторскому делу. И потому оказался так полезен.
Келдыш участвовал в создании ракетно-ядерного оружия. Он занялся теорией движения многоступенчатых (составных, как тогда говорили) ракет, работой жидкостных реактивных двигателей, управлением полетами ракет.
Реактивный научно-исследовательский институт, созданный еще маршалом Михаилом Николаевичем Тухачевским, переименовали в НИИ-1. На Келдыша возложили руководство научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами по созданию межконтинентальных крылатых ракет. Его темы — баллистика, астронавигация и теплозащита.
Келдыш руководил академическим Институтом прикладной математики, который теперь носит его имя. Занимался расчетами, связанными с созданием водородной бомбы.
Математика позволяла оценивать результаты экспериментов, заменять их расчетами тогда, когда эксперименты невозможны, и разрабатывать оптимальные технические конструкции.
Физики удивлялись, как молодые математики справились с огромным объемом вычислений, описывая в цифрах то, что должно произойти внутри ядерного взрывного устройства. Это был титанический труд. Без огромной работы математиков не было бы ни ядерной бомбы, ни ракет. Но в полной мере талант Келдыша — и математический, и организаторский — проявился в космонавтике. Именно космические исследования сделали Келдыша знаменитым на весь мир. Он собрал в институте молодых и талантливых математиков и занимался теорией космического полета, теорией движения ракет с жидкостными двигателями, теорией управления ракет, системами астронавигации. Без точных математических расчетов ни одна ракета не попала бы в цель.
— Я считаю Мстислава Всеволодовича выдающимся математиком столетия, — говорил ректор Московского университета академик Виктор Антонович Садовничий. — Но у него еще было чутье человека, умеющего применять результаты на практике. Это сочетание понадобилось в работе в космонавтике. Другой человек не смог бы стать главным теоретиком космонавтики.
Двадцать лет он руководил научными исследованиями космоса. В 1956 году возглавил комиссию по созданию искусственного спутника Земли, его заместителем стал главный конструктор космической техники Сергей Павлович Королев. Первую «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда Келдыш вместе с Королевым получил в сентябре 1956 года, а в декабря 1957 года ему присудили Ленинскую премию.
— Прежде чем запустить космический корабль, — объяснял академик Садовничий, — надо было просчитать его орбиту, точно знать ее параметры, просчитать поведение корабля на орбите, возможности им управлять, вернуть на землю, рассчитать воздействие атмосферы на спускающийся корабль. И он со своими коллегами справился блестяще. Причем если запуск корабля на околоземную орбиту — сложная задача, то какой же невероятной сложности были расчеты запуска лунника на обратную сторону Луны и его возвращения на Землю с пробами лунного грунта. Эта задача и сейчас с трудом укладывается в сознании. Но Келдыш и его группа все эти расчеты сделали.
Ни один проект в космонавтике и в ракетной технике не получал зеленого света без заключения экспертной комиссии, которую возглавлял Келдыш. В 1961 году его избрали президентом Академии наук. Сменить руководство академии распорядился 1-й секретарь ЦК и глава правительства Никита Сергеевич Хрущев.
В 1951 году умер известный физик Сергей Иванович Вавилов, который шесть лет возглавлял Академию наук. Второй человек в партии Георгий Максимилианович Маленков пригласил к себе ректора Московского университета и одновременно директора Института органической химии Александра Николаевича Несмеянова и предложил ему возглавить академию.
Кандидатуру Несмеянова выдвинул Юрий Андреевич Жданов, сын члена Политбюро ЦК, по образованию химик — он был учеником Несмеянова. Юрий Андреевич руководил в ту пору наукой в аппарате ЦК и был очень влиятельным. «Быстрый, подвижный, решительный, — таким увидела его жена академика Несмеянова, — маленький Наполеон!»
Академик Несмеянов — замечательный химик, прекрасный организатор и человек весьма здравомыслящий. Но он увлекся идеей, которая многим его современникам казалась безумной. В 10 лет Несмеянов перестал есть мясо, потом отказался и от рыбы. Став химиком, он пришел к выводу, что все белки состоят из одних и тех же аминокислот, и это натолкнуло его на идею создания белковой пищи искусственного происхождения. Таким образом он надеялся избавить страну от проблем с продовольствием. Он выступал с лекциями и даже устраивал дегустацию своих изделий. Газеты писали, что невозможно отличить натуральный бифштекс от синтетического.
(Мои родители в юности тоже оказались на такой презентации и пробовали черную икру, сделанную в лаборатории Несмеянова. На настоящую икру у них не было денег, жили они тогда очень скудно, но не без содрогания думали: неужели эксперимент академика удастся и вообще вся еда станет такой же невыносимо невкусной?..)
Но в главном деле Несмеянов был человеком принципов. Мальчиком, в 9 лет, он сочинил молитву, которую читал на ночь:
— Господи! Дай мне ум — острый и быстрый, гибкий и глубокий, широкий и высокий, могучий ум!
Александр Несмеянов исходил из того, что ученые, занимающиеся академической наукой, должны решать фундаментальные задачи, которые только на первый взгляд кажутся далекими от жизни, а в реальности они-то и питают производство. Он именовал академию «теоретическим вождем в науке».
Хрущев же требовал от науки немедленной отдачи. Никита Сергеевич обвинял Академию наук в оторванности от жизни, демонстрировал недовольство академиками, считая, что они слишком мало уделяют внимания практике. Несмеянов не соглашался с реформой академии. Он сказал Хрущеву:
— Император Петр I вошел в историю тем, что создал Академию наук…
Смысл фразы был понятен.
Не нравилось Хрущеву то, что Несмеянов не собирался в угоду развития ракетной техники ломать все планы академии, отдавать ей все ресурсы. Президентом были недовольны и ракетчики. Они хотели завоевать более важные позиции внутри академии и попытались избрать Сергея Королева вице-президентом, но не получилось, потому что в академии все же ценились представители фундаментальных наук. Тогда ракетчики стали доказывать и в правительстве, и в ЦК, что президентом нужно избрать математика Мстислава Келдыша. Эта кандидатура устроила решительно всех.
«Келдыш и Курчатов, — вспоминал Хрущев, — в нашем понимании тогда были связаны неразрывно как люди, работавшие над созданием ракет и ядерных зарядов к ним. Поэтому к Келдышу у нас тоже было особое уважение.
На одно из заседаний Совета министров пригласили президента Академии наук СССР Несмеянова и высказали в его адрес критические замечания.
В ответ он, будучи очень спокойным и очень деликатным человеком, предложил:
— Может быть, следует вместо меня назначить на пост президента Академии наук Келдыша?
Вскоре пришли к выводу, что действительно полезно было бы выдвинуть Келдыша президентом. Несмеянов подал в отставку, а Келдыша поддержали академики, избрав его своим президентом».
15 июня 1961 года Келдыш возглавил академию. На новом посту он столкнулся с проблемами не только научного, но и политического свойства.
Никита Сергеевич Хрущев хотел вывести научные институты из подчинения академии, передать их министерствам и отправить подальше от Москвы и поближе к производству — пусть ученые поварятся в рабочем котле. Вообще-то на пороге была научно-техническая революция, и экономика нуждалась в образованных кадрах. Но Никиту Сергеевича часто охватывали идеи, порожденные его бурным темпераментом и, конечно же, собственной малограмотностью. В июле 1964 года раздраженный Хрущев заявил:
— Если Академия наук будет вмешиваться, мы разгоним к чертовой матери Академию наук, потому что Академия наук нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства, там она с большей пользой идет…
1-й секретарь Новосибирского обкома КПСС Федор Степанович Горячев рассказывал, что Хрущев уже дал ему указание подыскать в области место, где разместится переведенная из Москвы Академия наук. Но осенью 1964 года Хрущева отправили на пенсию.
Каждый сотрудник института мог прийти к Келдышу и посоветоваться. И он помогал, работать с ним было страшно интересно и увлекательно. Но если сотрудник не выполнил задание и еще пытался это скрыть, то Келдыш переставал обращать на него внимание. Это было самое страшное наказание. Он не спускал даже малейшей оплошности. Слушая докладчика, он как бы дремал, но на самом деле слушал очень внимательно и находил слабые места. Он сразу видел ошибку и мог иногда закрыть работу, если оказывалось, что она ошибочна. Говорил очень вежливо:
— У вас неправильно поставлена задача, начинайте с самого начала.
Академикам приходилось спорить и ссориться с Келдышем. Он был «не сахар», как выразился один из его коллег. Но он понимал, что ученым нужна атмосфера творческого поиска. В его институте никогда не было социалистического соревнования, которое было форменной профанацией. И, кстати, в его институте не было столовой для начальства. Келдыш обедал вместе со всеми.
Он был крайне пунктуален, строго спрашивал с себя и не позволял себе опаздывать или не выполнять обещаний. Ровно в 9 утра его «Чайка» въезжала в ворота института. Все совещания и встречи начинались в точно назначенное время. Все подсобные службы, начиная с машбюро, работали столько, сколько надо было для дела.
Он был жестким и требовательным руководителем. Его указания не обсуждались, а исполнялись с армейской быстротой. Но все важнейшие вопросы решались на совещании заведующих отделами, и Келдыш прислушивался к их мнению. Он тратил много времени на изучение других отраслей науки, подолгу беседовал с коллегами, вникал в их нужды.
— Его характерная черта, — отмечал лауреат Ленинской, Государственных и Нобелевской премий академик Жорес Иванович Алферов, — способность войти в курс дела, разобраться в проблемах в чужой области, в которой он сам непосредственно не работал.
Алферов занимался исследованиями полупроводниковых гетероструктур, и его работа получила мировое признание. И вот в институт, где он работал, приехали президент Академии наук, вице-президенты, главный ученый секретарь и много других ученых. Алферов заведовал сектором. В его крохотный кабинет набились все великие научные мужи. Директор института предупредил:
— Жорес, у тебя три минуты.
За три минуты Алферов должен был рассказать о тех работах, которые он вел. Алферов посмотрел на Келдыша и спросил:
— Как доехали? Как себя чувствуете?
— Хорошо.
— А как вам Ленинград?
Ну, о чем можно говорить, если у тебя три минуты? Мстислав Всеволодович посмотрел на Алферова и сказал:
— У вас столько времени, сколько вы считаете необходимым.
Президент Академии наук провел в лаборатории два с половиной часа. И с тех пор Жорес Алферов всегда ощущал его поддержку и внимание.
Мстислав Келдыш не был сухарем и не отказывался от радостей жизни. Однажды он зазвал к себе в кабинет главного архитектора академии, которому поручили строить новое здание на Ленинском проспекте, и предложил это отметить. Тот стал отказываться:
— Не могу — я за рулем.
Келдыш его успокоил:
— Ничего, я вам налью такой коньяк, который наша милиция не узнает.
В нерабочее время он охотно присоединялся к своим сотрудникам, которые отмечали какие-то праздники за общим столом в институтском подвале. Дружил с академиками-математиками. Засиживались допоздна, потом гуляли по ночной Москве.
Как это свойственно одаренным натурам, он был человеком широких и разнообразных интересов. Он знал и понимал классическую музыку, разбирался в живописи, любил французских импрессионистов. Деньги в загранкомандировках он тратил на литературу — профессиональную математическую, которая ему была нужна, и на произведения искусства.
Брежнев и его Политбюро демонстрировали полнейшее уважение к Келдышу. Относились к нему с уважением, потому что его мнение было столь весомо, столь авторитетно, что не замечать этого было нельзя. Это власть понимала и признавала. И он, конечно же, обладал колоссальным умением убеждать.
На заседании Президиума Совета министров член Политбюро ЦК и 1-й заместитель главы правительства Дмитрий Степанович Полянский ему укоризненно сказал:
— Вы просите так много средств на развитие научных исследований, но ведь у вас в науке так много бездельников.
Келдыш тут же ответил:
— Во-первых, я совершенно не согласен с вашим заявлением. Во-вторых, я считаю, что бездельников в государственном аппарате значительно больше.
Косыгин поддержал не своего первого зама, а президента академии:
— Правильно он нас уел.
Келдыш держался очень самостоятельно. Может быть, еще и потому, что математик — в отличие от инженера, конструктора, создателя ракет — не так сильно зависит от расположения начальства. Математику не нужны ни заводские корпуса, ни лаборатории, ни полигоны. И Келдыш упрямо отстаивал свои позиции, не боялся ссориться с начальством.
Начальник Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР академик Евгений Иванович Чазов вспоминал: «Будучи человеком сдержанным, даже в определенной степени замкнутым, он не очень делился складывающимися взаимоотношениями. Но то, что в определенных вопросах он не соглашался с руководством страны и отстаивал свою точку зрения, это факт. Секретарь ЦК по оборонной промышленности Дмитрий Федорович Устинов рассказывал о “стычках”, которые у них происходили с Келдышем».
До Келдыша президент академии не занимался текущими проблемами, скажем, строительством, деньгами. Это решал главный ученый секретарь, аппаратные начальники. Келдыш же все взял в свои руки, вникал, контролировал строительство.
Как-то заместитель главного ученого секретаря Академии наук своей властью увеличил зарплату советским ученым, работающим на Кубе. Министерство финансов усмотрело в этом незаконное расходование средств и нанесение ущерба государству. Министр финансов информировал Академию наук, что намерен передать материалы в Генеральную прокуратуру для привлечения к уголовной ответственности. Угроза была реальной.
Мстислав Всеволодович снял трубку аппарата правительственной связи и позвонил министру финансов. Сказал, что решение принято с его ведома и оно уже дает положительные результаты. На этом все закончилось. Жаловаться в прокуратуру на академика Келдыша было невозможно.
Мстислав Всеволодович Келдыш был фанатически предан делу. Не понимал, что такое отдых.
— Он абсолютно себя не щадил, — вспоминал лауреат Ленинской премии академик Михаил Яковлевич Маров, занимавшийся космическими исследованиями. — И этим в значительной степени определялась его требовательность к другим людям. Я, например, вспоминаю, какое неудовольствие вызывала у него моя просьба уйти в отпуск. Потому что он сам практически никогда в отпуск не уходил. Один раз уехал на машине на Украину, его нашли буквально в лесу и попросили вернуться. Но человеческие силы не безграничны. Он надорвался.
Мстислав Всеволодович болел давно, с молодых лет. Возможно, это началось еще в военные годы, когда он сильно мерз.
— Я помню, — рассказывала его сестра Вера Всеволодовна Келдыш, — как в страшную зиму 41-го года, когда морозы достигали сорока градусов, он бегал по улице в легких полуботиночках на тонкой подошве. Я считаю, что тогда и началось его заболевание. Помню, что в воскресенье он пришел к родителям и похвастался: «Вот в ЦАГИ нам выдали теплые американские ботинки военного образца». Вот эти бы ботинки, да пораньше…
Это очень тяжелая болезнь, от которой он страдал четверть века — облитерирующий эндартериит — сужение кровеносных сосудов, которое заканчивается гангреной. Болезнь прогрессировала. В 1960-е годы ноги у него постоянно болели, он начал прихрамывать. Иногда ночами не спал.
Келдыш страдал атеросклерозом сосудов нижних конечностей с перемежающейся хромотой, вспоминал руководитель кремлевской медицины академик Евгений Чазов. Весной 1972 года Келдыш обратился к Чазову за помощью. Сказал, что не может ходить: чуть пройдет, и возникают такие боли в левой ноге, что он вынужден остановиться. Чазов доложил Брежневу, для которого Келдыш был высшим авторитетом. За год до этого Келдыш получил третью звезду Героя Социалистического Труда. Генеральный секретарь потребовал вылечить Келдыша.
Министр здравоохранения Борис Васильевич Петровский обратил внимание на сложное психологическое состояние президента Академии наук: «Келдыш производил впечатление человека мрачноватого, особенно в последние годы жизни. Многие годы не был в отпуске, по-настоящему не отдыхал, почти категорически отказывался от лечения. Только блеск глаз выдавал охватывавшие его эмоции, с которыми он обычно умел справляться».
Келдыш десять дней пролежал у Петровского в Институте хирургии. Его лечили барокамерами, но не помогло. Встал вопрос об операции.
Семья хотела, чтобы это сделали иностранные врачи. Брежнев и Косыгин согласились. Келдыша оперировал знаменитый американский хирург Майкл Дебейки, который позднее консультировал президента Бориса Николаевича Ельцина.
Дебейки прилетел со своей бригадой. Операция продолжалась шесть часов. Хирург удачно провел операцию аортобедренного шунтирования, соединив аорту с бедренной артерией для улучшения нарушенного кровообращения. От денег Майкл Дебейки отказался, сказав, что ученые должны помогать друг другу.
— После операции он в прежнюю форму уже не вернулся, — вспоминал академик Михаил Маров. — Будучи ответственнейшим человеком, он не мог работать вполсилы. Врачи рекомендовали ему после операции несколько месяцев отдыхать. Он вернулся в академию уже через месяц. Трудно найти еще такого человека, столь же преданного делу. И та же высочайшая ответственность привела его к мысли о необходимости уйти.
Келдыш продолжал много работать. Но операция не помогла вернуть утраченное здоровье. Он стал еще более молчаливым, порой мрачным.
В мае 1975 года он обратился с просьбой освободить его от руководства академией, хотя в Политбюро его просили остаться, откровенно говорили: работайте вполсилы, нам нужно ваше имя. Он настоял на своем.
— Конечно, это далось ему крайне тяжело, — рассказывал академик Маров. — Он оставил за собой пост директора Института прикладной математики, который носит его имя и является его детищем. И все равно он не мог перейти от такой колоссальной активности к более пассивной жизни. Мы старались как-то компенсировать это, устраивали различные совещания, встречи. И это было важно для него.
Он жил в подмосковной Жуковке. Когда-то Сталин распорядился построить здесь дачи для создателей ядерного оружия. Потом в академическом поселке появились и другие обитатели. Военные строители воздвигли дом для дочки генерального секретаря Галины Леонидовны Брежневой.
В субботу 24 июля 1978 года, вспоминала Вера Келдыш, его ждали на семейном торжестве по случаю юбилея мужа старшей сестры. Мстислав Всеволодович сказал жене:
— Я себя что-то плохо чувствую. Но ты поезжай, чтобы кто-то был от нашей семьи.
Из гостей она позвонила домой. Никто не снял трубку. Вернулась — окна темные. Он умер в ее отсутствие. В заключении врачи записали — от острого сердечного приступа.
— Он очень любил прокатиться на своей машине по окрестностям, — говорит Маров. — Это был для него отдых. И он любил одиночество, позволявшее поразмышлять. Я считаю происшедшее случайностью. Сердце у него остановилось, когда он собирался покататься. Он был один, и некому было ему помочь.
24 июля 1978 года академику Чазову позвонил дежурный по Четвертому главному управлению при Министерстве здравоохранения и сообщил: «В гараже, на даче, в своей автомашине обнаружен угоревший от выхлопных газов машины с работающим вхолостую мотором Келдыш».
— Все, что гений может сделать в жизни, он сделал, — сказал академик Виктор Садовничий.