На Бомжатнике безмятежно развалился какой-то юнец с флейтой в руках, и на лице его играла блаженная усмешка. Банджо с Рэем проходили мимо, и, увидав его, Банджо сказал:

– Этот из наших, по всему видать.

– Думаешь? – откликнулся Рэй.

– Да зуб даю. Ты только глянь, в какой он позе. Родом из Южной Каролины – так же верно, как то, что кукурузная лепешка родом из страны Дяди Сэма. Сам смотри, как я его разбужу. Здорово, земляк!

– Здорово!

Все трое сошлись вместе.

– Только приехал? Вид у тебя такой праздничный, как будто тебя Боженька в лоб поцеловал.

– Ну если и поцеловал, то как-то без большой охоты, – откликнулся парень с флейтой. – Я только что избавился от всего, что у меня было. – И он вывернул карманы брюк.

– Ты хочешь сказать, тебя избавили, – рассмеялся Банджо.

Флейтист поведал им свою историю. У него были превосходные белые зубы и красные десны, и с чувством удовлетворения выставляя всё это напоказ, он рассказал про «свою старуху» и «свою» Канаву с той же сердечностью, с какой делали это до него многие и многие цветные парни. Начал он с того, как уволился со «старухи» после ссоры с одним офицером. «Старуха» была вроде той, что доставила в Марсель Банджо, – редкой породы, одна из тех слоняющихся по всему свету американских тихоходок, что время от времени показываются в марсельском порту. Экипаж был сплошь негритянский, флейтист был среди них единственный «светлячок». Был там один депортированный вестафриканец по имени Талуфа; покинуть корабль ему следовало в каком-нибудь европейском порту, и он выбрал марсельский как самый вольнолюбивый.

Флейтист и Талуфа стали большими друзьями. На судне они были самыми примечательными персонажами. Талуфа был родом из колонии в Британской Западной Африке, там посещал миссионерскую школу и человеком был умным. Флейтист же родился в Хлопковом поясе, но, еще когда он был маленьким, семья его переехала в Нью-Джерси. Там он ходил в школу и окончил ее с дипломом о среднем образовании. Из Штатов он выехал впервые. Раньше он плавал только вдоль побережья, из Нью-Йорка в Новую Англию и из Нью-Йорка на Юг.

В школе он немного учился по-французски. От бывалых моряков флейтист наслушался о чудесах Марселя, и юношу захватила идея добраться до него. Ему хотелось на славу повеселиться в городе, но стоянка у них была всего три дня. Он работал в столовой для старшего состава и исхитрился получить нагоняй от одного из офицеров.

– Я послал его подальше, – рассказывал флейтист. – Он обозвал меня гребаным вонючим ниггером, и я говорю – раз тебе так тошно, вон дверь, она не заперта.

После этой выходки капитан потащил флейтиста в американское консульство, но там ему не позволили его рассчитать.

– Консулу вообще не сдалось, чтобы по этой милейшей всемирной помойке шаталось всякое морячьё, – блаженно хохотнул Банджо.

– Вот уж нисколечко, – согласился флейтист. – Капитану он сказал, чтоб вел меня обратно на корабль, а мне – мол, чтоб пикнуть не смел. Я говорю, лучше бы мне дали расчет. А он мне: «Нетушки, мой мальчик, не на твоем веку. Поедешь домой к своим б’татам и дын’м, сэр. Вот черт! А хорошо бы сейчас домой, дыньки пожевать – сам не отказался бы». Он нарочно так говорил, проглатывая звуки, – издевался надо мной.

Флейтист с капитаном вернулись на корабль, и флейтиста перераспределили в столовую команды. Но он даже первое поручение не успел получить – уже сцепился с машинистом из котельной.

– С меня хватит этой грязной старухи, я увольняюсь! – вскричал флейтист, и капитан с превеликим удовольствием наблюдал за тем, как он с чемоданом наперевес спускается по трапу. Талуфа еще оставался на борту, его должны были рассчитать завтра. У флейтиста было десять долларов, и он сменял их на франки. Он снял комнату в Жольет и оттуда направился прямо в Канаву.

Завороженный, флейтист слонялся по дивному марсельскому рыбному рынку. Красные рыбины и голубые, серебристые, золотистые, изумрудные, топазовые, черно-коричневые, серо-стальные, полосатые, чешуистые, толстобрюхие рыбины, а еще дворняги и бродячие коты, что рычат и шипят друг на друга над выпущенными рыбьими потрохами. Большой рыбный город Марсель – со здешнего центрального рынка на маленькие развалы, в мастерские и кафе расползались склизкие, чешуйчатые, хладнотелые твари – для перепродажи, для готовки и бог знает для чего еще.

Свежий улов из бухты и рыба, доставленная из соседних портов. Рыбаки, притопывающие в своих высоких сапогах. Торговки рыбой, телеса которых заполняют всё пространство за прилавками. И рыбачки – в ярких платьях, плотных розоватых гетрах и деревянных башмаках, очаровательно беззаботные, щебечущие напропалую, две – несут корзинку, полногрудые, соблазнительные, хорошенькие, похожие в окружении товарок на две пышные лилии на озерной глади.

На тротуаре вокруг рынка в изобилии продавалась всякая снедь: куски сыра и масла, сушеная рыба, засоленная селедка и квашеная капуста, ветчина, колбаса, солонина, рис, мука, бобы, чеснок. Собаки замирали у ящиков и принюхивались. Кошки шмыгали вокруг. Одна, черная, лоснящаяся, вспрыгнула на бочонок с зелеными оливами, втянула воздух и выгнула спину дугой. Какой-то мальчишка со смехом ухватил ее за хвост; кошка спрыгнула на тротуар и пулей метнулась в переулок. Беременная женщина сунула оливку в рот, причмокнула от удовольствия и кликнула мальчика, чтобы тот отвесил ей немного.

Флейтист бродил среди всего этого пестрого скопления народу, домашних животных и съестного. Вид у него был такой, что даже в этой хлюпающей сутолоке он привлекал к себе внимание.

Его заприметил молодой рыбак с блуждающим взглядом, одетый в синий рабочий комбинезон. Запас английских слов у него был скудный, только-только чтоб привлечь внимание к прилавку, – но флейтист ответил ему по-французски, счастливый и гордый тем, что может пустить в дело свои школьные познания.

– Tu parle francais tres bien, – сказал рыбак.

– Vraiment?

– Mais out. Tu a un bon accent, camarade[23].

Флейтист аж раздулся от гордости. Они были в двух шагах от Жопного проулка, который, само собой, вел аккурат к рыбному рынку. Немолодая размалеванная проститутка с рыбой в руке нарочно налетела на них и, скорбно отряхиваясь, прошествовала в переулок.

– Ici on nique-nique beaucoup[24], – сказал белый рыбак с противной ухмылкой и, чтобы проиллюстрировать свои слова, в мерзком жесте постучал постучал кулаком в ладонь. И показал в сторону Жопного проулка.

Проулок этот был длиной в несколько ярдов, с парочкой питейных заведений, мясной лавкой и жалкими лачугами, где вышедшие в тираж бывшие городские хищники обретали свой последний приют. Унылые, сырые ночлежки, населенные отбросами пролетариата – молодыми провансальцами, греками, арабами, итальянцами, мальтийцами, испанцами и корсиканцами.

Склизкий, заваленный мусором тесный закуток, в котором ютились лишенные надежды уродливые старухи, проститутки, спекулянты – а еще собаки и кошки, которые без устали гонялись друг за другом, – жалкая, гадкая карикатура на обитавших здесь людей. Самое сердце низменной пролетарской любви – смрадной, злобной, жестокой. Канава, которую вместе со всем ее зловонным навозом, плавающим как ни в чем не бывало на самой поверхности, город предоставил самой себе. Не ведающие ни о чем моряки, угодив сюда, лишались сотен и тысяч франков; следы самых хладнокровных и самых нелепых убийств вели – со всего квартала – именно сюда. Здесь был в ходу небольшой фокус со шляпой: ее вырывали у непосвященного из рук, а кончалось тем, что он, понадеявшись на непристойное продолжение, прощался со всеми своими деньгами, а то и вовсе с жизнью.

Белый парень подвел смуглого к одному из кабаков; внутри живо выстукивала популярный мотив пианола. Рядом дежурили двое полицейских. Один стоял на углу, другой неспешно прохаживался по переулку, поедая арахис. Из бара, ухмыляясь, вышел молодой мужчина в розовой пижаме, размалеванный, точно шут гороховый, и засеменил рядом с полицейским.

– Ou tu vas?[25] – вопросила неряшливая женщина, чья грузная фигура заполонила дверной проход.

– Coucher[26], – бросил ей через плечо полицейский.

Женщина зашлась, во всю мощь своих легких, хриплым гоготом, зарывшись кулаками в обвислые бока и вздернув на себе юбки так, чтоб видны стали похожие на столбы голые, бесцветные ноги. «Peut-être, peut-être… On ne sait jamais»[27]. И снова загоготала.

Зайдя в бар, флейтист заказал пива себе и своему спутнику. Женщина, обслужившая их, себе взяла бутылочку с чем-то вроде лимонада, и все обитательницы заведения столпились вокруг флейтиста, угощаясь тем же напитком. Флейтист сделал вывод, что пойло это дешевле пива, и с усмешкой сказал: «Наливайте!»

Но вот он собрался уходить – и ему приносят счет на четыреста семьдесят пять франков. Он кричит, что платить не будет. Это слишком много. Хозяйка показывает меню. Сорок франков за бутылку лимонадного непойми-чего. Флейтист говорит, что заплатить не может. Они пытаются отнять у него кошелек. Он держится за карман. Зовут полицейских. Являются те самые двое, что дежурили на улице, и говорят ему – мол, надо платить. Если он чем-то недоволен, то может подать жалобу в участок – потом. Флейтист показывает бумажник. В нем всего триста пятьдесят франков. Хозяйка забирает всё и велит донести остаток потом, когда появятся деньги. Полицейские ведут его к выходу, и один из них потихоньку подмигивает хозяйке, когда они переступают порог.

Пока флейтист рассказывал Банджо и Рэю о своих злоключениях, сзади под сурдинку подкрались, скрытые тенью невысокой пальмы, Денгель и Белочка. Белочка издал какой-то пронзительный звук и щелкнул пальцами, и флейтист испуганно вскочил.

– Да ты чего, лопух! – засмеялся Банджо.

Так с тех пор флейтиста и прозвали Лопухом.

– Хорошо бы тот парень, который сел на полгода, спалил тогда всю эту Канаву к чертям, – сказал Рэй.

– Да брось, дружище, – откликнулся Банджо. – С Канавой всё в порядке. Никого насильно не гонят трахаться в Жопном проулке. Пусть растут все цветы – так я считаю.

– Ничего себе цветочки! Что хорошего в том, Банджо, что люди, которые просто приходят сюда развлечься, – моряки, – в итоге непременно попадают в переплет? Вспомни, как полицейские развели этого парня. Это ведь преступление, взятка – как ни посмотри.

– Все канавные полицейские в стачке с бабами и maquereaux[28], – сказал Денгель. – Кое у кого из них там вообще свои прикормленные телки.

– Не может быть! – воскликнул Рэй.

– Ты что, с луны свалился? – воскликнул Денгель. – Полицейские тут такие же, как везде, разве что, может быть, еще худшие свиньи. Им платят по двадцать пять франков в день. Смекаешь?

– Нам стоит призадуматься, приятель, – сказал Банджо. – Гляди, Лопух какой довольный.

Усмешка Лопуха придавала выражению его лица нечто неизъяснимое.

– Ты на флейте играешь или что? – спросил Банджо.

– Да, пожалуй, что играю.

– Если хорошо играешь, ты мне пригодишься.

– Как это?

– А так.

И Банджо рассказал ему о своей затее с оркестром. Если он в чем и был уверен насчет этого города, так это в одном – здешние люди любят музыку. И при этом во всей Канаве ты в жизни не услышишь хорошей музыки. Если бы собрать ребят и играть классно – успех не заставит себя ждать. Но не такое уж это простое дело. Кто с инструментами – те подолгу в порту не задерживаются. Мальти вот играет на гитаре – а инструмента нет.

– А даже если бы и был, он бы тут же отдал под залог, – сказал Белочка.

– Будь уверен, если я добуду ему гитару, то прослежу, чтобы он этого не сделал, – откликнулся Банджо.

Лопух сказал, что у его друга Талуфы есть гитара.

– Серьезно? Отведи же меня к этому черномазому! Где он там затаился?

– Да на корабле же, – сказал Лопух. – Завтра получит расчет. Он меня у себя поселит, так что беспокоиться не о чем.

– А он совсем дурачок, да? – обратился Белочка к друзьям. – Вот почему ты всё просадил-то в Жопном проулке!

– Отстань от ребенка, Белочка, – сказал Банджо. – Ишь губу раскатал.

– Прямо как бабуин, – добавил Лопух со смехом. – Только вот «ребенка» ты откуда взял? – обратился он к Банджо. – На моего папочку ты не похож.

– Неважно, всё равно ты совсем зеленый еще, – откликнулся Банджо. – Короче говоря, думаю, мы можем вместе замутить это дело: ты с флейтой, твой друг с гитарой…

– У него еще рожок есть, – добавил Лопух.

– Правда? То, что надо. И я с банджо…

– Банджо! Так вот на чем ты играешь? – воскликнул Лопух.

– Конечно, на нем и играю, – ответил Банджо. – А тебе что, банджо не по нраву?

– Не по нраву. Банджо – это неволя. Это инструмент рабства. Банджо – это Дядя Сэм. Страна хлопка, массы, миссус и черной мамушки. В наши просвещенные, прогрессивные времена мы, цветной народ, должны уходить от всего этого. Надо играть на фортепиано, на скрипке, на арфе и флейте. А на банджо пусть играют белые, если уж им охота помнить всех певших для них Черных Джо и тот ад, в котором они заставили их жить.

– Всё это вообще ко мне не относится, ниггер, – сказал Банджо. – Я играю на этом инструменте, потому что он мне нравится. И «Черного Джо» я не играю. Я играю современные мелодии. Всё, что ты тут болтаешь про рабство и неволю, никак не связано с тем, что мы устраиваем оркестр.

– Еще как связано. Если ты хочешь заполучить меня и моего друга Талуфу, знай, что мы и слышать не хотим про весь этот уродский блэкфейс[29] и прочую черножопскую хрень.

– Да кому он нужен, твой блэкфейс, это же вчерашний день. А вот то, что ты зовешь черножопской хренью – по нынешним временам очень даже денежная хрень. Потому что джаз и саксофон – это уж точно черножопская хрень, и кому, как не темнокожему американцу, знать, как подхныкнуть публике этим самым «блюзом». Пускай он сегодня эдакий предприимчивый музыкальный шут – зато может просить чего душа пожелает.

– Хм, – Лопух призадумался. – Я человек расы, а уж Талуфа так на расе вообще с концами помешан. Был бы вот он только пообразованней. Для всей цветной расы настала новая эра. Да здравствует человек расы – и к черту добряка-ниггера. Капитан начал было насмехаться надо мной – так я ему почти это самое и сказал. Я сказал ему, что мы во Франции, а не в Соединенных Штатах.

– Ну и очень глупо, – откликнулся Банджо. – Расе от этого ни горячо ни холодно.

– Это ты так думаешь, а я вот считаю, что был кругом прав. Франция – это тебе не Штаты и уж тем более не Африка.

– Чем это Африка тебе не угодила? – взвился Денгель.

– Африка во тьме. Когда я был маленьким, мать советовала мне держаться от Африки как можно дальше. «Африка – страна джунглей, – говорила она. – Ничему там не научишься, кроме как всяким грязным и темным делам». Вот в чем мы расходимся с моим другом Талуфой. Он-то из этих самых, которые «Назад, в Африку». Он считает, что все цветные, которых разбросало по миру, должны воссоединиться и вернуться в Африку. Он купил акций «Черной звезды»[30] на сто долларов.

– Ого! – воскликнул Банджо. – И что он думает делать теперь, когда этого черного прохиндея засунули в кутузку, а на всем его деле поставили жирный крест?

– Талуфа о нем лучшего мнения, – возразил Лопух. – С тех пор как Гарви засадили, влиятельность его среди цветных очень выросла. Талуфа был в Либерти-холле на большой демонстрации. И все выступавшие твердили в один голос, что британцы сильно просчитались, когда упекли его в тюрьму. Они боятся, как-то это аукнется в Африке, не пропускают с почтой «Негритянский мир». Талуфа вам завтра всё это может сам рассказать. Я мало что знаю. С «Назад в Африку» я не связан. Эта затея – большая глупость. Но я человек расы.

– Если ты с этим делом такой же внимательный, как с Жопным проулком, – тогда оно, может, и ничего, – сказал Белочка.

Все от души рассмеялись.

– Черт! Все эти разговоры про расу, – продолжал Белочка. – Просто ни о чем. Тот бармен тоже никак не может наговориться, и притом грабит своих земляков почем зря – наливает им всякой дряни, не то что белому. Носит золотые очки на золотой цепочке, вид весь из себя невинный такой, – а заметьте, вот сгонит его белый с места, так небось прозреет, будет шататься тут точно так же, как любой другой ниггер.

Смех стал еще громче, и Банджо спросил:

– Куда пойдем? В Канаве время ужина, а мне охота хорошенько подкрепиться. Кто у нас сегодня богатенький?

– У меня сегодня кое-что водится, – сказал Рэй. – Можем пойти ко мне.

– Отлично! – Банджо захлопал в ладоши. – Это мой друг, Лопух. Он, пожалуй, мог бы тебя пообчистить от этого расового дерьма. Со мной еще никогда не заводил всего этого нытья про черножопскую хрень.

– Но ведь тебя волнует расовый вопрос – я хочу сказать, расовое возрождение? – спросил Лопух у Банджо.

– Само собой, но в данную минуту ничто в мире не волнует меня так, как Банджо и его оркестр.