Вскорости после операции Банджо выписался. Латна вызвалась приютить его, пока он не окрепнет.

Рэй посоветовал Банджо, сразу как выпишется из больницы, сходить в американское консульство и справиться о почте, потому что в письме к его тетке Рэй указал как обратный именно адрес консульства. Появившись в консульстве, Банджо обнаружил два письма от тетки, и в одном из них лежала аккуратно завернутая в клочок газетного листа десятидолларовая купюра. Да еще и в консульстве ему дали десять франков и отправили в гостиницу для моряков: плату за его проживание они брали на себя – до тех самых пор пока не подберется судно, вместе с которым он сможет вернуться домой. Как именно он оказался в Марселе и долго ли обретается тут, у него никто не выпытывал.

Банджо разменял десять долларов и раздал своей компании – каждому по десять франков. Рэю он дал пятьдесят, а себе оставил сотню. Вечером они с размахом всё это отметили. Собрались Банджо, Рэй, Латна, Денгель и несколько новых знакомцев, недавно обосновавшихся на пляже: совсем молоденький мулат-вестовой, который жил в той же гостинице, что и Банджо, и тоже поджидал корабль; малый из Центральной Америки – раньше он жил в одном из тамошних заковырчатых маленьких городков, смахивающих на Танжер, а тут подрабатывал во всевозможных консульствах латинских республик, да еще в британских и американских в придачу; черный египтянин и три парня из Британской Западной Африки. Белочки по-прежнему не было, а Лопух от компании откололся.

Лопух выбрался из больницы еще раньше Банджо, но болезнь нагнала на него страху, и он решил пожить на покое. В больницу он явился с кашлем и лихорадкой, а вышел изнуренным вконец, и прежний черно-коричневый пиджак болтался на нем, как на скелете. Консул отправил его во всё ту же гостиницу, но только после нотации насчет того, каким непозволительным упрямством с его стороны было уволиться с корабля, хотя его предупреждали этого не делать.

Компания угощалась в итальянской закусочной. Красное вино лилось рекой, стол ломился: тут были зеленые и черные оливки, соленья, крошечные соленые рыбки, колбасы, макароны с томатным соусом и телятина по-милански. После ужина они отправились в Африканский бар, и по пятам за ними следовали канавные прелестницы. Не слишком мелодично заливалась пианола, и полночи все танцевали под ее бряканье. И всё время, пока продолжалось это кружение под лихорадочный, поплевывающий и покряхтывающий джаз, между Жопным проулком и баром не умолкали шаги, и когда грохот, нарастая нота за нотой, вошел в крещендо, танцующие разбились на пары, и Латна хватилась своего Банджо. Правда, на этот раз присосалась к нему не Дорогуша Бланш – он теперь был к ней так же равнодушен, как к Латне. Нет, Банджо увяз в другом канавном местечке.

Банджо по выгодной цене купил себе подержанный инструмент. Он заплатил за него половину той суммы, которую задолжал в кафе, где у него отняли прежнего компаньона. Он выкупил у ростовщика свою одежду. Он снова играл друзьям прекрасную музыку, но от прежнего их взбалмошного, беззаботного счастья почти ничего не осталось.

Начать с того, что Банджо больше не был бездомным скитальцем. Он теперь жил равно как у Христа за пазухой. Ему не нужно было заботиться о том, чтобы себя прокормить. В скором времени ему предстояло отправиться домой. Прекрасно, конечно, что у него водились лишние франки и он мог помогать друзьям в эти холодные дни – корабли теперь появлялись редко, и от попрошайничества было мало проку. Но он не мог поделиться с ними гостиничной кормежкой. Даже если бы он сам ел где-то еще, передать кому-то из них право питаться в гостинице вместо него он не мог. И никого из них он не мог провести в свою комнату. Когда мистраль нагонял на Средиземноморье ледяные атлантические шквалы и парням в товарном вагоне становилось уж совсем невмоготу, Латна украдкой пропускала кого-нибудь из них к себе в каморку на чердаке, а Рэй укладывал остальных на полу в своей chambre noire, которую теперь делил с египтянином – тот устроился в доки сторожем. А Банджо ничем помочь не мог.

Однажды Лопух, Рэй, Латна и Мальти сидели на террасе перед гостиницей, и к ним подошел высокий, худощавый темнокожий с прямыми, блестящими как смоль волосами. Он был похож на сомалийца. Оказалось, этот малый – из тех, с кем Лопух и Белочка работали на фабрике. Он заговорил с Лопухом и сообщил, что Белочка – в ночлежке в одном из переулков, примыкающих к Жопному, и очень болен. Они вдвоем только на этой неделе вернулись в Канаву. Сомалиец советовал Белочке обратиться в больницу, но Белочка не послушался – сказал, больница ему не по душе, он боится, что там его прикончат. Парень носил ему молоко – от всего остального он отказывался. Но прошлой ночью Белочка до самого утра говорил во сне. Полдня сомалиец проработал в доках, а когда вернулся, то увидел, что Белочка какой-то притихший и вообще очень странный. Он уверен, что его надо отправить в больницу, и пришел звать Лопуха на подмогу.

Парни вместе с Латной отправились в Канаву. По дороге они подхватили Банджо. Белочка лежал в одной из тех темных комнатушек, каковые являются одним из наиболее характерных деяний рук человеческих в средиземноморских городах – городах благотворного солнечного света, чарующего моря и синего небосвода, куда туристы приезжают веселиться и поправлять здоровье. В Марселе вы без труда отыщете такие в гостиницах третьего и четвертого разряда. Комнатушки эти, кажется, выстроены нарочно так, чтобы в них не проникал ни единый луч. Здесь нет окон наружу – только отверстия под потолком, выходящие в коридор. Если вы не можете себе позволить комнату с окном – добро пожаловать сюда. В центре города этих душегубок в избытке, а в Канаве, где живет тьма-тьмущая рабочих из доков, где воздух всегда влажный, а из переулков никто и не думает убирать мусор, такие места превращаются в вонючие выгребные ямы.

Чудесное средиземноморское солнце щедро освещало улицу, но в комнате Белочки царила мрачная ночь. Банджо включил тусклую электрическую лампочку и увидел его на грязной кровати. Точно – странного и притихшего, как и сказал тот малый. Он был похож на какое-то жуткое существо на гравюре, вышедшей из-под демонической руки Гойи. Кулаки его были сжаты, глаза широко раскрыты, как будто он готов был сию минуту прыгнуть на противника – как будто был самим Богом. С жизнью он расстался так же, как прожил ее – задиристым черным парнем с тяжелыми кулаками.

Латна попыталась прикрыть Белочке глаза, но один упорно открывался, и она сделала повязку из носового платка. Одежды у него не было, если не считать тех лохмотьев, в которых он умер. Чтобы похоронить его, парни пожертвовали собственные вещи. Лопух – синие брюки «чарльстон», Рэй – свой запасной синий пиджак, Банджо – рубашку и носки. Парни собрались в Африканском баре и скинулись на похороны – пятого разряда или около того. Обошлось всё это всего в сто двадцать франков, включая священника.

Латна хотела, чтоб был венок. Рэй спорил. Зачем венок? Это глупое расточительство. Латна стояла на своем, говорила – ведь это же прекрасно: принести в дар тому, что некогда было Белочкой, венок из цветов. Почему нет? Действительно, почему нет, подумал Рэй. И собрал денег на венок. Глупое расточительство, сказал он. Но ведь глупость зачастую так хороша. Кто возьмется измерить или определить ту истину, что прячется между внешним видом – горделивым до предела или до предела смиренным – и тем, какие чувства таятся внутри? Нет, он не относился к расточительству предвзято. Почему обычай возлагать на могилу цветы не стоит трат, а вино или бесполезные украшения – стоят? Подумайте только о тех состояниях, которые моряки просаживают в Канаве, о суммах, которые пляжные парни добывали попрошайничеством, а потом тратили, наслаждаясь возлияниями, – и это когда были на свете люди даже беднее их, у которых эти гроши ушли бы только на самое необходимое. Нет, он не имел ничего против расточительства. Ему всегда нравилось читать о том, с каким великолепным размахом расходуют свои средства миллиардеры. В расточительстве было нечто возвышенное. В нем крылся величественный жест, делавший жизнь чудесной, грандиозной. В нем была какая-то волшебная мудрость, которая будоражила его поэтический ум. Быть может, с помощью расточительности можно было бы преуменьшить глупость, каковая для него была самым несносным явлением в мире людей.

Так что Белочка получил свой венок, а провожающие сгрудились за катафалком и двинулись на кладбище. Негры и мулаты из Америки, Вест-Индии, Сенегала, Британской Западной Африки и Восточной Африки, их славная компания – и одна маленькая смуглая женщина.

Через несколько дней после похорон Белочки Рэй переехал в симпатичную маленькую гостиницу в центре города. У него была светлая комнатка, чистая, с окном в сад, и в окно это по утрам лился солнечный свет. Сразу же он принялся работать кое над какими набросками из канавной жизни и, сидя возле распахнутого солнечного окна за работой и слушая, как внизу в саду чирикают воробьи, чувствовал, сколько сил придает ему удовлетворение такой жизнью и самим собой. Испытываемое им духовное наслаждение, восторг отшельника не имели ничего общего с теми звериными радостями, которые он делил в Канаве с парнями.

Решение переехать было одним из тех душевных порывов, которые подстегивали его, когда вдруг, как всегда непредсказуемо, сознание его начинали туманить смятение и нерешительность, а жизнь превращалась в бездумное прозябание. Да и положим, было от чего заинтересоваться окружающим: один молодой американец, решивший на какое-то время остановиться в Марселе, встретился с Рэем по наводке общего парижского друга, весьма темпераментного малого, и уговорил его перебраться в район получше, где они могли бы поддерживать связь…

Рэй согласился на эту невеликую перемену, хотя и чувствовал, что если с городом – с Канавой – покончено, то переезд этот не имеет никакого значения. Ему предстоит путешествие куда более долгое и серьезное. Куда – он не знал. Может быть, куда-нибудь в Африку, или обратно в Париж, или за океан, вслед за Банджо.

Банджо и Лопух скоро уезжали. Только что в Америку отправили двоих белых – и теперь настала их очередь. Лопух был по-прежнему не в лучшей форме, ехать не хотел и грустил. А Банджо весь изводился, и притом без толку. Он был всё там же, в гостинице, и не мог нарадоваться, что о нем так пекутся. Он много ел и пил, на лишние франки покупал всей компании вино, рассказывал длинные истории и играл на банджо.

Однажды утром египтянин, с которым раньше Рэй делил комнату, пригласил Лопуха, Банджо и Мальти пообедать на корабле, при котором служил сторожем. Корабль американский, а стюард – негр. Египтянин рассказал стюарду о парнях, и тот заявил, что с радостью принял бы их на борту и угостил. Лопух от приглашения отмахнулся – сказал, тащиться в доки у него нет сил.

А Банджо и Мальти пошли. На площади Жольет они встретили Денгеля и парня из Британской Западной Африки и позвали их с собой. Но когда они добрались до корабля, офицер не пустил их на борт и даже послал человека, чтобы проследил, как бы они всё-таки туда не пробрались. Офицер сказал белому матросу: «Чтобы духу этих ниггеров тут не было». Парней разозлило то, что он назвал их «ниггерами».

Малый из Западной Африки крикнул офицеру, что если тот сойдет на землю, то он ему покажет «ниггеров».

– Знаем-знаем, как вы, американцы, ненавидите негров. Но тут тебе не Америка. Это Франция, мой друг!

Парни стояли на причале, преисполнившись, прямо скажем, не самых теплых чувств. У них были деньги, а Банджо мог пойти поесть в гостиницу, так что угощение на корабле на самом деле не так уж их и заботило. Тем временем офицер потихоньку послал своего подручного в полицию. Они только-только отошли от корабля и неспешно двинулись дальше вдоль доков – и тут их обогнали двое полицейских на велосипедах. Парней доставили в полицейский участок на Карантинной набережной и безжалостно измордовали. Каждого отвели в отдельную комнату, повалили на пол и избили ногами. А потом отпустили.

Банджо отнесся к случившемуся с юмором. Сидя тем же вечером в кафе вместе с Рэем и молодым американцем, имя которого было Кросби, он сказал:

– Всего испесочили вдоль и поперек. Если б они нас били костяшками пальцев и каблуками, тут-то мы бы им хвосты и подпалили, но они, суки, дело свое знают на «отлично», так что если охота следы посмотреть – сперва надень волшебные очки.

Они нас притащили куда им надо было, так что как нам отбиваться-то было. Ну и пыль-то они из нас выколотили, дружище, мама не горюй. Отличные, меткие ноги и кулаки, и ни клочка не пропустили, если не считать ступней.

Рэй и молодой Кросби считали, что об этой истории следует сообщить. Им казалось невероятным, что парни подвергались таким зверствам без обвинений, без допроса – просто так, ни за что. Неужели только потому, что они – черные бродяги без роду без племени?

– Я ничего не буду с этим делать, и остальные не будут, – отмахнулся Банджо. – Я же говорил тебе в тот раз с Человеком на Луне, приятель, что никогда, ни за что не надо мешаться в эти крючкотворские дела. Я их за милю обхожу. Особенно легавых. Я занимаюсь своими делами, но всегда ушки на макушке – коли белая страна, приглядывай за легавыми да держись подальше, потому как они везде на одно лицо. Сколько мы с вами, ребята, вина выдули в доках за просто так. Ну, стало быть, на этот раз угодили в пекло – не всё ж на халяву гулять-то.

– Да где вы гуляли-то на халяву, – возмутился Рэй. – Вы же ничего не сделали.

– Но ведь раньше-то делали, приятель. Столько наворотили и ни разу не попались.

Рэю не раз доводилось слышать от сенегальцев – мол, полицейские обращаются с ними как со скотом, потому что считают их самыми отпетыми черными из всех. Но никаких подтверждений тому, что оно везде так, у него не было. Почти все негры жили в Канаве или по соседству. Жизнь в Канаве была чертовски жестокой, так с чего бы полицейским быть белыми и пушистыми. Еженедельно устраивались облавы и каждого обитателя Канавы обыскивали, будь он белый, черный или получерный. Сутенеры, девицы и владельцы кафе – все они знали заранее, когда ждать очередную облаву. И потому под разбор попадали одни только канавные новички, в основном матросы, которые таскали при себе дубинки или револьверы, чтобы защищаться от сутенеров. Рэй уже привык к тому, что в Канаве его могут обыскать. Полицейские не миндальничали, но он от них другого и не ждал. Такая система – с удостоверениями личности и регулярными облавами – развязывала легавым руки, и они могли припереть к стенке кого угодно за что угодно, так что Рэй заключил: на самом деле в пуританских англо-саксонских странах закон предоставляет ему куда больше личной свободы, нежели здесь, в краю «Liberte, Egalite, et Fraternite»[65].

В тот же вечер Рэй и Кросби ходили посмотреть, как играют во втором тайме «Кристал Пэлас». Потом заглянули в два boites de nuit, но ни там, ни там им не понравилось, так что они отправились в большое кафе, где удобно расположились на мягких подбитых скамейках и завели разговор. Кросби был моложе Рэя. Неоперившийся поэт, он с присущим юности фанатизмом верил в магию стиха и упрекал Рэя в том, что тот столь явно заигрывает с прозой. Рэй возражал, что ему это представляется совершенно естественным – с уходом юности на смену многоцветной поэтической магии являются архитектурные ритмы прозы.

Расстались они за полночь. Гостиница Кросби была на запад от Каннебьер, а Рэева – на восток. Восточная половина считалась в Марселе более респектабельной, чем западная. Поздним вечером прибыла почта, а с нею парижские утренние газеты. И Рэй отправился в свой респектабельный район, облаченный в наиболее респектабельный из своих костюмов, с само2й респектабельностью наперевес – парижскими «Нью Йорк Геральд Трибьюн», «Дэйли Мэйл».

Он размышлял о Банджо и остальных, о том, как их избили, и философски прикидывал, уж не натворили они и вправду чего-то такого, не напросились ли на побои (а Банджо об этом, например, умолчал), – когда вдруг уже в двух шагах от гостиницы двое полицейских, мимо которых он проходил (один привалился спиной к двери какого-то дома, другой просто стоял посреди тротуара), без предупреждения набросились на него. Они принялись грубо и придирчиво его обыскивать.

Рэй запротестовал. В чем дело, чего им от него надо? Документы при нем, он сию минуту их покажет. Рэй как раз полез в карман – и тут тот полицейский, что покрупней, засветил ему кулаком прямо под челюсть и сбил с ног. В ту же минуту он арестовал Рэя, надел на него наручники и потащил в похабный квартал – в участок. Наручники представляли собой специальную цепь, которую можно было стягивать и ослаблять как заблагорассудится, и полицейский от души наслаждался, мучая Рэя по дороге в изолятор. На месте двое полицейских составили протокол и оба его подмахнули. Рэю тоже пришлось писать заявление. В участке воняло хуже, чем в самом грязном канавном притоне – тут стоял особый тюремный запах. Рэя всю ночь продержали под замком, а наутро велели выметаться.

Он пытался выяснить, за что его арестовали, с какой стати полицейские вели себя так злобно, но это было всё равно что со стенкой разговаривать. Придя домой, он написал обращение на имя префекта. Спустя пару дней получил извещение с требованием явиться в полицейское управление. Кросби, которого вся эта история разволновала чрезвычайно, пошел с ним. Он вырос на Западе и придерживался радикальных убеждений. Его прадед был пионер, дрался на фронтире с индейцами, прокладывая для цивилизации путь на Запад. Мать же его, южанка, была родом из одного из самых горделивых и непокорных рабовладельческих штатов.

В полицейском управлении Рэй повторил свои показанию следователю, устроившему ему очную ставку с двумя полицейскими. Они пытались опровергнуть его слова и твердили, что Рэй хотел помешать им исполнять долг службы, но он стоял на своем и в конце концов обвинил их во лжи.

Следователь, конечно, сочувствовал своим. Он еще раз перечел показания той и другой стороны и спросил Рэя, чего он хочет. Рэй замялся, и Кросби вставил: «Правосудия». Инспектор повернулся в его сторону и свирепо прошипел, что обращается не к нему. «Правосудие» – первое, что пришло Рэю в голову, но, поскольку он не больно-то доверял этой шлюховатой особе, за которой ухлестывает и с которой нежничает чуть ли не каждый сутенер цивилизованного мира, постольку не стал поминать ее всуе.

Инспектор тем временем объяснял, что если Рэй на основании своих показаний инициирует дело, то полицейский, ударивший его, лишится работы. Так что же, заводим дело? Кросби пихнул Рэя локтем, чтобы тот соглашался, но Рэй заявил: единственное, чего он хочет, – знать, почему его арестовали и избили. Потому что он черный? Инспектор сказал, что полицейские совершили ошибку, потому как привыкли, что все марсельские негры – преступники.

– Ничего себе, – сказал Рэй. – Я и не знал, что доктор Бугра – негр.

Сержант, принимавший у Рэя показания, фыркнул, прикрывшись ладонью.

Дело доктора Бугра произвело во впечатлительном провансальском городе настоящую криминальную сенсацию, одну из самых громких. Человек этот служил на войне рядовым и был тяжело ранен в голову. После этого он стал наркоманом и сильно запил. Однажды в его кабинете, в тайнике, был найден полуразложившийся труп кассира, незадолго до того исчезнувшего вместе с невеликой денежной суммой. Доктор Бугра уверял, что человек этот умер после инъекции, совершенно внезапно. Его обвинили в убийстве и приговорили к пожизненному заключению и ссылке. Больше всего в этой истории Рэя поразила реакция публики. Еще прежде чем дело было передано в суд, газеты уже честили доктора на все корки, называли его мясником и вешали на него все преступления подряд. И в тот день, когда, согласно французским законам, убийство было реконструировано в кабинете Бугра, на улице и вдоль всей Каннебьер собралась тьма-тьмущая народу, и целая толпа проституток и сутенеров, чей хлеб – грабеж туристов и матросов, кричали в один голос с респектабельными гражданами, требовавшими крови Бугра: «Линчевать его! Линчевать!»

Отозвав свое заявление и поднявшись, чтобы уходить, Рэй обернулся к инспектору и сказал, что в детстве из французских книг ни одна не трогала его так, как «Отверженные» Виктора Гюго. Жавер, воплощенный образ полицейского, особенно поражал его – и судя по тому, что инспектор рассказал сию минуту о том, как в Марселе относятся к неграм, французская полиция с тех самых пор нисколько не изменилась. Дела стали даже хуже.

У Кросби было сильно развито чувство справедливости. Его задел оскорбительный тон, в котором следователь разговаривал с ним, и он упрекал Рэя, что тот не дал делу хода.

– Да я не хочу, – спорил Рэй. – Мне что, заняться больше нечем – только дурака валять с этими гнусными законами, и всё ради того, чтобы какой-то легавый вылетел с работы? Двадцать пять франков в день и семья! Да во Франции нет ничего более священного, чем эти две вещи: семья и двадцать пять франков в день. И тебя после этого еще что-то удивляет? Когда я писал префекту, я не в отместку это делал – я хотел разобраться.

– Нашел чем гордиться, – фыркнул Кросби. – Ты только потратил время. У тебя была возможность добиться справедливости, а ты отмахнулся от нее. Ты ничего не добился.

– Неужели? Думаешь, мне не довольно того, что ты, американец, наполовину южанин, споришь с французским чиновником и указываешь ему на несправедливость французских законов в отношении негров? Французы не устают кричать на всех углах, что они – самый цивилизованный народ в мире. Воображают, что если позволяют неграм ходить в их бордели – значит, понимают нас. Воображают, что негры их любят. А вот Сенгор, сенегалец, мне рассказывал, что из всех европейцев в Африке хуже французов не было – чистая расчетливость и жестокость.

Ты же слышал инспектора. По мне, так кулак полицейского – просто квинтэссенция отношения чиновников к неграм. Ну и почему он-то должен передо мной отвечать?

– Мне кажется, в тебе есть что-то от Иисуса.

– Нет во мне ничего от Иисуса, и ни от каких других евреев – Моисеев, Иеремий, святых Павлов или Ротшильдов.

– Да ты не любишь евреев!

– Не больше, чем христиан. Не забывай, что христиан изобрели евреи. Христианская мораль – плоть от плоти морали еврейской. Когда я думаю о том, в чем заключается особый вклад евреев как народа в мировое бытие, они всегда представляются мне одержимыми идеей морали. И насколько мне удалось разобраться, козлами отпущения для библейской морали – христианской то бишь – являются цветные люди. Особенно мой народ.

По мне – так нет ничего отвратительнее христианской морали. Она фальшива, вероломна, лицемерна. Кому, как не мне, это знать, ведь в вашем белом мире я – ее жертва, и вот мой вывод: нам всем следует избавиться от ложной морали и начать воспитывать в себе порядочность; не светскость, а порядочность и терпимость, способность разговаривать друг с другом по-человечески.

Если бы я выбирал, с какого народа брать пример, то это были бы не евреи, не христиане и не индийцы. Скорее уж, китайцы с их Конфуцием.

– И то верно: до таких перемен нам, как пешком до Китая, – ответил Кросби.