«Докладываем Вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности, в итоге 4-летней напряженной работы, Ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено».
30 августа 1949 года под этой секретной запиской поставили подписи двое — член Политбюро ЦК и заместитель главы правительства маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия и академик Игорь Васильевич Курчатов.
Государственный Комитет Обороны СССР — высший орган власти в стране в военные годы — в 1945-м утвердил Курчатова научным руководителем атомного проекта.
Гениальное кадровое решение: Курчатов не только сам прекрасно разбирался в современной физике, но и оказался замечательным организатором. Он внушал уважение, к нему прислушивались и коллеги, и руководители страны. Все его указания исполнялись неукоснительно. Президент Академии наук СССР Анатолий Петрович Александров говорил:
«Слово Сталина решало вообще судьбу проекта.
По одному жесту Берии любой из нас мог уйти в небытие.
Но вершиной пирамиды был именно Курчатов. Это наше счастье, что в нем воплотились тогда и компетентность, и ответственность, и власть».
Как все начиналось?
28 сентября 1942 года ГКО принял совершенно секретное постановление «Об организации работ по урану»: «Возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».
Академии наук СССР предписывалось создать «специальную лабораторию атомного ядра». Ответственным утвердили выдающегося физика питерского академика Абрама Федоровича Иоффе. Но он был уверен, что нужен более молодой человек, и рекомендовал вместо себя Курчатова, которого высоко ценил. 11 февраля 1943 года вышло новое распоряжение ГКО: «Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова».
В характеристике Игоря Васильевича говорилось: «Профессор МГУ, лауреат Сталинской премии. Орденоносец. По специальности — физик-ядерщик. Работает в области исследований радиоактивных явлений. Основная работа по новому виду радиоактивного распада урана и использования его энергии. В области атомной физики Курчатов в настоящее время является ведущим ученым СССР. Обладает большими организаторскими способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат».
12 апреля 1943 года Академия наук СССР приняла секретное решение о создании Лаборатории № 2. Лабораторию возглавил Игорь Курчатов. Еще за два месяца до этого он сам точно не знал, возможна ли атомная бомба. Но ему показали материалы, добытые разведкой, и они произвели на него впечатление. Больше всего опасались, что нацистская Германия создаст бомбу огромной разрушительной силы, что Адольф Гитлер получит в свои руки ядерное оружие.
Уже после войны, отсидев свой срок, нацистский военный преступник и любимец Адольфа Гитлера бывший имперский министр вооружений и военного производства Альберт Шпеер уверенно говорил, что нацистская Германия могла к 1945 году обзавестись несколькими атомными бомбами.
Но при определенных условиях. Шпеер назвал только одно из них: если бы на атомный проект были брошены все силы, которые по воле фюрера ушли на создание ракетного оружия. Немцы каждый день собирали и отправляли в сторону Англии 24 баллистические ракеты «Фау-2» — «оружия возмездия». Каждая несла боевой заряд мощностью в одну тонну. Но авиация союзников в том же, 1944 году обрушивала на территорию Германии ежедневно 35 тысяч бомб. Иначе говоря, самый дорогой проект оказался и самым бессмысленным.
А вот если бы Гитлер получил атомную бомбу, это повлияло бы на ход войны. Что произошло бы с Англией, если бы на Лондон обрушились не крылатые ракеты «Фау-1» и не баллистические ракеты «Фау-2», а носители ядерных боеголовок? И британская столица была бы полностью уничтожена, как это случилось с японскими городами Хиросима и Нагасаки в августе 1945 года?
Но бывший имперский министр Шпеер не назвал главную причину неудачи немецкого атомного проекта.
Сразу же после прихода национальных социалистов к власти физической науке был нанесен тяжелейший удар. Примерно четверть всех немецких физиков, прежде всего ученые-теоретики, начиная с Альберта Эйнштейна, лишились работы, потому что они были евреями или не принимали национал-социализм.
«Существуют евреи не по крови, а по духу. Таких бациллоносителей называют “белыми евреями”. Более всего заметен еврейский дух в области физики. Самый заметный его представитель — Эйнштейн. Еврейский дух выдвинул на передний план догматически провозглашенную, оторванную от действительности теорию относительности». Эта тирада была напечатана в газете «Черный корпус», печатном органе преступной империи СС. Автор статьи — немецкий физик лауреат Нобелевской премии Йоханнес Штарк, который стал поклонником Гитлера еще в 1920-е годы.
Единомышленником и соратником Йоханнеса Штарка стал еще один лауреат Нобелевской премии — Филипп Ленард. Он писал: «Чрезвычайно важно пересмотреть все открытия в физике, сделанные неарийцами. Для этого лучше всего обратиться к открытиям их наиболее видного представителя, чистокровного еврея Альберта Эйнштейна. Его теория относительности должна была изменить физику. Фактически эта теория полностью обанкротилась. Более того, она никогда и не могла быть правильной. Еврейская физика — это извращение основ арийской физики».
Штарк и Ленард сильно ошибались: не прошло и 10 лет, как теория относительности и квантовая механика позволили создать атомную бомбу, которая изменила мир… Но нацисты сами изгнали из страны своих лучших физиков.
Идея атомного оружия заинтересовала генерал-полковника Фридриха Фромма, который среди прочего возглавил Управление вооружений сухопутных сил вермахта. Новое супероружие давало Германии шанс выиграть войну.
В мае 1942 года министр Шпеер, Фридрих Фромм и еще несколько генералов вермахта приехали к физикам на совещание. Перед ними выступили нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг и Отто Ган, который получит Нобелевскую премию осенью 1945 года. Шпеер прямо спросил Гейзенберга, возможно ли создание атомной бомбы. Ученый ответил, что научное решение найдено, но нет технической базы. Пожаловался, что ему не хватает ни денег, ни материалов, из-за призыва в армию лаборантов и техников германская наука теряет свои позиции. Генерал-полковник Фромм согласился демобилизовать несколько сотен научных работников. Министр Шпеер выделил ядерщикам 2 миллиона марок и редкие металлы из имперского резервного фонда, включил строительство первого немецкого циклотрона в список «первостепенных дел государственной важности».
В конце июня 1942 года Шпеер осторожно доложил Адольфу Гитлеру о ходе работ над атомной бомбой. Фюрер пытался понять, что такое управляемая цепная реакция, но не осилил основы ядерной физики даже в самом популярном изложении.
Когда Шпеер в последний раз беседовал с ядерщиками, то задал только один вопрос: когда? Услышав ответ, что на создание ядерного оружия уйдет 3–4 года, приказал прекратить все работы. Шпеер рассудил так: через четыре года война или закончится, или ее исход уже будет очевиден и никакая бомба ничего не изменит.
Летом 1943 года Португалия перестала продавать нацистской Германии вольфрам. Это поставило под угрозу производство боеприпасов, и министр Шпеер приказал пустить в ход урановое сырье. На военные заводы отправили 1200 тонн урана. На идее создания атомного оружия был поставлен крест.
Немецкие спецслужбы — ни абвер (военная разведка и контрразведка) адмирала Вильгельма Канариса, ни VI управление (политическая разведка) Главного управления имперской безопасности бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга — даже не подозревали о «Манхэттенском проекте» — так назывались масштабные работы по разработке ядерного оружия на территории Соединенных Штатов.
Некоторые историки полагают, что, если бы Шпеер знал о «Манхэттенском проекте», он бы перевернул небо и землю, чтобы догнать американцев. Крупнейший немецкий физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер скажет много позже:
— Нам и в голову не приходило, что Америка в разгар войны сможет пойти на такие расходы. Поэтому сообщение о Хиросиме потрясло нас до глубины души.
Но нацистская Германия с 1939 года непрерывно воевала, все средства уходили на первоочередные нужды армии. Американцы израсходовали на создание атомной бомбы 2 миллиарда долларов, нацистская Германия — 8 миллионов марок, одну тысячную американских средств.
Некоторые историки считают, что Гейзенберг сознательно мешал реализации немецкого атомного проекта: не хотел делать бомбу для Гитлера. В реальности когда первая бомба упала на Хиросиму, Гейзенберг просто не поверил. Он даже не мог представить себе, что кому-то это удалось!
Не зная этого, Управление стратегических служб, американская разведка военных лет, планировало покушение на Гейзенберга, чтобы вывести его из игры. В декабре 1944 года небольшая группа преподавателей и аспирантов собралась в Цюрихе, чтобы послушать лекцию Вернера Гейзенберга о матричной теории. Среди его слушателей был один человек, который пришел на лекцию с пистолетом и ампулой цианистого калия. Он выдавал себя за студента-швейцарца. В реальности Моррис Берг[9] был американцем и выполнял задание Управления стратегических служб: проанализировать выступление Гейзенберга и определить, насколько далеко продвинулись немцы в атомных делах. Если бы Берг пришел к выводу, что Гейзенберг на верном пути, он должен был застрелить немецкого физика, а в случае поимки швейцарской полицией принять ампулу с цианистым калием. Выслушав Гейзенберга, Берг не полез за пистолетом…
А за пределами Германии не сомневались, что первая атомная бомба появится именно здесь. Больше других в это верили Альберт Эйнштейн и другие физики, изгнанные из Германии. Они торопили американского президента Франклина Делано Рузвельта и британского премьер-министра Уинстона Черчилля, потому что все еще считали немецкую физику самой передовой. Они не понимали, что немецкая физика покинула Германию вместе с ними.
Игорь Васильевич Курчатов родился в 1903 году на Южном Урале. Отец — землемер, мать — учительница. Накануне Первой мировой переселились в Крым. Он окончил ремесленную школу, подрабатывал слесарем на заводе. Мечтал стать кораблестроителем и поступил в Питере в Политехнический институт.
Один общий знакомый рассказал о способном молодом человеке, и в 1925-м Курчатов получил от Абрама Иоффе, будущего вице-президента Академии наук СССР, приглашение на работу в Физико-технический институт. Жили трудно. Будущий президент Академии наук Анатолий Александров вспоминал, что они ночевали вдевятером в одной холодной комнате и, засыпая, укрывались с головой одеялом, чтобы их не покусали крысы.
Игорь Курчатов стал первым заведующим отделом ядерной физики в институте. Ученую степень доктора физико-математических наук ему присудили без защиты диссертации. Академик Абрам Иоффе писал в 1934 году: «Курчатов — один из талантливейших молодых физиков Советского Союза. За 10 лет своей научной деятельности он напечатал 40 научных исследований, громадное большинство которых уже создали большую литературу в Германии, Швейцарии, Франции и Америке. Область, где за один год Курчатов с сотрудниками дал более 10 работ, установил большое количество новых, принципиально важных фактов и закономерностей, — это область ядерных реакций».
На следующий год вышла его книга под впечатляющим названием — «Расщепление атомного ядра».
Его верный соратник академик Юлий Борисович Харитон вспоминал: «Игорь Васильевич — очень красивый, темпераментный, живой — сразу завоевал всеобщую любовь и внимание. Очень скоро стало видно, насколько это яркое явление в нашей науке. В результате его работы и работ других физиков, в основном в Физико-техническом и Радиевом институтах, советская ядерная физика начала быстро развиваться».
В ноябре 1938 года президиум Академии наук принял постановление «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра». Председателем постоянной комиссии по атомному ядру стал будущий президент академии Сергей Иванович Вавилов, в нее вошли и Иоффе, и Курчатов. Правительство разрешило Академии наук выделить необходимые средства для исследований.
В июле 1940 года академик Владимир Иванович Вернадский записал в дневнике: «В Президиуме вчера прошел вопрос об уране. Огромное большинство не понимает исторического значения момента. Надо записку в Правительство».
«Началась война, — вспоминал Юлий Харитон. — Игорь Васильевич на переднем крае военной науки. Работы по размагничиванию кораблей, которые он вел вместе с Анатолием Петровичем Александровым, были настоящей боевой работой».
Курчатов и Александров занялись задачей первоочередной важности — размагничиванием боевых кораблей. Созданную ими систему установили на сотнях кораблей, и она обеспечила защиту от немецких магнитных мин.
А в конце 1941 года Курчатов заболел сыпным тифом. Течение болезни было тяжелым. Вот тогда он отпустил бороду. И если раньше в своем кругу его именовали «князь Игорь», то теперь — «Борода».
11 февраля 1943 года ГКО принял постановление «О мерах по успешному развитию работ по урану». В правительстве атомные дела поручили Михаилу Георгиевичу Первухину, которому прочили большую карьеру[10].
Курчатов, который стал академиком, просил Первухина поручить разведке ответить на те или иные вопросы, связанные с американской ядерной программой. 7 марта 1943 года он поблагодарил Первухина: «Получение данного материала имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки. Теперь мы имеем важные ориентиры для последующего научного исследования, они дают возможность нам миновать многие, весьма трудоемкие фазы разработки урановой проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения».
Теперь Курчатов обратился за помощью к Берии: «За границей создана невиданная по масштабу в истории мировой науки концентрация научных и инженерно-технических сил, уже добившихся ценнейших результатов. У нас же, несмотря на большой сдвиг в развитии работ по урану в 1943–1944 году, положение дел остается совершенно неудовлетворительным».
После Хиросимы и Нагасаки, 20 августа 1945 года, Сталин подписал секретное распоряжение ГКО, которое означало мобилизацию всех ресурсов на создание атомной бомбы. Был образован Специальный комитет при ГКО, на который возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». Ответственным Сталин назначил Берию, у которого был организаторский дар особого рода.
С приходом Берии к руководству атомным проектом дело приобрело размах.
Почему атомный проект Сталин доверил именно Берии? В войну вождь оценил его организаторские способности.
В трудные дни 1941-го именно Берия с его быстрым умом предложил образовать чрезвычайный орган управления — Государственный Комитет Обороны и передать ему все права ЦК партии, правительства и Верховного совета. Единый центр власти будет управлять и армией, и промышленностью, и всей жизнью страны. Сталин сделал Берию председателем Оперативного бюро ГКО. 30 сентября 1943 года присвоил ему звание Героя Социалистического Труда — за особые заслуги в области усиления производства вооружений и боеприпасов в трудных условиях военного времени. В мае 1944 года Сталин назначил Лаврентия Павловича своим заместителем в ГКО.
В марте 1946 года на Пленуме ЦК Берию утвердили членом Политбюро, что закрепило его позиции одного из главных руководителей страны. Тогда же Сталин распорядился переименовать наркомов в министров:
— Народный комиссар или вообще комиссар — отражает период неустоявшегося строя, период Гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Уместно перейти от названия — «народный комиссар» к названию — «министр». Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог его знает, кто выше (в зале смех). Кругом комиссары, а тут — министр, народ поймет.
Сталин образовал Бюро Совета министров, которое и решало все значимые вопросы. Председателем бюро назначил Берию. Лаврентий Павлович стал второй по значимости фигурой в стране. Он обрел власть и влияние, которые изменили его положение внутри партийно-государственного аппарата. В принципе все наркоматы и ведомства обязаны были отчитываться перед партаппаратом и на все просить согласия. Но самоуверенный Берия запросто отдавал распоряжения и партийным чиновникам.
Лаврентий Павлович был мастер не только нажимать, торопить и подстегивать людей. Он смог снабдить ученых всем необходимым, достать требуемое из-под земли. Многолетний министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский говорил: «Берия не разбирался в научных и инженерных проблемах, поэтому к мнению специалистов всегда прислушивался. В организации и выполнении задач, в мобилизации людей и ресурсов он, пользуясь огромной властью, помогал проводить решения в жизнь». Юлий Харитон писал: «Берия быстро придал всем работам по проекту необходимый размах и динамизм».
Одного из атомщиков служба безопасности решила удалить с объекта под предлогом неблагонадежности. Академик Харитон позвонил Берии и сказал, что этот сотрудник делает много полезного для работы. Берия спросил: «Он вам очень нужен?». Получив утвердительный ответ и сказав: «Ну ладно», Берия повесил трубку. Все, вопрос решен. Атомщик продолжил свою работу.
25 января 1946 года Сталин пригласил к себе академика Курчатова. Присутствовали Молотов и Берия. Курчатов записал слова вождя. Сталин выговаривал Курчатову: почему скромничаете? почему мало требуете для максимального ускорения работ? Игорь Васильевич отвечал:
— Сколько разрушено, сколько людей погибло. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает…
Сталин был недоволен:
— Просите все, что угодно. Отказа не будет. Работы надо вести широко, с русским размахом. Вам будет оказана самая широкая всемерная помощь. Не надо искать более дешевых путей.
Вождь спросил, что еще необходимо, чтобы ускорить работу. И кого из ученых следовало бы привлечь к работе. Сталин обещал позаботиться о благосостоянии тех, кто займется этим проектом.
— Наши ученые очень скромны, и они иногда не замечают, что живут плохо. Наше государство сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы эти люди жили на славу, чтобы была дача и человек мог отдохнуть, чтобы была машина.
Атомщикам действительно дали все, что им было нужно.
Вечером 25 декабря 1946 года в реакторе, построенном в Лаборатории № 2 под руководством академика Курчатова, началась цепная ядерная реакция. Значит, можно получить плутоний, необходимый для ядерного заряда!
Игорь Васильевич велел всем уйти. Он остался вместе с группой в пять человек. После того как успех стал очевиден, Курчатов произнес:
— Атомная энергия теперь подчинена воле советского человека.
Через несколько дней привезли Берию — показать, что реактор работает. Курчатов поднял кадмиевый стержень, и началась цепная реакция. Регистрирующие радиацию приборы завыли.
Лаврентий Павлович разочарованно спросил:
— И это все? А можно подойти к реактору посмотреть?
Курчатов объяснил, что это опасно для здоровья.
Сначала идея обсуждалась учеными под председательством Курчатова. Если идея принималась, Курчатов писал проект постановления и отправлял его Берии. Бумага рассматривалась на заседании Спецкомитета и в случае одобрения поступала на подпись к Сталину.
Первый промышленный реактор для получения оружейного плутония спроектировал директор Института химического машиностроения Николай Антонович Доллежаль, который станет дважды Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и пяти Государственных премий.
Строили промышленный реактор на Урале в красивом месте в 80 километрах от Челябинска. Рядом были озера, необходимые для охлаждения реактора, железная дорога и линии электропередачи. До революции здесь находился Кыштымский медеплавильный завод, им управляла американская фирма, ее директором был будущий президент Соединенных Штатов Герберт Гувер. Он вспоминал: «Русские инженеры были очень способными специалистами-техниками. Между русскими и американцами возникла непринужденная атмосфера товарищества». Теперь российские инженеры строили реактор, чтобы дать отпор американцам.
Руководил строительством комбината № 817 (ныне комбинат «Маяк») генерал-майор инженерно-технической службы Яков Давыдович Рапопорт. Директор комбината «Маяк» Борис Васильевич Брохович вспоминал: «На площадке Челябинск-40 он был безвыездно во время пуска и освоения двух первых реакторов, изготовления первых плутониевых зарядов. И при всех важных событиях Курчатов лично следил за решением многочисленных проблем. Персонал реактора беспокоил Курчатова и ночью. Иногда, зная, что он только поехал поспать, жалели его. Он не сердился, когда беспокоили, а если не звонили — сердился, делал выговоры, говоря: “Когда мне по ночам звонит сменный персонал, я крепче сплю”.
Игорь Васильевич Курчатов провел там чуть ли не целый год. Когда началась сборка реактора, Курчатов сказал:
— Здесь, дорогие мои друзья, наша сила, наша мирная жизнь на долгие-долгие годы. Мы с вами закладываем промышленность не на год, не на два… На века. «Здесь будет город заложен назло надменному соседу». Надменных соседей еще хватает, к сожалению. Вот им назло и будет заложен!
Академик Юлий Харитон рассказывал:
«Замечательной особенностью его работы было глубокое проникновение во все разделы проблемы. Хотя наша работа не была непосредственно связана со строительством ядерных реакторов, Игорь Васильевич несколько раз вытаскивал меня на эти работы.
Он считал, что на “стыковых” местах могут произойти недоразумения, неясности и надо, чтобы “стыки” были надежными. Должно было быть и было полное взаимное понимание различных отделов огромной работы, которой он с блеском руководил.
Стиль Игоря Васильевича был отчетливо виден в работах над ядерными реакторами. Эта работа всегда велась под неусыпным наблюдением. Буквально каждый уголок сложного переплетения труб и проводов, из которых состоит реактор, самым тщательным образом просматривался. Это требовало колоссального напряжения, зато трудный пусковой период прошел хорошо и гладко».
В июле 1948 года реактор начал работать, производя плутоний.
Рядом построили химико-металлургический завод, где плутоний очищали и превращали в начинку для бомб. В июне 1949 года было накоплено достаточное количество плутония для первой бомбы.
На сессии Генеральной Ассамблеи ООН в октябре 1946 года министр иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов заявил:
— Науку и ее носителей — ученых — не запрешь в ящик и не посадишь под замок на ключ. Нельзя забывать, что на атомные бомбы одной стороны могут найтись атомные бомбы и еще кое-что у другой стороны; и тогда окончательный крах всех сегодняшних расчетов некоторых самодовольных, но недалеких людей станет более чем очевидным.
Речь произвела впечатление. По словам самого Молотова, Сталин потом ему сказал:
— Ну, ты силен.
Первый атомный взрыв стал событием.
Готовились к испытанию долго. На реке Иртыш в 140 километрах от Семипалатинска построили целый городок. Соорудили башню высотой в 30 метров, рядом — мастерскую для окончательной сборки бомбы. Чтобы определить эффективность и поражающие свойства бомбы, построили дома, мосты, туннели, водокачку, пригнали железнодорожные вагоны, танки и орудия, в загонах разместили животных.
Взрывное устройство собирали вручную. Работы завершили в два часа ночи. Взрывное устройство на тележке закатили в лифт и подняли наверх. Детонаторы вставили в отверстия, сделанные в стенках бомбы. Потом все покинули башню. С нее сняли охрану. Командный пункт находился в 10 километрах от башни. Здесь установили телефоны для прямой связи с Москвой. Испытание решили провести 29 августа 1949 года в 6 утра.
Берия переживал, как и все остальные. Когда бомба взорвалась, Лаврентий Павлович, возглавлявший государственную комиссию, совершенно счастливый, расцеловал Курчатова и Харитона. Когда радостный Берия, надеясь услышать слова благодарности, позвонил в Москву, чтобы доложить об успехе, Сталин сонным голосом ответил:
— Я уже знаю.
И повесил трубку. Лаврентий Павлович долго потом выяснял: кто же первым дозвонился до вождя?
Сталин подписал секретное постановление правительства о награждении создателей атомной бомбы: ордена, Сталинские премии, денежные премии, дачи в Жуковке (Курчатову — в Крыму). Академикам Курчатову и Харитону подарили легковые машины ЗИС-110, другим достались «Победы».
Постановлением ЦК и Совета министров «за организацию дела производства атомной энергии и успешное проведение испытания атомного оружия» Берии выражалась благодарность. Он получил орден Ленина и Сталинскую премию 1-й степени. Некоторые называют Лаврентия Павловича «отцом советской атомной бомбы».
Когда было взорвано первое советское ядерное устройство, многое в мире изменилось. Только что Соединенные Штаты чувствовали себя надежно за атомным щитом. С появлением советского ядерного оружия баланс сил изменился. Председатель Сенатского комитета по международным отношениям Артур Ванденберг признал:
— Теперь мы живем в другом мире.
Для создания ядерного арсенала требовалось развернуть целую отрасль промышленности — атомную. Разработать и освоить необходимые технологии и аппаратуру. Обучить кадры. Это далось не быстро и не просто. Но академик Курчатов так много сделал для страны, что стал непререкаемым авторитетом. Один из физиков вспоминал:
«Я не знаю, как Курчатов добился такого влияния и как сохранял его, но то, что это влияние сохранялось при всех властителях — и при Сталине, и при Хрущеве, — несомненно.
Я находился в кабинете у Курчатова, и ему по какому-то делу понадобилось позвонить Косыгину. Косыгин еще не был председателем Совмина, но уже являлся очень важной фигурой в правительстве.
Игорь Васильевич набрал номер (по “вертушке” — прямому правительственному телефону) и сказал:
“Алексей Николаевич, это Курчатов. Нам нужно, чтобы было сделано то-то и то-то. И это должно быть сделано к такому-то сроку. Я прошу вас принять меры, чтобы это было выполнено”.
И как я понял, ответ: “Будет сделано, Игорь Васильевич”».
Академика Якова Зельдовича как-то спросили, действительно ли Курчатов был таким внушительным. Зельдович ответил:
— Он сразу говорил генералам «ты».
Министр здравоохранения Борис Васильевич Петровский вспоминал, что глаза у него были внимательными, острыми и как бы всевидящими. Петровский подумал, что работать с ним дело не простое…
Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Сталинских премий академик Георгий Николаевич Флеров, который участвовал в создании первой атомной бомбы, писал: «Вряд ли мог быть найден другой, лучший руководитель столь грандиозной и ответственной задачи. Он никогда не перекладывал ответственность за решение ключевых этапов атомного проекта на других, оставлял задачу только в том случае, когда трудности были уже позади, и переключался на вновь возникавшие проблемы, где нельзя было обойтись без его участия».
Борис Брохович, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий, рассказывал: «В присутствии Курчатова, как правило, не ругались матом. Даже такой виртуоз, как Славский, сдерживался и не кричал, не разносил подчиненных. Крикливые споры стихали, и все приходило в более мирное русло. Он был человеком, присутствие которого облагораживало окружающих. И мы выполняли все, что только можно было сделать физически».
Министр среднего машиностроения Ефим Славский говорил о Курчатове: «Игорь Васильевич был изумительный человек, причем такой изумительный, какого редко встретишь! Я любил его как человека…»
Борис Григорьевич Ерозолимский, участник советской атомной программы, писал:
«Годы, проведенные в лаборатории Курчатова, — счастливейшие в моей жизни, благодаря особой атмосфере всеобщей одержимости и преданности делу.
Особый колорит нашей тогдашней жизни придавала секретность, которой была окутана вся деятельность Лаборатории № 2.
Существовал особый список слов, которые вообще нельзя было употреблять всуе и тем более использовать в печатных материалах. Их заменяли некими кодовыми словами. Например, вместо “атом” следовало писать “субстанция”, “ядро” — это “центр субстанции”, “нейтроны” — “нулевые точки”…
Хорошо помню, как ругался Игорь Васильевич, читавший при мне мою рукопись, продираясь сквозь всю эту абракадабру».
Академик Анатолий Александров вспоминал:
«Интересы дела он ставил выше человеческих отношений. В то же время он ясно представлял себе человеческие качества тех, с кем работал, их стремления и интересы и умел одновременно с пользой для дела создать обстановку личной удовлетворенности. Эти качества руководителя и организатора у Курчатова были совершенно поразительные.
Они сочетались с постоянной приподнятостью, веселостью, заразительной целеустремленностью. Работа с ним была всегда сопряжена со смехом и шутками, розыгрышами».
Игорь Васильевич Курчатов ушел из жизни очень рано — 7 февраля 1960 года. Он приехал в санаторий — проведать своего заместителя по атомному проекту Ю. Б. Харитона. Гуляли, говорили. Сели на скамейку, и вдруг Курчатов замолчал. Навсегда. Тромб оторвался.
Огромная потеря для страны.
Трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и четырех Сталинских премий, научного руководителя Министерства среднего машиностроения СССР академика Игоря Васильевича Курчатова похоронили у Кремлевской стены.
Член-корреспондент Академии наук Борис Лазаревич Иоффе, тоже отдавший жизнь атомному проекту, с грустью писал: «Есть известное высказывание: “Нет великого человека без великого события”. Верно и то, что, когда великое событие, породившее великого человека, кончается, великий человек уходит, и, как правило, уходит физически. Мне кажется, то же произошло и с Курчатовым: когда к 1960 году грандиозная задача создания атомного оружия была решена, для него уже не оставалось места, и он ушел».