В своей маленькой chambre noire в канавной ночлежке Банджо превозмогал боль. У него отказали почки, живот стал тугим, точно барабан, и твердым, как камень. Он сгорбился на узкой кровати, словно бы изо всех сил сопротивляясь боли, пытаясь помешать ей окончательно вывести из строя тело. Иногда он ложился на бок, или на спину, или на живот, время от времени сползал на пол – но напряженная, скрюченная поза оставалась неизменной. Когда он менял положение, ему не всегда удавалось сдержать мучительный стон, но свою кару он принимал мужественно, словно бы сознавал: поделом ему, надменно отвергнувшему безопасное, сдавливающее, как тиски, респектабельное существование ради жизни беспечного бродяги, который победоносно прожигает свой недолгий век и даже в смерти вспыхивает ярким пламенем.

– Повезем его в больницу, – сказал Рэй, обращаясь к Мальти.

Он бросился ловить такси. На Рю де ла Лож он отыскал знакомого шофера. Некогда тот был моряком, и Рэй познакомился с ним в Тулоне, зимой. Он очень удружил Рэю, выложив тому всю подноготную этого интересного портового города, и Рэй ответил услугой на услугу: выучил его некоторым английским выражениям, и благодаря этому, частенько подбрасывая пассажиров до Марселя или Ниццы, тот стал подбирать туристов пожирнее, и его тощий кошелек сделался потуже.

Потом истек его контракт с судовладельцами, и теперь он среди прочего зарабатывал на жизнь марсельским таксистом – а здесь его английскому цены не было, ведь можно было устраивать автоэкскурсии в доках и по городу. При встрече он по-свойски приветствовал Рэя, но дружба их не продолжилась. Дело в том, что Рэй всё время проводил с пляжной компанией и сенегальцами, а шофер водился с канавными сутенерами, которые и пляжную компанию, и сенегальцев на дух не переносили – еще бы, ведь эти черные захватили и привели в полный беспорядок золотые местечки, прибыль с которых раньше стригли они одни.

Рэй и Мальти помогли Банджо спуститься с третьего этажа по узкой, темной, грязной лестнице и усадили его в такси. Гостиница располагалась на холме, выше Канавы, неподалеку от церкви. Рэй оставил Банджо в такси и пошел в приемный покой. За стойкой восседала бледная худая женщина с острым вздернутым носом. Она ела бутерброд. Рэй рассказал ей о болезни Банджо и заявил, что хотел бы поместить его в больницу. Со снисходительной бесцеремонностью она поинтересовалась, откуда Банджо приехал. Банджо в таких случаях всегда заявлял, что он француз, но, поскольку подтвердить это было нечем, а выговор явственно изобличал в нем уроженца южных штатов, Рэй сказал, что Банджо американец. Тогда она спросила, имеется ли у Рэя бумага от американского консула, в соответствии с которой Банджо направлен к ним. Нет, сказал Рэй. Положить Банджо в больницу, заявила она, можно только по распоряжению консула или местной полиции. Рэй решил, что лучше идти в полицию. После истории с Человеком на Луне он был сыт консульством по горло.

Но в полицейском участке у него потребовали документ, подтверждающий, что Банджо проживает именно в Марселе. У Банджо не нашлось ничего, кроме грязной фотооткрытки, которую прислал ему из Египта приятель-безбилетник. Полицейским же требовалось удостоверение личности – а у пляжных парней таких и в помине не было.

– Человек умирает, ему нужна помощь врачей, – убеждал Рэй полицейского. – Не можете же вы дать ему умереть, только потому что у него нет удостоверения.

Полицейский покраснел и выдал Рэю распоряжение для больницы.

Когда они вернулись в больницу, у дамы из приемного покоя нашлось еще что сказать, прежде чем она пропустила Банджо внутрь.

– Знаете что, Sidi[61], – сказала она Рэю, – у нас все больницы битком набиты иностранцами, французским гражданам негде голову приклонить. Консулы посылают к нам своих пациентов, а иностранные правительства за их лечение ни шиша не платят. Платят французы своими налогами.

Парни проводили Банджо ко входу, и теперь он тихо и терпеливо сидел на нижней ступеньке. Пока женщина разглагольствовала и оформляла необходимые бумаги, по лестнице спустился студент-медик и заговорил с Рэем. Им доводилось встречаться в кафе, облюбованном здешними студентами. Он сам немного пописывал, и Рэй был ему симпатичен.

Видя, что Рэй знаком со старшим по званию, женщина покончила с оформлением бумаг споро и со всей любезностью.

Студент уже собирался домой, но не пошел и проводил Рэя и Банджо в отделение неотложной помощи, где царила атмосфера такой доброжелательности, вежливости и заботы, что раздражение, в которое привели друзей их мытарства, как рукой сняло. Здесь работали две медсестры, интерн и еще один студент. Банджо уложили на операционный стол и оказали первую помощь, так что ему немного полегчало. Студент не уходил, пока процедуры не закончились. Потом Банджо перевели в обычную палату. Врач сказал, что придется сделать операцию.

Рэй оставался с Банджо, пока тот не устроился на новом месте. Он чувствовал себя получше, и потому к нему отчасти вернулся прежний бродяжничий тон.

– Я-то уж думал, следую по дороге в ад – и прямо в Землю Ханаанскую угодил, не иначе, – сказал он.

– Не иначе, – откликнулся Рэй. – Улочка, что сюда ведет, зовется Montée du Saint Esprit, это значит «Восхождение Святого Духа».

– Не поминай ты этого липучего Святого Духа, приятель, я совсем еще не готов с ним встречаться.

Рэй рассказал Банджо про Человека на Луне.

– Так вот, значит, откуда ноги растут! – воскликнул он. – Ничего удивительного, что я заболел, – этот ниггер как чума ходячая. Не спрашивай почему, но я точно знаю, что дело в нем.

Банджо, как и все пляжные парни, был суеверен. Суеверия простирались на всё: предметы, которые попадались им на глаза, людей, с которыми они встречались и которым пожимали руки. Пищу, которую они ели. Проснувшись поутру, они уже могли сказать, будет день удачным или нет – это явствовало из того, кто первым попался им на пути. Люди определенного типа – такие, как Человек на Луне, – всегда приносили несчастье. Впрочем, такие суеверия рождались из простейшей логики. Что до Человека на Луне, тут Рэй полностью разделял веру Банджо: вот уж за кем неприятности по пятам ходят.

Когда Рэй вышел из палаты, шофера уже не было, хотя тому ничего не заплатили. Пару дней спустя Рэй его встретил и спросил, сколько должен. Шофер ответил:

– Нисколько ты мне не должен. Когда-то ты был мне добрым товарищем, а теперь помогаешь заболевшему другу и сам не то чтобы богач. За подвоз денег не берем.

Он пригласил Рэя в кафе выпить и рассказал, что скоро женится. В Жопном проулке он шефствовал над одной девицей и получал от нее барыш, и упомянул еще про одну, в каком-то из maisons fermes. Невеста его приехала из деревни. Он похвастался, что она носит длинные волосы и не пользуется румянами.

Однажды Рэй увидел их на улице Республики, на террасе кафе, и был представлен. Девушка была точно такая, как рассказывал таксист, – правда, он не упомянул, что она грузна, простовата и напрочь лишена обаяния. Рэй предположил, что шофер, наработавшись с милашками «на одно лицо», сам захотел жениться на девушке из совсем другого теста. Он купил землю и домик в пригороде и хотел, чтобы Рэй съездил вместе с ним и невестой на всё это поглядеть, но Рэй отказался, сославшись на встречу.

С искреннейшим удовлетворением шофер рассказывал Рэю о том, что помимо законного заработка имеет свой интерес в Жопном проулке и в maison ferme и не пренебрегает никакими хитростями, чтобы обзавестись хозяйством, остепениться и начать вести благопристойную семейную жизнь.

И он являл собой всего лишь пример здравого делового чутья, присущего канавной жизни.

Насчет канавной жизни не следует заблуждаться: бесстыдство было здесь всего лишь средством достичь конечной цели – респектабельности. Вот почему она порой обходилась так жестоко с простыми моряками или пляжными парнями, в своих романтических фантазиях видевшими в ней страну свободы и удовольствий.

Рэй понял, что не сможет и помыслить об отъезде, пока не увидит Банджо после операции. Он делил с пляжной компанией их радости и теперь просто не мог покинуть их в беде, не помочь всем, что было в его силах.

Ему хотелось сохранить в неприкосновенности образ, оставленный ему пляжной жизнью – веселой, вольной, дебоширской, подчиненной выдержанному ритму Канавы. Он чувствовал, что и время, и обстоятельства, и случай – всё сложилось так, что она исполнилась особенной, неповторимой притягательности, которой он больше никогда в ней не обретет, и желал бы, чтобы она навек осталась в его памяти такой, какой он увидел ее сначала.

Но в жизни столько артистического упрямства – обрушить свой тяжелый кулак на самый великолепный замысел, разрушить в пыль милую сердцу выдумку ей – раз плюнуть. Так непрошеное возвращение Человека на Луне стало первым звеном в цепочке событий, существенно преобразивших и дополнивших впечатление Рэя от Канавы, которое он так надеялся сберечь неизменным.

– Раз уж доктора собрались меня почикать, друг, – сказал Банджо, – ты бы написал моим домой.

С одной стороны, у Банджо имелось свидетельство об увольнении из канадской армии и потому он мог в определенном смысле считаться британцем, с другой стороны, во Францию его депортировали как французского гражданина; и вот, в преддверии операции, скрепя сердце, Банджо наконец вспомнил о том, что его дом – Америка. Родители его давно умерли. Осталась только тетка, которая жила в каком-то из городков Хлопкового пояса. Она вырастила Банджо и его брата, который погиб подростком. Банджо дал Рэю теткин адрес. В последний раз он виделся с ней в 1913 году и не знал, переехала она или всё там же, жива или умерла.

Еще Банджо попросил Рэя дать знать Дорогуше Бланш, что он угодил в больницу. Рэй выполнил просьбу, но Дорогуша Бланш так и не покинула свой пост, чтобы навестить Банджо. Латна тоже к нему не приходила. Она поклялась, что с ним покончено – ведь он человек без расовой гордости. Но дала Мальти денег, и на эти деньги Банджо накупили всяких замечательных вещей.

Парни снабжали его сигаретами и сладостями, хотя пляж сейчас меньше всего походил на рог изобилия. Вино пить запретили. Кораблей было мало, и у попрошаек настали трудные времена. А вот Рэю улыбнулась удача. Он пристроил стихотворение, и одной покровительнице поэтов оно так понравилось, что она послала ему в подарок деньги.

Через неделю после того, как Банджо уложили в больницу, в воскресенье, Рэй и Мальти принесли ему на ужин курицу. Курицу купил Рэй, а Латна приготовила. Когда Рэй сказал, что отнесет угощение Банджо, она слабо воспротивилась – но мешать не стала, да к тому же дала миску.

Hotel Dieu[62] (так называлась больница) в воскресный день превращалась в какой-то немыслимый макабрический пикник. Возвышаясь на холме, она нависала над Канавой, точно огромная серая спасительная скала. Вершина надежд на спасение для всех страждущих. Чуть пониже располагалась церквушка, во дворе которой был прибит к кресту деревянный Христос. Через дорогу от церкви был полицейский пост. Те пациенты, что не были прикованы к постели, толпились на двухъярусной веранде. Канавные девицы с повязками на глазах, с разбитыми ртами и носами; проститутки – у кого ножевое ранение, у кого рука на перевязи, кто ковыляет на костылях: все сплошь жертвы похотливой необузданности; хромые юноши со впалыми щеками; несчастные прыщавые дети с подтекающими, косящими глазами; язвенники – мужчины и женщины средних лет; старики, которые заново учатся передвигать ноги. Точно на какой-то гротескной картине, с карнизов свешивались обнаженные багровые культи – то, что осталось от рук и ног лежащих на койках поближе к окнам. И сюда-то приходили друзья и семьи – что рабочих, что канавного отребья, – чтобы разделить с пациентами священный воскресный обед. С ними являлись и дети, и каждая группка обступала койку своего больного, чтобы вволю наесться и напиться красного вина в витавших вокруг запахах йода и эфира.

Банджо с удовольствием поглощал курицу и расспрашивал, что новенького слышно в Канаве. Мальти рассказал ему о каких-то индийских матросах (он называл их «кули»), которые накануне вечером заявились в Африканский бар из борделя. Они жаловались, что у них отобрали все деньги, а самих выставили на улицу. Они пошли к полицейским, а те сделали вид, что не понимают их речи. И вот они пришли в Африканский бар – может, кто-то из черных им переведет.

– Я их спр’шиваю, – говорил Мальти. – Какого, мол, хрена они д’ли б’лобрысым ‘тжать у йих сто’ко б’бла. И л’чше ничо не см’гли ‘тветить (а г’рят они, к’нечно – пр’сто туши свет): мол, б’лобрысые б’ли такие м’лые, ш’тили, см’ялись с йими.

– Смеялись, – повторил Рэй. – Да никто в этой вашей Канаве смеяться не умеет. Ухмыляются, завидев, как монеты блестят, – а дурачки воображают, что это смех. Не могут они смеяться, уж больно губы тонкие, да пасти цепко сжаты. А вот мы, негры, смеемся по-настоящему – рты у нас широченные.

– М’жет быть, – откликнулся Мальти. – Но то’ко не б’льно-то брат ендус от йих ‘тличается. Зубы как п’кажут – м’ть честная, бр’тва да и то’ко. Я йих и вовсе не л’блю, а уж когда кули см’ются – нет йим веры.

Тут Мальти не кривил душой. Индийцы вызывали у него отторжение почти физическое. Если не считать негров, из азиатских народов он предпочитал китайцев – с ними он чувствовал себя как рыба в воде и любил их общество.

– Мне прямо-таки претит это пошлое канавное варварство, – продолжал Рэй. – С какой стати моряк, пришедший в заведение, у дверей которого взад-вперед маршируют полицейские, оказывается в совершенно беззащитном положении? Кто в этих заведениях в своем праве – клиенты или сутенеры? Человек сходит с корабля после многих дней и недель плавания – само собой, ему нужна женщина. Канава – это первое, что обычному моряку приходит в голову. Я могу понять, когда человек неудачно подцепит кого-нибудь на улице – и попадется, как кур в ощип. Но если его обдирают как липку в специальном заведении – на кой они тогда сдались, спрашиваю я вас? Пускай их тогда не будет вовсе – как у Джонов Буллей[63] или у самого Господа в раю, и тогда если ты из-за секса угодил в неприятности – то знаешь, что это только твоя головная боль, а власти винить нечего; тут-то все эти несчастные винят именно их.

– Да разве не все они – что те, что эти – кричат при этом в пустоту, дружище? – засмеялся Банджо. – Твой слуга Линкольн Агриппа, в народе Банджо, вообще никого никогда ни в чем не винит. Само собой, иные из веселых домов – сущие волчьи ямы, и тамошние полицейские не лучше банды белых головорезов. Но ведь кто делает этот бизнес таким жестким? Мужчины. Я побольше твоего в этом понимаю, дружище, потому как забирался во всю эту дрянь поглубже. Ты не представляешь, что творят эти ублюдки в штанах между тем, как сделать свое дело, и тем, как сдристнуть навсегда, не уплатив и гроша. Вот почему женщины за пазухой прячут оружие и заводят для защиты столько сутенеров. Не забывай, что их бизнес – не увеселительная прогулка. Это тяжкий труд.

Рэю было нечего на это ответить. Он чувствовал, что в сексе, который всегда был для него чем-то чуждым и потому оставался отчасти непостижимым, изначально заложена какая-то жестокость и что чем более цивилизованным становится общество, тем больше ее в сексе. Порой в самом деле казалось, будто между цивилизацией и сексом идет какая-то война, требующая всё большей жестокости от обеих сторон.

И еще ему представлялось, что в условиях цивилизации негры оказываются совершенно беспомощны – и при этом между двух огней. Белые были убеждены, что черные чрезмерно сексуальны. Он слышал, как грубо говорят об этом простые белые, и сам без обиняков беседовал об этом с белыми просвещенными. И в том, что белые писали о неграх, сквозила та же идея.

Но исходя из собственного опыта и внимательных наблюдений за сексуальной жизнью негров – в той незатейливости, которой она была отмечена в Вест-Индии, или в более сложных формах, которые принимала в американских и европейских городах, – Рэй никогда бы не сказал, что «чрезмерная сексуальность» негров носит агрессивный характер, а он был к этому особенно чувствителен. Ему напрашивался другой вывод – что белые нажили себе множество сексуальных комплексов, которых у негров нет. В своих сексуальных влечениях негры были много раскованнее и прямодушнее, и белые, которым в большинстве эти качества присущи не были, естественным образом заключали, что сексуальность негров чрезмерна. Сексуальное поведение негров было столь же несходно с англо-американским лицемерием, сколь и с капризным ломаньем, принятым на континенте.

Даже в среде неотесанных работяг Рэю никогда не приходилось слышать от негров таких полных злобного презрения к сексу выражений, какие то и дело срывались с уст белых. По всему выходило, будто белый считает секс чем-то грязным, досадным, а негр принимает его с первобытным восторгом. И может быть, именно эта зияющая пропасть была главной, бессознательной причиной того антагонизма, который возник между белыми и черными, когда цивилизация свела их вместе.

С началом холодного сезона парни вернулись в Марсель. Имбирёк проделал долгий обратный путь: из Кардиффа в Руан, из Руана в Бордо, и, по его словам, пеший переход из Бордо в Марсель занял у него десять дней. Лопух оставил Белочку на фабрике и уехал с каким-то белым. Он хотел добраться до Парижа. Прибыл в какой-то город неподалеку от Лиона и подыскал работу – можно было устроиться поваром в гостиницу. Но по новым законам владелец не мог принять его без французских документов. В городе было американское консульство, и Лопух отправился туда с просьбой помочь ему оформить необходимые бумаги. Консул был цветной – но очень походил на белого, так что Лопух этого не понял (о том, что консул негр, Лопуху рассказал Рэй, когда тот вернулся в Марсель: Рэй читал об этом человеке в американской цветной газете и видел его фотографию). Консул не мог выправить Лопуху вожделенные документы, и тот, осознав, что без них ему попросту некуда податься, двинулся обратно в Марсель. Он был подавлен этой историей и в пути заболел. По прибытии в Марсель сил у него достало только на то, чтобы притащиться в консульство, откуда его отправили в больницу. Его палата была под палатой Банджо, ниже этажом.

С переменой погоды парням туго приходилось – их легкая одежда годилась только на лето. Поулеглось и беспробудное их веселье. И всё же они пришли к единодушному заключению, что лучшего места, чем Марсель, для них нет. В компании теперь недоставало только Белочки. Никто не знал, уволился он с фабрики или всё еще там.

Однажды в субботу Рэй заглянул в больницу, и Банджо сказал ему, что операцию назначили на будущую неделю. Когда Рэй уже собирался уходить, Банджо как бы между словом поинтересовался, давно ли тот видал Дорогушу Бланш. Рэй ответил, что не встречал ее с тех самых пор, как известил о случившемся, – он не так уж часто ходит через Жопный проулок, но слыхал, что она всё там же, не покидает своего поста.

– А чего ты хотел, Банджо? Говорил я тебе, выброси ее из головы: ясно же, что она и во второй раз обойдется с тобой так же, как в первый. Этот канавный народ – разве же они могут себе позволить иметь сердце.

– Я в курсе, что она не ангел, – сказал Банджо. – Но если уж она помирилась со мной и сошлась опять, при том что я отнюдь не гонялся за ней по пятам, могла бы хоть раз меня навестить. А Латна что, по-прежнему тут ошивается?

– Ошивается, – сказал Рэй. – Но теперь всё по-другому, ты же знаешь. Мы все больше не держимся вместе, как раньше. И что Латна на тебя злится, тебе тоже известно. Хочешь повидать ее?

– Что ж, я не прочь лишний раз погрузиться в мир холодного оружия, – сказал Банджо.

– Я ей скажу, – обещал Рэй.

Латна принесла Банджо цветы.

– Что и требовалось доказать! – вскричал Банджо. – Теперь вся палата думает, что мы с тобой психи. Сюда чего только не носят. Жратву, выпивку, вваливаются огромными галдящими семьями. Но цветов сюда еще никто не носил.

Они помирились.

– Quand on est malade, on ne garde pas la rancune[64], – сказала Латна.

Банджо согласился.

– Я, конечно, не то чтоб замаливаю грехи на пороге могилы, я помирать еще не собрался. Но скоро мне ложиться под нож, и я чувствовал бы себя гораздо веселее, если бы все мы зажили как прежде. Это же никуда не годится, что мы с тобой сердимся друг на друга из-за какой-то никчемной белобрысой шлюхи.

– Я не из-за этого сердитая, – ответила Латна. – Не из-за нее в точности. Я разозлиться, когда Белочка мне сказать, что тебе больше нравятся белые, а не цветные, и что тебе везти на деньги, и каждый раз, как они у тебя появляться, ты прогуливать их с этой белой и забывать друзей. А она опять к тебе прилепиться только потому, что у тебя франки.

– Этот Белочка – самый зловонючий сукин сын, какого я встречал! – воскликнул Банджо. – Ему эти белые – как штык в заднице, все без разбору! Он на меня окрысился, потому что я дал пять франков нищему голодному белому мальчишке. Всё, что он там про меня наплел – полная хрень. Я, конечно, не сахар и долго мне в короне безгрешного негритянского святого явно не ходить. Но я точно знаю, кто я, что я чувствую, что люблю, и никогда в жизни я не забывал, что я цветной и что цветное – это цветное, а белое – вот уж точно нет.

– Мне трудно было поверить, что ты вправду белых любить больше, чем цветных, – сказала Латна.

– Еще бы! Как это может быть, чтоб я белых любил больше цветных? – вскричал Банджо. – От белых хозяйственным мылом пахнет.

И Банджо с Латной рассмеялись до того заразительно, что и соседи по палате, все сплошь белые, принялись смеяться вместе с ними, не подозревая, что смеются сами над собой.