Талуфа был родом из нигерийского буша. Он посещал миссионерскую школу, где выучился чтению, арифметике и грамоте. В Лагос его перевез какой-то мелкий британский чиновник. Возвращаясь домой, англичанин взял Талуфу с собой в качестве мальчика-слуги. Талуфе в то время было тринадцать. Около трех лет прислуживал он своему господину в городке Мидленд. Потом ему это обрыдло; белыми лицами он был сыт по горло. Он сбежал в Кардифф и там, среди населяющих порт цветных моряков, почувствовал себя гораздо лучше. Молодой, смелый, бесхитростный, он стал любимцем портовых девушек. Он назвал Кардифф своим домом и оттуда юнгой отправился в плавание. Там он был в 1919 году, во время уличных столкновений между белыми и цветными, и был ранен – получил кирпичом по голове.

После беспорядков он отправился в Америку и там слинял с корабля. В Штатах он жил, пока не были приняты новые квоты к иммиграционному закону; то, что он проник в страну нелегально, вскрылось, его арестовали и депортировали. В Америке он примкнул к движению «Назад в Африку» и свято поверил в химеру «Черной звезды», эту грандиозную затею коммерсантов, решивших якобы воссоединить негров Нового Света с неграми в Африке. Он накупил акций, а когда весь этот пузырь лопнул, зачинщиков изобличили, а лидера посадили за мошенничество, – Талуфа продолжил верить в него и в его идею «Назад в Африку».

Талуфа уверял, что среди африканцев пропаганда «Назад в Африку» творит чудеса. Он рассказывал Рэю о том, как по всей Западной Африке местные жители сходятся поговорить о будущем, а те, что в портах, забыли всю свою смиренность, поднимают головы, собираются в группы, ждут Черного Освободителя, так что уже и колониальные правительства занервничали, стараются заткнуть рот пропаганде и в особенности не допускать распространения «Негритянского мира» – главного печатного органа движения «Назад в Африку».

– Пускай Черный Освободитель сначала хотя бы сам себя освободит из тюрьмы белых людей, где его угораздило оказаться, – сказал Рэй.

– Его не угораздило – это проклятые англичане его упекли, – возражал Талуфа.

Талуфа был совершенно убежден в правдивости ходивших среди негров слухов – мол, судебное преследование Маркуса Гарви в Соединенных Штатах и заключение его инициировали представители британской разведки. При этом возвращаться в Западную Африку прямо сейчас Талуфа не собирался. Это было его первое знакомство с великим провансальским портом, о котором он, как и многие, столько слышал и столько мечтал. Он рассчитывал какое-то время поглядеть, что тут к чему, а потом отправиться в Англию.

Идея Банджо с оркестром тут же его захватила. В отличие от Лопуха, он не привередничал насчет того, какую музыку стоит играть, а какую нет. Ему нравилась любая ритмичная музыка, особенно такая, которая опьяняла чувственностью. Банджо быстро стало ясно, что они понимают друг друга с полуслова. Если Талуфа заводил свою волынку насчет «Назад в Африку», Банджо почтительно выслушивал его, а за ответами отсылал к Рэю.

– Я не шибко образованный, приятель. Спроси у моего друга Рэя.

Назавтра после той длинной наполненной музыкой ночи Банджо повел Талуфу взглянуть на волнорез. Во второй половине дня, вернувшись из Ла-Жольет в Старый порт, они сделали привал в бистро на площади Де Ланш – решили выпить прохладного вина. Площадь Де Ланш – на полпути между Жольет и Бомжатником. Картье Резерв отлого поднимается к перекрестью мрачных переулков и там и обрывается.

Покончив с бутылкой, парни направились к Канаве по одному из переулков, и тут их внимание привлекла красивая девушка возле входа в бистро. Она прямо держала спину, фигура у нее была мальчишеская, волосы – как апельсин. Она стояла, положив правую руку на пояс, а левым плечом прислонившись к дверному косяку, между пальцев держала сигарету и курила механически, с выражением безграничной скуки. Чуть дальше, на другой стороне переулка, стоял спиной к фонарному столбу молодой китаец; он поманил ее. Худой до крайности, безбедрый, он смахивал на ящерицу, и его гладкое тускло-желтое лицо хранило каменную неподвижность; взор, почти скрытый за диковинным, длинным разрезом, пылал яростью.

– Вот ведь любимец желтолицых богов, – воскликнул Банджо. – Девица-то шикарная!

– Никогда не интересовался белобрысыми, – сказал Талуфа.

– Посмотри-ка на нее и на этого милягу-китаезу. Она его боится.

Ни единый мускул не дрогнул в лице китайского юноши, когда девушка медленно, неохотно подошла к нему. Он стоял как вкопанный, пока наконец носки ее ног чуть ли не соприкоснулись с его, а лицо вплотную приблизилось к его лицу. Затем он сказал ей что-то, и губы его при этом едва шевелились, а когда она собралась что-то ответить и раскрыла было рот, китаец поднял колено и со всей силы ударил ее прямо в живот. Девушка взвизгнула и навзничь рухнула на тротуар.

На площади Де Ланш встрепенулся полицейский и поспешил вниз, ведя рядом велосипед; он собрался задержать китайца. Девушка немедленно поднялась, схватила молодого человека за руку и закричала на полицейского: «Оставьте его! Оставьте его в покое!» Быстро собрались зеваки, они глумливо хохотали, и полицейский ретировался в некотором смущении.

«Sale vache à roulette![32] – Парень-китаец, взяв девицу за шкирку, сказал: Ну пошли!» – и так и пинал ее до самой Канавы. И та, даже не пискнув, покорно пошла куда велено. Вокруг них стайкой приплясывали бледные детишки и со смехом кричали: «Китаезы! Китаезы!»

– Как она почитает и слушается своего господина, – сухо заметил Талуфа.

– Вот уж кто в Канаве настоящие казановы, так это китайцы, – сказал Банджо. – Всегда знают, где раздобыть приличный костюм, да еще расхаживают с таким видом, как будто они у себя дома.

Талуфа отправился ужинать в антильский ресторан. Банджо этот ресторан как-то невзлюбил и не пошел с ним. Талуфа обещал, что встретится с пляжной компанией после ужина в их любимом бистро на другой стороне Бомжатника, и там они поиграют.

Приверженность Талуфы движению «Назад в Африку» проистекала не только из согласия с идеями Гарви, но и из собственных убеждений, а также из склада его характера. В «Антильских» он обосновался потому, что гостиница, при которой и был этот ресторан, предназначалась главным образом для черных (хотя это не мешало маленьким канавным гомикам, которых приманивала сюда возможность разжиться опиумом, ошиваться тут и промышлять своим делом), и владела всем заведением негритянская супружеская чета.

Ресторан «Антильские острова» выходил прямо на Бомжатник. Он располагался в одном из самых узких, самых сырых, самых загаженных переулков, но стоило войти внутрь – и вас захватывала теплая, жизнерадостная атмосфера маленького вытянутого зальчика. Высокие узкие скамейки, расписные стены – всё это делало его похожим на какой-нибудь вертепчик в Гринвич-Виллидж. А если вы хоть немножко разбираетесь в вест-индской кухне со всеми этими блюдами из риса и голубиного гороха, рыбой, жаренной на кокосовом масле, и соусами, подкрашенными в красно-желтый цвет плодами растения аннато, то здешний вкусный пряный дух просто пленил бы вас.

Они играли бегуэн – мартиниканскую версию «бабника», или ямайского «бурра», или сенегальской «бомбы». Высокая, широкая в кости хозяйка начала танец. Лучащийся заряд так и исходил от нее, как пар от котла. Она танцевала с громадиной-сержантом, который ни на секунду не переставал что-то говорить на мартиниканском диалекте, и глубокий его голос словно бы обладал вкусом и цветом – сразу вспоминался неочищенный тростниковый сахар. Хозяйке нетрудно было занять главенствующее положение, и рядом с ней остальные девицы казались подтанцовкой. Глаз радовался слаженным движениям этого восхитительного джазового кружения, и ритм его отзывался приятным теплым щекотанием в крови Талуфы, который сидел там же и, причмокивая, доедал жареный рис с сосисками, сдабривая его бутылкой старого бордо.

Бегуэн, «бабник», бурра, бомба – что за дело до названия, ведь никогда негры не бывают такими прекрасными, такими колдовскими созданиями, как в этом великолепном выплеске примитивной, африканской энергии секса. В этом танце – тысячи движений на любой вкус, рисунок его так сильно зависит от индивидуального ритма каждого танцора и так мало от этикета и правил, и танец этот – ключ к гармонии африканской жизни…

Вместе с хорошенькой местной француженкой в ресторан вошла темнокожая арабка. Ее густые дразнящие волосы стояли торчком. Рот ее был похож на распустившийся колокольчик, на лепесток которого присела пчела, а взгляд, казалось, блуждает повсюду – такие подвижные глаза бывают только у арабов. С того самого вечера, когда она так громко заявила о себе на танцах под «Встряхни эту штуку», она где-то пропадала, а как раз сегодня вернулась в Марсель.

Талуфа видел ее впервые – и тут же потерял голову. Они переглянулись; в его взгляде был вопрос, в ее – незамедлительное согласие, и вот он вышел с нею танцевать. Они говорили на разных языках, но что за беда? Всё мощнее захватывавшее Талуфу переживание было красноречивее всяких слов. И к этому переживанию примешивалось еще чувство национальной гордости тем родственным сходством, которое существовало между ним и его партнершей, так что он даже прошелся во время бегуэна особой, по-королевски величавой африканской поступью…

Натанцевавшись, они сели вместе, и девушка захотела выпить игристого. Талуфа уже подливал в бокалы из второй бутылки, когда вошел искавший его Банджо.

– Ради всего святого! – заорал Банджо. – Ты что ли сегодня вообще не придешь играть, парень?

Не понимая, о чем речь, но догадываясь, что Банджо собирается увести Талуфу, девушка воззрилась на него с неприязнью. Она знала, конечно, что он из тех, пляжных.

– Перебьетесь сегодня без меня, – хрипловато ответил Талуфа своим глубоким голосом, рассеянно перебирая струны на гитаре.

– На хрен это всё, – сказал Банджо. – Ты же не можешь вот так всех кинуть. Пошли, подсобишь нам. У тебя потом вся ночь будет на эти дела. Рэй притащил с собой двоих белых, и я хочу сбацать им что-нибудь отпадное. Они англичане, могут нам пригодиться. Удача сама плывет в руки, тут клювом не щелкай. Эти помотались по миру, вроде нас с тобой и Мальти, они в белой Европе этой самой все стоящие места знают.

– Но у меня тут дельце позавлекательней, – возразил Талуфа.

– Послушай, чувак, скажи ей, что вы увидитесь позже. Я с ней всё улажу. Это же Марсель. Всё может подождать, только само Время не ждет, хватает как есть тепленького.

Отвоевать Талуфу у девицы было непросто, но Банджо проявил всё свое красноречие, пообещав вернуть его в «Антильские» в целости и сохранности, и наконец преуспел.

– Вернешься, без дураков! – повторила она, когда Банджо уже открыл дверь.

– А ты прям по уши, да? – заметил Банджо, когда они шли через Бомжатник.

– Как есть черная жемчужина, – был ответ.

– Смотри в оба, блин, – сказал Банджо. – Наш цвет – самый прибыльный бизнес в этом богоугодном городишке. Один я из всех черножопых в состоянии обходиться без баб. Латну видал? Я даю ей жить так же, как сам живу, потому как я – вольная птица.

– Да, я заметил, ты с ней дурью не маешься, – согласился Талуфа. – Мальти – так тот совсем пропащий. Но и с тобой мы непохожи. Меня вообще не волнуют получерные.

– Да ладно дурака валять, – со смехом воскликнул Банджо. – Не рассказывай мне, что весь свой путь «назад в Африку» ты проделал, ни разу не оступившись по дорожке расовой чистоты – самой узкой и унылой, которая ни одному смертному еще не давалась.

– Я вообще не валяю, – откликнулся Талуфа. – Я как есть стопроцентный африканец.

В «логове» их дожидались Белочка, Лопух, Имбирёк, Мальти и Рэй с двумя клиентами. Они были британцы и жили в верхней части города, но в Канаве появлялись частенько. Рэй подцепил их возле одного из туристических бюро на улице Каннебьер. Как и он сам, они просто путешествовали. Но в Марселе пробыли уже довольно долго. Рэй еще ничего о них не знал – ни чем они занимаются, ни что привело их в Марсель. Их английский выдавал людей образованных, а у того, что повыше, был колониальный акцент, какой именно – Рэй определить не мог. В «логове» они угощали пляжную компанию и привлеченных их появлением девиц лучшими ликерами и бренди, какими могло похвастаться заведение.

– Он там как раз уже готов был провалиться ко всем чертям с одной темнокожей красоткой, – крикнул Банджо, когда они с Талуфой вошли. – Я спас его в последнюю минуту.

Все расхохотались, и старое бистро заходило ходуном.

– С кот’рой им’нно? – ревниво поинтересовался Мальти.

– С губастенькой плясуньей, той, что всё задом-то трясла.

– Самая хрустящая и самая сладкая шоколадная конфетка во всей проклятущей Канаве, – сказал Белочка.

– Теперь, когда у нас есть этот чувак, мы сыграем вам «Каролину», – объявил Банджо.

Флейта Лопуха благозвучно вывела мотив, и остальные что было мочи подхватили припев:

Британцы потребовали для парней шампанского. У барменши было только обычное игристое, кларет и Royal Provence. Ей велели послать мужа за шампанским. Тот вернулся с четырьмя бутылками Mercier с белыми этикетками.

– Так-то лучше, – сказал высокий. – Терпеть не могу дешевого привкуса этих приторных игристых вин.

В перерывах между шампанским парни играли и танцевали. «Каролина», «Мама-папа», «Моя крошка», «Встряхни эту штуку», «Гарви-блюз» – и вообще весь блюз, какой Банджо смог припомнить.

Потом британцы ушли, а шампанское в бутылках еще оставалось, и к тому моменту когда парни доиграли, все они уже пришли в состояние легкого, восторженного опьянения.

На Бомжатнике их нагнала Латна и ухватилась за Банджо. Компания начала расходиться. Каждого звала за собой мечта! Талуфа был в хмельном тумане, но помнил о своем свидании в «Антильских». Латна и Банджо пошли с ним, но, когда они добрались до места, ресторан оказался закрыт. Они вернулись на Бомжатник, где обнаружили пошатывающихся Мальти, Белочку и Имбирька, которые никак не могли определиться, куда же им идти.

– Пойдемте-ка заполируем где-нибудь, – предложил Банджо.

– Нет-нет, – запротестовала Латна. – Уже слишком поздно, и вы все пьяные.

– Молчать, – сказал Банджо. – Не суй нос в мужские дела.

Они немного прошли по набережной и отыскали кафе. И там обнаружили девушку Талуфы: исполненная презрения, она пила пиво с каким-то белым капралом, который, судя по виду, был на мели и вообще сыт этой жизнью по горло – ведь простой солдат не может наслаждаться всеми ее радостями, если до получки еще как пешком до Китая.

Девушка просияла и тут же, без церемоний, бросила солдата, чтобы взять под крыло Талуфу – а у того ноги в косичку заплетались. То, что он не вернулся в «Антильские», сильно ее огорчило. Она ведь по случаю даже переоделась – нарядилась в винно-красное платье, струящееся, поблескивающее. Кудрявые волосы она уложила корзинкой, и в своей пышной красоте, во всём своем манящем очаровании казалась настоящим чудом совершенства, порожденным любовью янтарного Египта и чернокожего Судана.

Мальти забрал у Талуфы гитару.

– Хочу ‘ще по’грать, – прогудел он нараспев. – Сна н’ в ‘дном гл’зу.

Девица увела Талуфу.

Уже снаружи Латна сказала Банджо:

– Не на ту девчонку твой друг нарваться. Я ее знаю. Нехорошая она.

– О-о… Да не убьет же она его, – отмахнулся он. – Давай не будем сопли разводить.

Мальти достиг уже той восхитительной стадии опьянения, когда человеку хочется пить и дурачиться с добрыми друзьями всю ночь напролет. Белочка, который исхитрился многие из стаканов Мальти передать другим парням, был во вполне вменяемом состоянии, а вот Имбирька с головой заволокло непроницаемым туманом.

– Да’айте гулять, р’бята, – сказал Мальти. – Пока звезды не п’линяют.

У него было немного денег, и они пошли в небольшое круглосуточное кафе. Мальти потихоньку бренчал на гитаре и напевал себе под нос отрывки из вест-индских «шай-шай» и «джамм».

Они прикончили уже четыре бутылки белого вина с лимонадом, когда ворвался Талуфа, без пиджака, в выпростанной рубашке, хлопающей за спиной.

– Обокрала! Обокрала меня! – кричал он. – Забрала всё, что у меня было, до цента, и сдристнула!

– Всё, что б’ло? Б’нджо г’рит, у тя три тыщи б’ло! – воскликнул Мальти.

– Обокрала как? – переспросил Белочка.

– Обо-крала-как, обо-крала-как… – запел Имбирёк.

Все трое говорили одновременно.

– Все три тыщи св’стнула? – допытывался Мальти.

Талуфа объяснил, что ему хватило предусмотрительности две с половиной тысячи оставить в отеле, но всё, что у него было с собой – пять сотен – девушка украла. Белочка, вне себя от досады на такую дремучесть, перебил его на полуслове:

– Рубаху в штаны заправь, брат, заправь рубаху. Ты не с обезьянами на деревьях в джунглях своих сидишь. Ты на тротуаре, в городе белого человека. Заправь, говорю.

Талуфа был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на его слова. Имбирёк потянулся к нему и одернул на нем одежду.

– Я был совсем в дрова, потому сразу заснул, – сказал Талуфа. – А когда проснулся, ее и след простыл. Я сразу подумал про бумажник и проверил карман пальто – но она выскребла всё до пятака.

– Значит, тебя еще и на пустом месте развели! – воскликнул Белочка. – Бог ты мой! Бабуины в твоем родном буше – и у тех больше соображения! И что ты теперь намерен делать?

– Я не знаю, – сказал Талуфа.

– Не знаешь?! – переспросил Белочка. – В тюрьму ее засади! В кутузку! Ты что же, позволишь этой черной шлюхе отнести всё баблище своему белому сутенеру, пока мы на пляже лапу сосем? Засади, говорю.

Насчет полиции Талуфа сомневался. Мальти был к произошедшему безразличен, Имбирёк же горячо советовал махнуть на всё это рукой.

– Тебе стоило оставить деньги у нас. А теперь, когда они так и так у нее, вот уж ни к чему связываться с полицией. Надо проявить великодушние.

– Срать на такое великодушние! – заявил Белочка. – Встретил такого же мудилу, как ты сам, и теперь воображаешь, будто все на свете лохи вам под стать!

– Я не хочу, чтобы девушка моей расы отправилась под арест, – сказал Талуфа.

– Иди ты в жопу со своей расой! – заорал Белочка. – Шлюха и есть шлюха, неважно, розовая она или голубая. Нет никакой нужды ее арестовывать. Просто попроси полицейского, чтобы достал тебе обратно твой куш, а как получишь деньги – пусть отпускает ее на все четыре стороны.

Но Имбирёк, единственный из них, кто был в состоянии вразумительно изъясниться по-французски, отказался идти на поиски полицейского.

– Дайте дерьму существовать, – сказал он. – Оно всё равно скоро окажется в сточной яме. А когда с ним разделаются канавные акулы, то передадут дальше, в море, родичам.

Белочка уговорил Талуфу пойти вместе поискать полицейского. «Не обязательно ее упекать за решетку. Вернешь деньги, и баста».

Они отыскали полицейского и потащили к Имбирьку на переговоры. Имбирёк всё перевел, но отправляться на поиски девицы они с Мальти не желали.

– Распугаете всех канавных акул, – потешался Имбирёк.

– Не дожд’тесь, – заявил Мальти. – М’ня вся эта м’люзга не ‘нтересует. Я личн’ стою се, про ‘ыншую матьемантику кум’каю.

– Золотые твои слова, – зааплодировал Имбирёк. – Высшая математика здесь заключается в допущении цикличности ситуации. Вот если бы ты, Белочка, был сейчас на месте той шлюхи…

– Ты, мудозвон гребаный, язык без костей, – выругался Белочка. – И я еще, по-твоему, должен себя на ее место ставить? Думаешь, раз я на пляже оказался, то я и делать всё буду так же, как ты? Сам себя ставь на ее место!

Он ушел вместе с Талуфой и полицейским. Он знал дом в одном из верхних переулков возле Бомжатника – там и жила алжирская девушка. Они вытащили ее из постели. Перерыли всю комнату. Ничего не нашли. Она притворялась, что озадачена их нашествием, и притом весьма неприятно. Она ушла от Талуфы, уверяла девица, потому что тот уснул! Белочка уговаривал Талуфу, что девицу надо взять под стражу, но Талуфа отказался и попросил полицейского оставить ее в покое.

Когда они вернулись на набережную к Имбирьку и Мальти с пустыми руками, Имбирёк уселся прямо на тротуар и заунывно протянул:

– А я так и знал, что вы ни шиша не найдете. Если девка сматывается, то уж бабло-то она сбагрит сутенеру, а тот перепрячет где надо.

– Я пошел к себе в гостиницу, – сказал Талуфа. – Устал.

Рассвет только приподнимал вуаль ночи над лицом Канавы, окрашивал тени серебристо-голубым, высвечивал угрюмые фасады борделей и бистро, серый гранит Мэрии, рыбный рынок, рыбацкие ялики, плывущие еле-еле прогулочные кораблики. Только над каталанскими банями горизонт уже залился красновато-рыжим румянцем. Мягкий ветерок, точно мановение чаячьей стаи, грациозно, наискосок вплывал в угловатые объятия обнесенного стеной Старого порта.

– Пойдем-ка на волнорез отоспимся, – сказал Имбирёк и зевнул.