Солнце забралось высоко-высоко, в жаркий золотой зенит. Поток людей, почерневших от головы до пят – почернели руки, лица, шеи, одежда, – хлынул из угольных доков по Английской набережной, через подвесной мост и дальше на Жольет. Нельзя было отличить – кто белый, кто мулат, кто желтокожий, кто смуглый, кто черный.

Это были рабочие, у которых кончилась смена. Они окружили фонтан на площади, разделись до пояса и принялись плескать на себя водой. Тела становились чистыми, и среди них показались два черных торса; один принадлежал Банджо.

Рэй, Латна и Мальти недавно вернулись со сбора винограда и сидели за столиком на террасе кафе у фонтана, потягивая пиво из высоких стаканов, – и Рэй заметил Банджо.

– А, так старина Банджо уголь теперь тягает, – сказал Рэй.

– Чего? – переспросил Мальти. – А, дык он н’шел ‘братную тропку в К’наву? Белым м’ловато было, в’дать, что ‘н на банджо своем тр’нькает. Н’бось в’рнулся гол как с’кол, вот и п’дался в угле в’зюкаться.

– Ну, что-то у него стряслось, – сказал Рэй.

Латна недобро хихикнула.

– Уголь ему хорошо, – сказала она. – Выглядеть в самый раз, когда работать с углем, – и она хихикнула снова.

– А чем тебе уголь не угодил, Латна? – поинтересовался Рэй. – Я тоже был угольщиком и не стыжусь, потому как если это дело тебе по плечу – то уж куда лучше, чем попрошайничать.

Банджо, не видя их, прошел мимо – он направлялся к маленькому бистро. Вид у него был меланхолический. Рэй окликнул Банджо, и тот сразу просветлел и подошел к ним с важным видом.

– Значит, ты вернулся, – сказал Рэй. – Я предупреждал, что тебе это не придется по вкусу. Что же доконало-то?

– Не желаю быть обезьянкой, – отвечал Банджо.

– Обезьянкой? Что ты хочешь сказать? – переспросил Рэй.

– Что хочу, то и сказал. Я еще не начал, а уже обрыдло. С этими людьми было не то что с тем белым чуваком в Париже, с ним-то мы время провели первый сорт, настоящее мужское веселье. Нет, тут было – ни дать ни взять какие-то старые ведьмы куролесят в аду с самим дьяволом, – а мне вот вообще нисколечко не было весело, так что я быстро смотал удочки и сюда. Если уж подаваться в обезьяны, то только в Канаве.

Банджо вернулся в Старый порт примерно две недели спустя, после того как покинул его, и обнаружил, что компания распалась.

Как-то вечером он играл в баре «Рандеву» и сошелся с двумя сенегальцами, с которыми раньше знаком не был. Они зазвали его в бистро, расположенное в каком-то узком, темном переулке неподалеку от вокзала Сен-Шарль – там квартировали многие сутенеры, арабы, белые и негры. Сенегальцы заказали целое море вина, дорогого коньяка и другой крепкой выпивки. Угостили стаканчиком-другим местных девок. Танцевали с ними под музыку Банджо.

После полуночи один из сенегальцев растворился – сказал, надо обтяпать одно маленькое дельце. Спустя полчаса он не вернулся, и второй отправился его искать. Обоих след простыл. Хозяйка сказала Банджо, что он должен за выпивку; счет вышел на сто десять франков. Он был в костюме, выкупленном Талуфой, и глядел эдаким толстосумом, но при себе у него было всего два франка. Женщина отняла у него инструмент – и Банджо лишился своего волшебного спутника.

– Прикиньте – два каннибала развели меня на такой дешевый трюк, – сказал Банджо. И рассмеялся. – Да уж, эти людоеды быстро учатся у белых всем их подлым штучкам. Немало юбчонок обвели меня вокруг пальца, но чтобы сам папаша-заправила! – такое со мной в первый раз. Но, Господь свидетель, покривляться им ради этого пришлось от души, всю суть свою показали. Да уж, ребята.

Лишившись инструмента, Банджо решил устроиться на работу. Сказано – сделано, и в дальних доках, в сторону Ла-Мадраг, он отыскал Денгеля – тот нашел себе пристанище на грузовом судне, которое ремонтировали и укомплектовывали сенегальцы. Денгель пребывал в обычном состоянии – казалось, что выпивка, приняв вид пота, сочится у него прямо из пор. От него Банджо узнал, что одна чернокожая команда – старые приятели Имбирька, знавшие его по тем временам, когда он был заправским моряком и не чурался никакой работы, – приютили его, обеспечили выпивкой и забрали с собой в плавание. Только так можно было сподвигнуть Имбирька сняться с любимого волнореза.

Банджо рассказал Денгелю, что ищет работу и нуждается в его помощи.

– С чего это вдруг? – спросил Денгель.

– Потому что мне и впрямь нужна работа. Я на мели. У меня свистнули банджо. У меня ни черта не осталось – а значит, надо найти нечто хотя бы отдаленно смахивающее на уродливого грязного спиногрыза, имя которому работа.

– Работа говно. Хорошую работу хрен найдешь, – заявил Денгель.

– А чего вообще не живешь как жил?

– Не могу. Ребята расползлись, и всё пошло под откос, покатилось прямехонько туда, куда рано или поздно угодит любая хорошая вещь на свете.

Двое сенегальцев шефствовали над этим участком доков и, когда появлялась работа, нанимали других сенегальцев, почти без исключений. Один из них неизменно пребывал в полупьяном состоянии и буйствовал. Другой – красивый, статный чернокожий человек с крепкими белыми зубами и ясным взором, полным, красиво очерченным ртом, эбеновой кожей, источавшей мягкое свечение, – словом, хоть сейчас в музей. Звали его Сарка. Банджо пару раз видал его в Африканском баре. Но вообще в Старом порту он не был частым гостем. Он был женат и жил в более благопристойной части города, там, где селились рабочие. Банджо уговорил Денгеля устроить им с Саркой встречу в баре «Рандеву».

С собой в бистро Банджо взял чемодан, в котором держал кое-какие модные штучки. Ему доводилось слышать, что тем из парней, кому удается заполучить работу, частенько доводится подмазывать начальника. В Соединенных Штатах он к этому привык и был готов и теперь. У него была пара су на вино, и он надеялся, что, когда его весьма маловразумительный запас французских слов иссякнет, Денгель придет на выручку.

В ответ на просьбу Банджо о работе Сарка извиняющимся жестом поднял ладони вверх. Вряд ли что-то получится. Работа! По нынешним временам непростое это дело. Приняли новый закон об иностранных гражданах, нанимающихся на работу во Франции. Как, Банджо этого не знал? Подходит к концу сумбурное послевоенное время, когда работы было больше, чем людей. Теперь иностранцы, желающие работать, должны предъявлять специальное разрешение.

Новый закон ни в коей мере не затронул работавших в доках иностранцев. Начальники помельче были в большинстве своем итальянцы, а когда требовались люди на погрузку или разгрузку, брали тех, кто под рукой. Если же работы было мало – тут, сами понимаете, своя рубашка ближе к телу. А «своя рубашка» – это, ясное дело, тоже итальянцы: иностранцы в самом что ни на есть гражданском смысле, хоть и не чужаки в смысле общепринятом.

Банджо чокнулся с Саркой и Денгелем, залпом выпил красного вина и повернулся за чемоданом. Он выудил оттуда шелковую сорочку в полоску и протянул Сарке. Глаза на веселом привлекательном лице Сарки заблестели еще сильней. Он видел такие сорочки на американских моряках – их можно было расстегивать до самого низа, прямо как BVD[58], так что одеться и не растрепать при этом только что приведенные в порядок волосы оказывалось плевым делом. Сарке очень хотелось такую сорочку. А теперь она досталась ему совершенно бесплатно – и это чистый шелк!

– Pour moi? – спросил Сарка.

– Oui, vous, – откликнулся Банджо, прижав указательный палец к его груди, как раз против сердца. А потом ошеломил его великолепным галстуком в косую полоску, вроде тех, в каких щеголяют ученики американских колледжей.

– Mais non! – воскликнул Сарка, подобострастно погладив Банджо по плечу.

– Oui, oui, vous, бери, – усмехнулся Банджо. – Vois, moi, amis, bon amis.

– Toujours amis, – согласился Сарка. – Demain, vous venez me chercheraux docks. Travail[59].

Вот так Банджо проложил себе дорожку в доки. И Сарка, надеявшийся в один прекрасный день уехать в Америку, начал перенимать у него английские слова. Кое-какие канавные ребята из Британской Западной Африки попросили Банджо свести их с Саркой. Он так и сделал – и они тоже получили работу. В скором времени уже вся бригада Сарки состояла из тех, кто говорит по-английски, и то и дело слышалось, как он командует подчиненным: «Слезай», «Подымайся», «Начинаем», «Хорош» – и выкрикивает другие начальственные словечки на чистом английском языке.

В Африканском баре сплетничали, что Сарка потому нанимает себе работников с английским вместо сенегальцев, что ежедневно от каждого из них получает на лапу по пять франков. А кроме того, вино по вечерам всегда пьет с бригадой – и платят тоже они. Банджо был другом Сарки и его правой рукой, а потому в этих ежедневных подкупах молва его не винила, но все вокруг прекрасно знали, что Саркино расположение он купил симпатичным барахлишком.

Денгель рассказал Банджо об этих пересудах, и тот отрезал:

– Какое мне дело, что там болтают злые ниггерские языки. Пусть болтают, пока челюсти не отсохнут. Я привык к тому, что ниггеры судачат. Что с того – подарил чуваку сорочку! Дома бы каждая ряха подсуетилась, чтобы устроить себе рабочее место. Что белое отребье, что ниггер. Всё равно. Сорочка! Пять франков! Это же разве деньги. В Штатах я столько раз покупал работу, что и не посчитать. И у белых, и у ниггеров. То были времена больших денег, каждый охотился на шкуру соседа. Бог ты мой! Вся жизнь – игра в шкуру: черная шкура, белая шкура, еще какая-нибудь славненькая шкурка, любая шкура – люди продают себя друг другу, и это и есть жизнь.

Новой своей бригадой Сарка руководил недолго. В доках были свои подводные течения, тайные узы зависти и соперничества между итальянцами, арабами, мальтийцами, неграми. Сарка ввязался в поножовщину с двумя итальянцами, и, когда дерущихся разняли, Сарку и его товарища пришлось срочно везти в больницу: оба были тяжело ранены и истекали кровью. Вот почему Банджо пришлось перейти на уголь.

Угольщики – народ особый, мрачный, и неважно, где именно они работают: под землей, под водой или на поверхности. Наняться на уголь в доках всегда ничего не стоило. Но веселые пляжные парни и помыслить не могли об угле, даже когда бесплодные усилия попрошайничества и голод вынудили их задуматься о работе. Уголь, от которого они становились еще чернее, чем были сами по себе, и ядовитая, выжирающая плоть сера – с такими грузами они предпочитали не связываться. Когда в порту становилось не продохнуть от работы и им выпадал шанс, то куда охотнее они брались за зерно или фрукты. В число любимых грузов уголь не входил и у постоянных портовых рабочих. Так и вышло, что всеобщая нелюбовь к углю спасла от голодной смерти отверженных бродяг-иностранцев, когда они стали искать работу.

И вот легкомысленный, беззаботный Банджо заделался угольщиком. Каждый день поднимался он в пять утра, облачался в свое вымазанное в угле тряпье и спешно спускался на Жольет, чтобы встать в первую очередь. Работал он когда целый день, когда только утром, когда после полудня, когда вовсе не работал. Свободные дни он проводил в маленьком канавном бистро рядом с лачугой Дорогуши Бланш. Выходка сенегальцев, стоившая ему инструмента, побудила его снова с нею сойтись. Столько нелепой суеты из-за цвета кожи, рассуждал он, и вся жизнь – не более чем игра в эти цвета, и ни один не остается в стороне: черный, белый, получерный… Какая разница!

Даже вино не приносило ему особого удовольствия. Теперь он не напивался восторженно и жадно, как в прежние вольные деньки, когда бродяжничал и играл на банджо. Привычно и невозмутимо вернулся он к тяжелой работе и упорно трудился. Тридцать с лишним франков в день. Еда, вино, приют у Дорогуши Бланш. Теперь он существовал так, словно бы и не было никогда тех радостных, наполненных духом товарищества времен. Рэй заключил, что такая черная меланхолия попросту не лезет ни в какие ворота, и попытался взбодрить Банджо. Праздношатание без всякой цели, жизнь, в которой ты не можешь быть уверен, что готовит тебе завтрашний день, и то лучше, уверял Рэй, чем грязно-серое довольство, в котором Банджо себя хоронит. Но перемена, произошедшая с Банджо, была непоправимой.

– Компания расползлась, дружище, и инструмента у меня больше нет. Хорошенького понемножку. Всё, что ни делается, – всё к лучшему.

– Но мы же с Мальти здесь. Можем собраться снова.

– Не думаю. Нет у меня прежней охоты к чему-то стремиться, и в музыку тоже не тянет.

– Но я тебя просто не узнаю! Ты вспомни, как ты раньше говорил, поступал, – да так, как теперь, ты и жить бы не захотел! Когда меня вот так же крутила хандра и я готов был послать всё к чертовой матери – это ведь ты заставил меня собраться с духом и продолжать работу. Ты был самим собой, ты был такой гордый – в гробу видал мерзкий тяжкий труд, мерзкие неудачи, свою мерзкую шлюху в Канаве. А теперь ты всего лишь раб-ниггер, который гнет спину на разгрузке угля, чтобы платить за une putaine blanche[60].

– Мне просто всё осточертело, приятель, да еще хотелось, чтобы рядом было человеческое существо. Я же не вернулся домой – уж там-то я подыскал бы себе мамочку послаще. А раз я здесь – вот и взял то, что само в руки просилось. Жизнь состоит из перекрестков, и единственное, что остается, принимать ее такой, какая она есть.