«Всё, что ни делается, – всё к лучшему». Это Банджо хорошо сказал. Великий ритм жизни неостановим в вечном своем движении, и, кажется, нет у него ни начала, ни конца – но рисунок всегда меняется, элементы появляются и исчезают, а на смену им являются новые.

Так что Канава как жила, так и продолжила жить, но для Рэя всё в ней стало не таким, как прежде. Теперь она казалась ему серой и однообразной. Он подумывал о том, чтобы сняться с места и увезти в сердце память о прежней чудесной жизни с пляжной компанией. Ему бы стоило уехать прямо сейчас, пока эта память так свежа и нетронута, пока само это место не надоело ему вконец. Если место перестало нравиться – чего ждать, чего размусоливать? Да, Канава грязная, вонючая, но он предпочитал ее куда более пристойным рабочим кварталам, потому что здесь можно было сойтись с людьми своей расы – к обоюдному изумлению, но и к не меньшему обоюдному удовольствию, – и в случае чего положиться на них в денежном смысле. Эти люди были изюминкой Канавы – и делали ее по-своему прекрасной.

Словом, Рэй готовился отчаливать – впрочем, особенных сборов и не требовалось. Весь его багаж – несколько книг и рукописи, но и того он лишился самым прискорбным образом. Прежде чем отправиться на сбор винограда, он сложил всё в ящик и оставил этот ящик на попечение косоглазого управляющего Миссией. Он полагал, что уж так-то ему точно опасаться нечего. Но вот он вернулся – а ящик как сквозь землю провалился, и управляющий только руками разводил. Белые пляжные уборщики сперли и книги, и рукописи, в том числе всё новое, что Рэй написал или над чем продолжал работать.

– Вот и наука мне – будешь, мол, связываться с христианской благотворительностью, – рассуждал Рэй. – Ведь никогда не верил в эти дела, ан нет, влез в проклятущую миссию с ангелом Архиепископа Кентерберийского на флаге. Лучше б я в Африканском баре оставил свое барахло.

«Ну что же, боевая готовность: руки в ноги и вперед, сматываемся отсюда», – обращался Рэй к собственному телу. Каждый день он совсем уж было собирался – но медлил, и вот уже со времени их последнего разговора с Банджо промелькнула неделя. Когда он вернулся с виноградников, денег у него было вполне достаточно для долгого путешествия, а вот теперь в копилке уже показалось донце. Корабль со свободным местом тоже всё никак не подворачивался. Но как бы то ни было, ехать он решился.

Однажды утром, минуя доки, он спустился на волнорез – хотел перед отъездом запечатлеть в памяти тамошние виды. Когда около полудня он возвращался, на площади Жольет было ему видение – перед ним стоял не кто иной, как Человек на Луне.

Человека на Луне Рэй не видел с того самого дня, когда парни рассказывали анекдоты в сенегальском кафе. В тот раз он пошел с Человеком на Луне в полицейское управление и имел разговор с кем-то из начальства. Собеседник заявил Рэю, что полиция в смысле депортации не большая помощница: их дело – арестовать нарушителя, а если он снова не покинет пределов Франции, то привлечь к ответственности повторно. Рэй попытался получить у него письменное подтверждение, чтобы отнести в консульство, но чиновник заявил, что тут это всякому ежу понятно.

Из полиции они с Человеком на Луне отправились в консульство. Француз не соврал. О правилах депортации там знали все. Рэй повидался со старшим клерком, главным по вопросам судоходства. Клерк этот был британец, притом типичнейшей породы: заносчивый с простыми людьми, стелющийся перед власть имущими – сколько же приходится биться с такими британским гражданам по всему миру!

Сей джентльмен в ту же минуту узнал Человека на Луне и издал глухое рычание, словно злобная гончая при виде осмелившейся приблизиться шелудивой дворняги.

– Хм. Опять ты здесь? – обратился он к Человеку на Луне. – Что тебе надо? Клянусь, я ради тебя больше и не почешусь, и я требую, чтобы ноги твоей больше тут не было, – и он ударил кулаком по столу.

Рэй объяснил чиновнику: он привел Человека на Луне потому, что тот болен, беспомощен и не вполне в своем уме. Он ходил в полицейское управление и спрашивал, с какой стати парня бесконечно арестовывают и сажают в тюрьму за нарушение предписания о депортации, если он, что очевидно, не в состоянии распорядиться собой самостоятельно, и те сказали, что вопрос этот находится в ведении американского консульства, а вовсе не в их. Старший клерк ответил Рэю, что Человек на Луне без причины отказался отправиться домой с первым же кораблем – он предложил это уже много месяцев назад, а больше ничем помогать ему не собирается. У него слишком много своих хлопот и неотложных дел, чтобы нянчиться с Человеком на Луне, который покинул Соединенные Штаты с иностранным судном и на деле не имеет права рассчитывать, что с ним будут носиться так же, как с американским моряком с судна американского.

Клерк был высокий и худой – он напоминал женщину, которая исстрадалась, иссохла, стала похожа на паука из-за того, что у нее никогда не было мужчины. Губы его были плотно сжаты, слишком тонкие, слишком презрительные, чтобы с них мог сорваться искренний смех. Он был всего лишь мелкий крючкотвор, который не нарадуется, если какой-нибудь бедолага не уложится в инструкцию, попадет в беду, – тогда он может с полным правом заявить: «Я исполнил свой долг». Гаже всего был его голос – противоестественный сплав подвываний кокни и джентльменского выговора; когда он говорил, Рэй едва не вздрагивал – как будто гвоздем царапали по стеклу.

– А ты-то чего явился? – спросил его клерк. – Тебе что за дело?

У Рэя так и вертелось на языке – мол, его привела сюда простая порядочность, но он сдержался, помня, что его задача – не блистать язвительным остроумием, а постараться помочь Человеку на Луне вернуться в Штаты, к собственному народу. Поэтому Рэй взял себя в руки и принялся упрашивать чиновника дать Человеку на Луне еще один шанс – ведь тот так жалеет о прежнем своем проступке. Но чиновник оставался непреклонен, и Рэй с Человеком на Луне пошли искать кого-нибудь из консулов.

Рэя пустили к главному из них, и он растолковал консулу, в какую беду попал Человек на Луне. В отличие от своего подчиненного, консул был вежлив и внимателен. Он подтвердил, что изначальный промах Человека на Луне – это серьезная проблема, ведь делами моряков полностью ведает старший клерк, но всё же он поговорит с ним и позаботится о том, чтобы парню дали второй шанс.

Рэй поблагодарил консула и оставил Человека на Луне в приемной. И до отбытия на сбор винограда он уже его не видел, а потому был уверен, что тот уплыл домой. Теперь же он снова возник перед ним, словно призрак, – стоял на площади и как-то странно, печально покачивался, точно усыхающее дерево, чьи корни умерли в земле.

Первым побуждением Рэя было обойти Человека на Луне, не заговаривая с ним, но он удержался от этого и подошел. Рэй спросил Человека на Луне, что тот до сих пор делает в Марселе, а Человек на Луне при виде его нисколько не удивился и не обрадовался. В нем как будто угасла жизнь, и существовал он механически: живительная инерция еще не выгорела и давала ему силы цепляться за этот мир. Прыщи на его лице превратились в гнойные язвы, кожа стала пепельно-серой. Одежду словно бы изгрызли крысы. Когда-то этот костюм принадлежал Рэю – тот получил его из Америки, с дружеского плеча. Но костюм оказался велик, и Рэй отдал его Человеку на Луне. Подошвы ботинок были примотаны к боковушкам шнурками, концы которых обхватывали щиколотки Человека на Луне.

– Где ты был всё это время? – спросил его Рэй.

– Да отсидел еще пару месяцев. В тот день, когда ты меня оставил в консульстве, клерк дал мне двадцатку и велел приходить каждый день, пока он не подберет мне посудину. Я снял комнату в Канаве – и в ту же самую ночь заявились полицейские и повязали меня прямо там, в гостинице. Такого со мной еще не было – чтобы в гостинице. Такая вот моя невезуха. Срок-то истек, который они мне дали на то, чтоб смотаться, а объяснить им, что в этот раз консул взялся отправить меня домой, я не мог, я языка не знаю, ну и пришлось мне шагать прямехонько в эту проклятущую тюрьму.

– Надо же было попросить у консула какую-нибудь бумагу, чтобы полиция не вязалась к тебе, пока ты ищешь корабль, – сказал Рэй.

– Я вообще не знаю, как добиться чего-нибудь от этих людей, – сказал Человек на Луне. – Я был нынче утром наверху, так клерк на меня накричал – мол, он думал, что я умер или уехал, и раз я не в состоянии ни подыскать корабль, ни залечь на дно, как все остальные здешние никчемыши, так и поделом, что подохну, а ему не сдалась вся эта морока. И прогнал меня. Может, если бы ты снова сходил со мной, то вышел бы толк.

– Это вряд ли. Ох как вряд ли, – покачал головой Рэй. – Думаю, в этот раз я попытаюсь всё изложить письменно.

Это было лучше всего – и больше он всё равно ничего не мог придумать. В разговоре, когда его то и дело перебивали вопросами, а консул иной раз и вовсе отвлекался на что-то постороннее, он вполне мог упустить нечто важное. Он не обладал умением устно излагать факты, присущим адвокатам. Да и в привилегированном положении адвоката при данных обстоятельствах он себя числить никак не мог. В письменной же форме он изложит историю Человека на Луне последовательно, начиная с рокового отказа ехать домой с тем кораблем, который ему предоставили в первый раз, дальше – неприятности с властями и тюрьма, дальше – все его бессчетные отсидки, по сути – за одну и ту же провинность. Он напишет, что главный клерк в полном праве сердиться, но при этом объяснит, что речь идет о больном человеке, который настрадался, который сожалеет и умоляет о том, чтобы ему дали возможность вернуться в страну, чей язык и жизненное устройство ему хоть отчасти постижны.

Рэй подумал, что письмо произведет куда большее впечатление, если будет носить след респектабельности в современном вкусе, а потому решил напечатать его на машинке. Он отправился в специализированную контору и взял машинку напрокат. Адрес он указал не свой, канавный, а другой, благочинный, по которому проживал его приятель – джентльмен-бродяга. Управляющий в гостинице был с Рэем знаком и пообещал передать ответ.

Рэй напечатал письмо, отдал Человеку на Луне и засел в Африканском баре – ждать ответа. После полудня Человек на Луне вошел в бар с двадцатью франками и добротной парой не первой свежести башмаков, во вполне приличном костюме – всё это выдали ему в консульстве – и к тому же совершенно преобразившийся.

– Я отдал письмо одному из тамошних консулов, – заявил он. – Не знаю, которому, я их не больно-то различаю. И тот пошел к старшему клерку и спустил на него всех собак, какие тому причитаются, вот с места мне не сойти – так и было. Я снаружи ждал, но всё слышал, и клерк сказал, мол, он – то есть я – сам, видать, не врубается, что он цветной, раз не сел на корабль, когда всё было устроено, – и это при том, что капитаны сейчас не хотят нанимать цветных. Консул заявил, что ему это всё до одного места, а я американец и должен плыть домой.

Рэй объяснил Человеку на Луне: консул так сказал не только потому, что Человек на Луне американец. Дело в том, что у него особый случай – ведь сколько за границей белых американцев, у которых тоже неприятности, а консулам и горя мало.

– Ой, знаю я это всё, – сказал Человек на Луне. – Для цветных настает новый день. Я читал цветные газеты, и там говорится, что есть большая организация для цветных – Всемирная ассоциация такая. Ты разве об этом не слыхал? Я думал, ты следишь за этими расовыми штуковинами, ты ж завсегда такие разговоры вумные ведешь. То-то жизнь пойдет у негров во всём мире. Эта ассоциация со всеми разберется, малыш.

– Послушай, Человек на Луне, – сказал Рэй. – Я всегда знал, что у тебя самая проклятущая тупая черная башка, в какой когда-либо заводилась дурь. Консул пошел и настучал по мозгам этому клерку и выбил для тебя еще один шанс, и никакая ассоциация тут ни при чем. Позволь я тебе кое-что объясню, раз ты сам, как видно, ни в зуб ногой. В мире белых людей есть две силы, с помощью которых можно решать вопросы. Это власть и хитрость. Если у тебя есть власть, ты можешь заставить других плясать под свою дудку. Если нет, то ты можешь добиться этого хитростью.

Ты самый жалкий ниггер из всех, кого я встречал. Я вложил все силы в это письмо, чтобы вызволить тебя из ловушки, а ты приходишь и вываливаешь на меня весь этот треп про Всемирную ассоциацию. Не воображай, будто мне так уж нравится лизать задницы чиновникам. Я ненавижу это. Единственное движение, которое тебе поможет, – это когда ты немножко подвигаешь мозгами и сам сдвинешься с мертвой точки.

Тебе с твоей треклятой тупостью этот город не по зубам. Это худшее место в мире для тех, у кого в башке так же пусто, как в карманах.

– Ой, слушай, хорош читать лекции, давай-ка лучше пропьем эту двадцатку, – сказал Человек на Луне.

– Нет, черт дери. Я пил с пляжными ребятами – они обычные были ребята, но не чета тебе. С Банджо я бы пропил последний франк, а с тобой – уволь. Сбереги лучше эти деньги, сними комнату и каждый день являйся на ковер к консулу, пока не найдешь корабль.

Рэй вышел из кафе, испытывая к Человеку на Луне смешанные чувства – что-то среднее между тем, как к тому относился Банджо, и тем, как – старший клерк. Мелкие чиновники, думал он, превращаются в таких вот подлых бюрократов именно из-за типов вроде Человека на Луне— тупых и бесконечно отвратительных в своей тупости.

Всей душой он ненавидел дух казенных мест, и именно потому особенно ополчился на Человека на Луне – ведь из-за него он вынужден был лишний раз соприкоснуться с этим миром. Он вовсе не был склонен к благотворительности и, скорее, поступил бы так, как советовал Банджо, – предоставил Человека на Луне его судьбе. Но не мог избавиться от назойливой мысли: раз уж он в силах ему помочь, значит, непорядочно будет этого не сделать. Он раздумывал над тем, что поведение, совершенно логичное и оправданное для Банджо, в его случае превращается в трусость и жестокость – ведь он образован и причастен к культуре. Банджо инстинктивно сторонился того пути, который избрал Человек на Луне, – пути, что ведет прямехонько в какие-нибудь «Руки Помощи», в кружок христианских запевок со всей их ханжеской болтовней. И пускай иногда Рэй и сам вступал на этот путь, путь Человека на Луне, в глубине души он чувствовал, что путь Банджо лучше, что именно на этом пути он готов был бы даже заблудиться – и быть счастливым вопреки разуму.

«Пожалуй, сегодня-то я и расстанусь с этим городом», – сказал Рэй вслух. Он чувствовал, как властно влечет его уйти, уйти разом, – словно бы опасался, что случится что-то еще и притушит то жаркое, изнурительное, необузданное напряжение, с которым прорастала Канава в самое его нутро, – а именно такой он хотел ее сберечь. Он хотел до конца своих дней вспоминать Канаву такой, какой он ее любил.

Он зашел к себе, заплатил за квартиру и сложил пожитки в небольшой саквояж. Вечером он заглянул в Африканский бар – высматривал Мальти, Банджо и Латну, чтобы выпить на посошок. Их он не нашел, зато застал Человека на Луне, который пропивал свои двадцать франков с компанией сенегальцев и чернокожих португальцев, чьим обществом пляжные парни брезговали – поговаривали, что кормятся они всяким мусором, который сбрасывают с больших лайнеров.

Человек на Луне распевал кошмарную песенку кокни: «Покажи мне дорогу домой». Он махнул Рэю стаканом и крикнул:

– Давай, ниггер, иди к нам, хорош комедию ломать, будто ты прочел полторы книжки и белым заделался!

Рэй отвернулся от Человека на Луне и вышел на улицу, недобро улыбаясь себе под нос. Пронизывающий порыв ветра напомнил ему, что холода не за горами. Он застегнул пиджак и подумал о хорошем носком свитере, который у него был, и о пальто, которого не было.

Он шел куда глаза глядят. Рядом с баром «Обезьянка» собралась толпа – все восхищались нестройным исполнением новой джазовой песенки. На Бомжатнике Рэю повстречался Мальти, который рассказал ему, что Банджо неожиданно слег больной – и умирает.