Банджо вовсю наслаждался Канавной вольницей, и, сделавшись его приятелем, Рэй получил возможность приобщиться подлинных глубин Большой Канавы, не ограничиваясь одним лишь собственным закутком. Банджо обладал привилегией свободного прохода по Жопному проулку, и теперь Рэй тоже мог ходить там без опаски: Банджо был хоть шапочно, да знаком с обитателями всех тамошних лачуг.

Как-то утром Банджо и Рэй засели в одном небольшом кафе с шашками и бутылкой вина. Зашла какая-то здешняя прикормленная девка – с такой беззаботной веселостью, что сразу являлось подозрение, не начнется ли сейчас какое-нибудь безобразие. Она попросила Рэя купить ей выпить и кликнула хозяина, бывшего в ту минуту в кухне. Рэй согласился, и она заказала зеленый абсент. Выпив, она облокотилась на стул Рэя и попробовала приласкаться к нему. При ее прикосновении у Рэя появилось невыносимое чувство, будто омерзительный белый червь, извиваясь, ползет у него по позвоночнику. Ощущение это мешалось с запахом абсента в ее дыхании. Он не выносил тошнотворной сладковато-чесночной абсентной вони. Существо, нависшее над ним, представилось ему какой-то похабной птицей, розовоголовым белым сарычем, какие водятся на карибских берегах и точно так же воняют, словно бы абсентом и чесноком. Рэй резко отстранился от существа, и то неуклюже навалилось на спинку стула.

– Я куплю тебе выпить, только не хочу, чтоб ты меня трогала.

– Merde alors![31] Это почему еще? Я не прокаженная.

– Я этого и не говорил. Может, я сам прокаженный. Всё равно, баста. Говорить тут больше не о чем.

– Да ладно, дружище, чего ты ополчился на эту шкуру? – вмешался Банджо.

– Береженого Бог бережет. У тебя, Банджо, своя Канава, а у меня своя.

Банджо рассмеялся.

– Твоя правда, друг. По одежке их и встречай – без нежностей. Говори без нежностей, обращайся без нежностей и вообще всё делай без нежностей. Ибо на пути ко дну нежностей они не дождутся, и ничего тут не поделаешь.

– Я вообще ничего не имею против грубости, – откликнулся Рэй. – Мне грубость нравится. Уж лучше она, чем сладенькое лицемерие всех этих напыщенных гостиных. Что меня здесь угнетает – так вот эта вся склизкость, крысиность эта. Единственное, что здесь имеется грубого и настоящего, – это моряки и сенегальцы.

– Мы просто больше и не видели ничего.

– Как знать.

– Это потому, что ты жмот. Ты понял или нет, что та темненькая алжирская милашка тебя чуть не проглотила?

– Понял, но я ее испугался.

– С чего вдруг?

– Из-за ее рта. Целуй не хочу – прямо какой-то заводской станок! Она бы меня просто сожрала, как тигр. А я вот цел. Она вообразила, что я могу ее себе позволить, потому что я одет прилично и сам не замурзанный. А раз не могу, так и хрен мне. Она не похожа на Латну.

– Как там Латна, ничего? – небрежно поинтересовался Банджо.

– Ничего, конечно. На нее одну тут только и можно смотреть, – сказал Рэй.

– Вона как, ты тоже в нее влюбился, – усмехнулся Банджо.

Пора было ужинать. Они пошли в китайский ресторан на Рю Торт – проесть каждый свои четыре франка.

После ужина ребята собрались в кафе, которое называли «местом Банджо». Здесь были Денгель, Лопух, Талуфа, Белочка, Имбирёк, и Латна, и рядом с нею ужасно потешный Мальти – он дурачился, вертелся как волчок, ухмылялся, словно негритенок-переросток, поглощенный любовной игрой.

Вошли Рэй и Банджо, и последний, наслаждаясь этим зрелищем, громко причмокнул и заусмехался до того заразительно, что вся пляжная компания, глядя на него, усмехнулась точно так же. Мальти это немного смутило, и Банджо подбодрил его:

– Давай-давай, приятель. Куй железо, пока горячо!

В минутной досаде Латна отвернулась, выгнув спину, точно маленькая темная кошка, и прижалась к Мальти. Да, уязвленная, она решила, пока суд да дело, пустить щегольские пижамы на облагороживание Мальтиных конечностей, но радоваться Мальти было нечему – когда Банджо сменил-таки гнев на милость, она подумала: до чего же ношеные вещи лучше новых, не сравнить, – и поняла, что Мальти никогда не затмит в ее глазах своенравного Банджо.

Банджо и его крепко выпивающие друзья полюбились хозяйке кафе, и она бесплатно уступила им под оркестр уютный закуток в задней части заведения. Талуфа научил их лихой западноафриканской песне; мелодия у нее была еще зажигательней, чем «Встряхни эту штуку».

Такой был припев, а все куплеты повторяли, с незначительными вариациями, самый первый. Голос у Талуфы был чувственный, переливчатый; что-то в нем было от того звука, с каким плещется о берег вода. Он бренчал на гитаре и пел:

Вся песня – и слова, и мотив, и ритм, и тембр, – всё в ней будто бы вытягивалось из одного-единственного слова: постой! Когда Талуфа выпевал это «постой», глаза его расширялись, белки становились ярче, от чего еще явственнее была пленительная, сладострастная грубость его черт; в песне, рвущейся с губ, слышалась ласкающая, непререкаемая мольба, и голос похож был на красивую гарцующую кобылку на пастбище, которую приучает к седлу наездник. Постой!

– Ничего особенного, – сказал Лопух. – Слов считай что нет, а мелодия – три аккорда, повторяй один такт, как попугай, и всего делов.

– Да ведь это великолепно, болван! – воскликнул Рэй. – В ней больше правды, чем в целом мюзик-холле, под завязку набитом американскими песенками. Слова – просто прелесть.

– Да не дуй ты в свою флейту со всей дури, малыш, – сказал Банджо Лопуху. – Ты глушишь банджо.

– Не могу я не дуть. Флейта есть флейта. Она всегда возвышается над всем остальным.

– Послушай меня, Банджо, – сказал Рэй. – Пускай Лопух сыграет соло на флейте, а вы все вместе подхватите в припеве. Припев – это самое важное.

– Д’ло г’ришь, – согласился Мальти, который налегал на крошечный жестяной рожок и, при своем великанском росте и сложении, выглядел при этом презабавно.

И Лопух сыграл соло. А когда Банджо, Талуфа и Мальти подхватили припев, Белочка вместе с Денгелем повели всех танцевать. Белочка – жилистый и длиннорукий. Денгель – жилистый, длиннорукий и длинноногий. Пару они составляли сногсшибательную, особенно когда Денгель вдруг повернулся к Белочке спиной и пошел по всей комнате с эдаким птичьим подскоком, кивая, прижимая руки к бокам и стиснув кулаки, точно изготовившись к бою. Белочка и остальные парни повторяли за ним, образуя какой-то невиданный хоровод, в котором все делали одно и то же простое движение и стучали по полу каблуками, – и сколько же во всём этом было дерзости, бойкости!

Это, пожалуй, было почти то самое, что Банджо, сам того не сознавая, подразумевал под эстетическим воплощением своей идеи об оркестре. Если бы можно было взять и переправить на какую-нибудь из столичных сцен его самого и его друзей, тех, что играли, и тех, что плясали, – прямо такими, какими были они в эту минуту, – то успех их мог бы превзойти даже самые смелые его мечты.

Пятеро мужчин за барной стойкой покончили со своими напитками и перешли за стол к пляжной компании. На них были баскские береты. Они аплодировали музыкантам. Один из них был толстяк, его словно бы опоясывал спасательный круг – но то была плоть из мускулов и крови, а не рыхлая мякоть водянистого плода. Он купил музыкантам выпить и попросил Банджо играть еще. Стаканы звякнули. Лопух встряхнул флейту, отер мундштук и вновь заиграл.

Гуськом вошли девицы из лачуг с Рэевой любительницей абсента во главе. Они растащили парней и пустились с ними в пляс в обычной своей шумливой, неестественной манере. Но как только музыка умолкла, отвернулись к вновь вошедшим. Как чайки неотступно следуют за кораблем, точно так же и девицы не отставали ни на шаг от пляжной компании, если тем подворачивалось какое-нибудь выгодное дельце. Здесь, в Канаве, соперничество между мужским сообществом и женским было весьма напряженным. Девицы были не прочь поразвлечься с пляжными ребятами, если те собирали выгодных клиентов, на которых девицы могли наложить лапы; когда же пляжные ребята, будучи не при деньгах и вообще никакой выгоды девицам не суля, пытались, с обычным мужским тщеславием, к ним «подкатить», то с безжалостной неизбежностью натыкались на исполненное брезгливости – особенно если где-то впереди и вправду маячил шанс заполучить добычу пожирнее – плечо какого-нибудь белого, крайне недовольного тем, что рядом ошивается черный бездельник с пляжа и завидует его утехам.

Девицы выпросили у белых моряков напитки – достаточное количество, чтобы разогреть их перед оказанием услуг куда более существенных. Но моряки на этот раз ограничились вином и пением. Впрочем, одного из них, средненького, чернявого и тонколицего, по-быстрому, умело обработали, поуговаривали как следует и увели. Оставшиеся товарищи заказали еще вина для Банджо и его парней. Девушки, все, кроме одной, демонстративно отвернулись и ушли, презрительно встряхиваясь. Осталась же любительница абсента. С жадностью допив вино, Лопух снова с нежностью погладил флейту.

Музыка была так хороша, что круглого моряка она словно бы подтолкнула поближе к музыкантам. А когда сделали перерыв, моряк фамильярно обнял Лопуха за плечи. Банджо скроил забавную гримаску и похабно протянул:

– Ого, какие телячьи нежности!

– Собачьи нежности, – хихикнул Лопух и запел что-то душещипательное:

– Ладно, ладно, берись уже за флейту, – прикрикнул Банджо, куражась.

– Как насчет «Вест-индского блюза»? – предложил Лопух.

– А может, сыграете «Встряхни эту штуку»? – сказал Денгель.

– Еще раз «Каролину», – решил Банджо. – Мы отыграем весь номер от начала и до конца, а Рэй скажет нам, каково оно получается. Идет, дружище?

Лопух взялся за флейту, а толстый моряк сел, приставив к губе указательный палец. Сутенер любительницы абсента, запаршивленный коротышка в синей робе с безжизненным стеклянным взглядом, заглянул в бистро и поманил ее пальцем. Она подошла ко входу, он вручил ей что-то и испарился. Это была морковка, кое-как почищенная здоровенная морковка, выращенная крестьянами на плодородной почве Прованса.

Девушка вернулась и сунула морковку прямо под нос круглому матросу. Тот побагровел, заорал: «Шлюха!» – и ударил девушку по лицу, а когда она упала, то и пнул. Девица вскрикнула.

Уже собиралась толпа; хозяйка метнулась к дверям и заперла их. Минуту спустя девица поднялась, и хозяйкин подручный, рабочий из доков, заглянувший вечером в бистро, выпустил ее наружу и снова задвинул щеколду. Толпа рассосалась.

Моряк, который влепил девушке пощечину, предложил пляжной компании еще вина.

– Вот такая она жизнь, приятель, без нежностей, – сказал Банджо Рэю. – Так что не миндальничай с ними, не то они тебя сами с потрохами сожрут.

– Да я бы ее до смерти задушил вот этими самыми черными руками, – откликнулся Рэй.

Чернявый матрос, которого утащили в бордель, вернулся со своей шлюхой и заказал ей ликеру – куантро. Воссоединившись, вскорости пятеро моряков удалились. Всего несколько шагов прошли они по переулку, когда рявкнули два выстрела, и пляжные ребята бросились к дверям. Толстяк бежал назад.

– Они убили моего товарища! Убили моего товарища! – кричал он.

С набережной примчались на велосипедах двое полицейских. Быстро наросла заново всё та же толпа, обитатели окрестных мрачных развалюх и темных бистро, но не нашлось среди них свидетеля, который видел бы убийцу или откуда стреляли. Четверо моряков стояли над лежащим ничком товарищем – чернявым, купившим девушке куантро. Пули, предназначавшиеся толстяку, убили его наповал.