Вечером Рэй и Кросби ужинали вместе. Потом они прогулялись по Каннебьер. Прибыли столичные газеты, и несколько энтузиастов-рабочих расхаживали по улице взад и вперед и выкрикивали: «Humanite! Humanite!» Рэй купил одну газету и сказал:

– Давай-ка я попробую потолковать с напечатанной зверушкой. Может, получится получше, чем с живой.

Они зашли в кафе, где Кросби уже завел несколько знакомств среди студентов. Подошел официант и запросто обратился к Рэю:

– Как твое ничего, Джозеф?

– Не зови меня Джозефом, – окоротил его Рэй. – Я, в отличие от тебя, не жалкий слуга.

Потрясенный Кросби с недоумением уставился на Рэя, словно бы не веря собственным ушам.

– Как же мне тебя называть? – спросил официант с прежней приветливостью и всё так же обращаясь к Рэю по-французски на «ты».

– И не тыкай мне, – сказал Рэй. – Я тебя не знаю и знать не хочу. Разговаривай со мной так же, как со всеми остальными клиентами.

Официант, насупившись, отвернулся.

– Боже милостивый! За что ты с ним так? – спросил Кросби. – Он же просто хотел проявить дружелюбие.

– Не так, как ты думаешь, – возразил Рэй. – Во Франции Джозефами зовут всех слуг, так же как в Америке всех слуг-негров – Джорджами. Да, он хотел проявить дружелюбие, – но это дружелюбие ребенка, заискивающего с собакой.

– Но ты так набросился на него, сказал, что не прислуга, не то, что он… Никак не ожидал такого. Ты же и был прислугой когда-то.

– Это не причина, для того чтобы испытывать нежные чувства по отношению к глупым слугам, Кросби. На самом деле, именно благодаря своему опыту я могу понимать, что к чему, и видеть разницу гораздо лучше твоего. Я был слугой, но не по собственной воле; слугой я был хорошим и обращались со мной достойно, без фамильярности, и в то же время без заискиваний. Но я, в отличие от этого типа, не был рожден слугой. Некоторые люди уже на свет появляются с рабским мышлением, и от сословия это вообще не зависит. В Америке полно славных ниггеров, которые, прислуживая по дому, чувствуют себя как в раю. А есть такие негры, которые занимаются этим только из-за крайней нужды, и они от славных домашних ниггеров и от ваших ирландских и шведских толстух-горничных отличаются так же, как я – от здешних раболепных гарсонов. Я думаю, ты радикал с телячьим сердцем, Кросби…

– А я думал, ты за рабочее движение, – отрезал тот.

– Конечно. Таковы мои политические взгляды. Но ты никогда меня не спрашивал, почему я рабочее движение предпочитаю либералам, демократам и консерваторам.

– Ну и?

– Потому, что я ненавижу рабочих, порожденных цивилизацией. Они уродливы, тупы, в них нет и проблеска мысли; они – опустившиеся кретины, набитые злобными предрассудками, и любой демагог всякую минуту может, сыграв на этих предрассудках, превратить их в разнузданную толпу. Я чернокожий и потому всегда был на другой стороне поля: и революционером я стал, не только потому что страдал вместе с ними, но и потому что страдал от них – как и вся моя раса.

– То есть подлинной веры в рабочий класс у тебя нет, – сказал Кросби. – Чего же тогда ты ждешь от пролетарской политики?

– Я никогда не смешивал веру и политику. Я хотел бы, чтобы эта срамная орда получила возможность прикоснуться к благам жизни и чтобы хоть какое-то достоинство проникло в их существование. Свиньи не вызывают у меня теплых чувств, но я предпочитаю видеть сытых свиней у полного корыта, а не пугал-работяг, которые елозят своими пятачками по всем углам. Вот почему я против тех, кто добивается, чтобы эти пугала не нагуливали жиру – это ничуть не лучше, чем самим быть жирными свиньями.

– Да, с такой логикой жемчуг перед свиньями не покидаешь.

– Жемчуг – вещь редкая. Не во всякой раковине его найдешь – так и много ли сыщется среди тощих свиней, которых постоянно топчут жирные, прикрываясь при этом заботой о них же, таких, перед кем действительно стоит его кидать?

– Поддерживать рабочее движение из ненависти к рабочим… Твои взгляды ставят меня в тупик, – признался Кросби. – Я думал, рабочие тебе симпатичны.

– Мне жизнь симпатична – когда предстает с симпатичной стороны.

– Вот, к примеру, доки – кажется, ты от них без ума. В тот день, когда мы с тобой туда ходили, я слышал, как белые работяги тебе тыкают – а ты и бровью не повел.

– Так это же совсем другое дело! Такое обращение у рабочих само собой разумеется. Они говорили со мной так же, как говорят друг с другом, не проводя никаких различий. А этот гарсон только тем и занят. С девицами, которые подолгу тут просиживают, подыскивая клиента, и потом щедро отстегнут ему на чай, он разговаривает так, со мной эдак, с уважаемыми клиентами как-нибудь по-третьему. Он тыкает мне так же, как тыкают все эти неисчислимые муравьишки-чинуши – на почте, в больнице, в бюро удостоверений и даже на складах. Стоит попросить их не тыкать – они бесятся, точно дикие кошки, и так и норовят вонзить в тебя когти. Так они себя ведут с сенегальцами. При этом они подражают южанам, которые суют чернокожему в лицо вечного «ниггера». В Англии рабочие в большинстве своем используют слово «черный», но делают это по-доброму; ты это чувствуешь – и тебя не коробит. А вот образованные говорят «ниггер» и ненавидят тебя при этом.

Быть может, они тоже не ведают, что творят.

Но ведь должны. Иначе на кой черт сдалось это образование? В чем его цель в наш век – научить вести себя подобающе с людьми всех рас и сословий или просто задурить головы модными словечками, чтобы представители правящих классов щебетали между собой на каком-то птичьем языке?

Все неприятные события недели разом навалились на Рэя, так что он был близок к точке кипения. Кросби был не в состоянии с ходу уяснить логику его реакций и потому действовал ему на нервы. Его белое лицо, все преимущества белого человека, унаследованные им в этом белом универсуме – всё это точно стеной отгораживало его от мира злых духов, чей насмешливый танец смыкался вокруг Рэя кольцом.

Кросби наивно полагал, будто в Европе, где не существует расовой проблемы, Рэй должен быть счастливее, чем в Америке. А Рэй не желал относиться к положению негров как к «проблеме». Вся жизнь – проблема. У белых людей, так же как у краснокожих или у мулатов, полно своих проблем. И наибольшим значением обладает проблема индивидуальности; вставая под знамена разнообразных движений, многие пытаются увернуться от нее. Может быть, здесь и таится корень заразного фанатизма, сокрытого во многих общественных концепциях и отпугивающего от них наиболее здравомыслящих людей.

Рэю положение негров представлялось одной из наиболее существенных и сложных составляющих человеческого бытия вообще. Негритянские интеллектуалы определенного толка пытались «проблему» разрешить, говоря, что вся раса будто бы отделена какой-то «завесой»[66]. Невозможно себе вообразить образ более нелепый. По его опыту, именно белые люди были главными искусниками по части всяческих «завес» и масок, именно они наводили тень на плетень в собственной жизни и жизни окружающих. Негры слишком любили жизнь во всей ее солнечной, бесхитростной наготе, чтобы прятаться под завесой. Если уж негру давать определение, то, скорее, он не «проблема» Западной цивилизации – а вызов ей.

Пока они разговаривали, за столик к ним подсел студент, знакомец Кросби. Он держался с явным дружелюбием по отношению к Рэю. Ему доводилось бывать в Париже и слышать, как играют джаз черные музыканты, а поскольку студенту по душе были джазовые музыканты и Жозефина Бейкер (ее он видел в «Фоли-Бержер»), постольку и Рэй нравился тоже. Но заметив у того в руке Humanité, он вдруг ощетинился и с силой шлепнул на стол перед собой Action Française.

Рэй заметил на отвороте его пальто пуговицу с геральдической лилией – он таких прежде не видел.

– Вы почему это читаете? – вопросил студент. – Это не французская газета. Почему не читаете французскую?

– А именно? Humanité – газета на французском языке.

– Всё равно она не французская.

– Судя по всему, вам угодно самостоятельно определять круг моего чтения на французском языке. Хотите, чтобы я читал Action Française?

– Этого я не говорил, но вы могли бы по крайней мере читать что-то действительно французское, например, Petit Parisien или Le Journal.

– Терпеть не могу Le Journal, – заявил Рэй. – Лучше всего – Contes du Jour, но только я очень устаю от всего этого зубоскальства насчет женщин, которые обманывают мужей или благовоспитанных любовников-буржуа с жиголо. С Мопассаном этим щелкоперам тягаться не приходится.

– Ладно, всё равно лучше бы вы читали Action Française, чем Humanité. Вы же писатель, а главный редактор этой газеты – Доде, наш живой классик. Он пишет замечательнейшие, остроумные очерки о французских писателях – умерших и здравствующих поныне. Если читаете Action Française – всё лучшее, что есть во французской литературе, у вас как на ладони.

– Что ж, может быть, я и почитываю Action Française – иногда, – сказал Рэй. – Но мне претит этот листок, когда ваш Доде превращает суицид или убийство пятнадцатилетнего мальчика в повод для политической пропаганды. В моих глазах ваша ненаглядная Action Française тут же оборачивается непотребщиной. Знаете, пускай англо-саксонские страны просто пухнут от лицемерия – в Англии или Америке ни один редактор, ни один политик-популист не посмел бы такое писать, да к тому же публиковать. Быть может, потому что англо-саксонские читатели менее интеллектуальны и более чувствительны, нежели французские. В любом случае, напрасно вы попытались бы использовать столь мрачные события как повод затеять с ними политическую игру.

– Вы так думаете, потому что не смыслите во французской политике, – возразил студент. – Убийство мальчика было политической демонстрацией. Его убили полицейские. Вы понятия не имеете, что такое французские полицейские.

– Очень даже имею, – сказал Рэй. – И считаю, что хуже них нет во всём мире.

– Не говорите так о нашей полиции, – взвился студент. – Это нелюбезно. С какой стати вы так говорите?

Кросби рассмеялся, а Рэй сказал:

– Так вот мне чувствуется.

– По-моему, вы не в полной мере оценили преимущества французской цивилизации, – сердито заявил студент. – Мы исключительно терпимы по отношению к цветным. Мы относимся к ним лучше, чем англосаксы, потому что мы – самая цивилизованная нация в мире.

– Вы говорите со мной точь-в-точь так же, как говорил бы стопроцентный американец – с небольшой разницей в словах и акцентах, – ответил Рэй. – Так позвольте же сказать вам, что такого зверя, как цивилизованная нация, для меня не существует. Я верю в то, что в каждой нации имеется невеликое количество достойных людей – тут побольше, там поменьше, впрочем, устраивать им испытание Содомом и Гоморрой я бы тоже не стал. Лучше уж верить!

Когда вы утверждаете, что в своей стране более терпимы по отношению к цветным, чем англосаксы в своих, то не врете. Но я наблюдал за тем, как относятся в этом городе к неграм и арабам, и не поручусь, каково бы оно было, поставь вас, европейцев, перед необходимостью уживаться с многочисленным цветным населением. Господь милостив, и я надеюсь, что вам никогда не придется с этим столкнуться. Вы, европейцы, и без того добились выдающихся успехов в Африке – думаю, вы собою гордитесь.

Единственное, чего не хватает для полного счастья, – это чтобы Соединенные Штаты тоже приложили к Африке руку. Надеюсь, они не преминут это сделать. Неважно, какова тамошняя традиция отношения к чернокожим, – в Африке США могут стать для Европы такой же костью в горле, какой уже стали в Китае.

Студент резко встал из-за стола, и Рэй почувствовал глубокое удовлетворение от того, что разозлил его. Он сыт по горло хвалеными преимуществами французской цивилизации – особенно теми, что касались цветных. Все его знакомые, от рабочего до студента, повторяли слово «преимущества» на разные лады, как попугаи, – а вот в их поведении он как-то не улавливал даже духа этих самых «преимуществ». Кокотки по «преимуществам» были прямо-таки профессора, газеты надрывались, расписывая «преимущества», и некоторые мудрецы из числа литераторов твердили, что Париж – для афроамериканцев и вовсе рай.

Рэй же доискивался правды за этой шумихой, и единственное, что обнаружил, – врожденное презрение к чернокожим, ничуть не менее явное, чем в англо-саксонских странах. Представление о негре здесь было такое же, как во всём цивилизованном мире в целом. Если уж на то пошло, здесь царила неприкрытая снисходительность, мучительная для негра, который просто хочет прожить свою жизнь свободным от разлагающего воздействия жалости и покровительственности. Так же, как и везде, здесь (и инспектор дал это понять яснее некуда) всех черных превращал в преступников один черный преступник, в сутенеров – один черный сутенер, в рабов – один черный раб, в неудачников – один черный неудачник.

А исключения никого не интересовали. Из-за того, как в белом мире относятся к чернокожим, Рэй мог бы счесть его недостойным даже презрения, если бы не придерживался принципа ставить исключения выше правил. Белая же логика, касаясь черного мира, взывала к прямо противоположному подходу. Он нередко гадал, оставалась ли бы интеллектуальная жизнь возможной для него, если бы он не черпал душевные силы в этом своем принципе.

Предположим, он бы тоже основывал свое мнение о французах или любой другой нации исключительно исходя из того, что пишут в газетных faits divers[67]. Выдался однажды кошмарный летний месяц, когда он только и делал, что читал об уму непостижимых преступлениях: молодые муж и жена ради какого-то смехотворного наследства зарубили топором бабушку и дедушку; мать удерживала детей под водой, пока они не утонули; отец растлил дочь в день ее первого причастия; убийца расстрелял прохожих на улице; и вволю, вволю всевозможных гнусных crimes d’amour et de la passion[68], которые на самом деле были типичными crimes d’argent[69].

Чего, казалось бы, проще – ему, чернокожему стороннему наблюдателю, ухватиться за всё это и злорадствовать: вот, мол, свидетельства подлинной природы здешней цивилизации, – но он не позволил извратить, изжить в себе особое чутье, позволяющее отличать важное от второстепенного; инстинктивную способность видеть за поверхностным глубину и причудливую пестроту человеческой жизни.

Жизнь становится такой чудесной, когда смакуешь ее, а не осуждаешь. Пусть осуждением ведают моральные созданьица с их игрушечным цивилизованным правосудием. Для белых своих жертв они наточили кинжальчики, а если посчастливится заполучить черную добычу – что ж, из ее останков они сладят дубинку, чтоб забить всю негритянскую расу без разбору.

Рэя особенно позабавил один такой случай – там причиной послужило ужасное преступление, совершенное каким-то сумасшедшим сенегальским солдатом, а перед судом общественности предстали все чернокожие скопом.

Разворачивалось всё это в газете, печатающейся под покровительством правящих радикалов, при чьем режиме негров из Западной Африки оторвали от родной почвы, разлучили с семьями и на кораблях отправили в Европу сводить знакомство с искусством войны и сифилисом. Логика цивилизации проявляла себя в этом с такой забавной откровенностью, что Рэй даже сохранил вырезку, тем более что про себя был согласен с основным посылом заметки, хотя манера изложения ему и претила.

Сенегальский солдат – неизвестно, что ему взбрело в голову, – устроил в Тулоне чудовищную стрельбу. Теперь сложно установить, при каких обстоятельствах этот чернокожий сумел взломать сундук и овладеть патронами, с помощью которых он совершил это массовое убийство.

Что ж, пусть другие расследуют это преступление. Мне же эта история представляется куда серьезней, чем может показаться на первый взгляд. Положив руку на сердце, стоит задаться вопросом, правомерно ли учить этих примитивных людей обращаться с оружием.

Я не отрицаю: имеется немало прекрасных исключений из правил, есть ведь среди негров и депутаты, и адвокаты, и профессора, есть среди них и человек, который удостоился Гонкуровской премии. И всё же большинство этих дикарей с черным цветом кожи – взрослые дети, для которых тонкость нашей морали так же недоступна, как и тонкость нашего языка. Вот некоторые тонкости такого рода:

Ты убиваешь человеческих особей в обстоятельствах, которые мы именуем войной. Но ты будешь наказан, если совершишь убийство вне этих обстоятельств. Сенегалец Иссима принадлежит к той категории людей, которые, если им приходится расстаться с жизнью, не захотят умирать в одиночку. Такие люди считают для себя честью, прежде чем отправиться на тот свет самим, отправить на тот свет своего ближнего.

Если это верно, то возникает вопрос: к чему могут привести подобные «причуды»? Откровенно говоря, неразумно призывать в армию людей, чья душа – потемки и для которых наша цивилизация – слишком крепкое вино. Сидя под банановым деревом, Иссима был, без сомнения, отважным чернокожим, живущим в полной гармонии с моралью своей расы и законами природы. Однако если его перенести на чужую почву, лишить корней, то он станет кровожадным безумцем.

Я вовсе не хочу извлекать из этого ужасного деяния какие-то далеко идущие выводы. Я говорю лишь, что подобные происшествия (которые следует рассматривать не как исключение, а как правило) должны заставить нас хорошенько призадуматься[70].

Странно, но вдруг Рэй почувствовал к Кросби такую сильную ненависть – ее можно было бы счесть необъяснимой, но она таковой не была. Его охватило то самое настроение, при котором вся белая цивилизация начинала казаться ему каким-то противоестественным непотребством. А Кросби, сидящий напротив, не был частью этого непотребства и потому казался уродом. Он был слишком хорош, слишком реален для Рэя в нынешнем его расположении духа. И потому он больше не в силах был выносить общество Кросби.

– Я опять переселяюсь в Канаву, – объявил Рэй.

Он хмуро взглянул на Кросби и ушел, ни единым словом не объяснившись. Он отправился в гостиницу, забрал вещи и вернулся в Канаву. Вот выбрался из Канавы – потому-то полицейский и принял меня за преступника, решил, что я вынюхиваю в благополучном районе, чем бы поживиться, думал Рэй. Надо было сидеть на заднице ровно, с Банджо и ребятами, там, где, по мнению белых ублюдков, мне самое место. Там меня то и дело обыскивали как преступника, но ни разу не били. И вот пожалуйста, переехал, дров наломал. Всё из-за Кросби с этими его глупостями про респектабельность. Каждый раз одни и те же грабли. Если уж мне непременно нужно иметь дело с чистенькими человечками, то уж лучше – в книгах, а самому жить положенной бродяжьей жизнью. Может быть, на душе было бы не так паршиво, если б эти лягушатники тут, внизу, по ошибке об меня лапы почесали.

Он чувствовал потребность кого-то обвинить, кого-то возненавидеть за случившееся с ним, и ополчился на Кросби.