Когда рассвет, расставляющий всё на свои места, занялся над Канавой, Рэй покинул остальных и, пошатываясь, поплелся по Жопному проулку на поиски своей комнатушки. Денгель и Имбирёк ушли еще прежде него, в полусне стукаясь друг о друга головами. Мальти растянулся в уголке под столом. Хозяин бистро помог ему подняться в комнату. Банджо набрался так, что весь натянулся, точно барабан, но продолжал пить и играть, будто всё еще только началось. Лопух устал, но лихая беззаботность друзей будоражила его, и, не желая отставать, он крепился, не засыпал. Бродяги-джентльмены попытались было уговорить Рэя двинуть вместе с ними в одно круглосуточное кафе на Каннебьер и закатить грандиозный завтрак, но он отказался. Всё, что Рэю требовалось в ту минуту, лечь где-нибудь и передохнуть.

Он шел по Жопному проулку – и кругом не было ни признака жизни. Все лачуги, все кафе были закрыты. Ни кошки, ни собаки – никто не рыскал по тротуару. От груд мусора в сточных ямах исходил какой-то странный болезненный запах, и в его отуманенном вином мозгу рождалась неприятная иллюзия, будто его посадили на карантин. Этот странный запах он подмечал в Канаве уже не в первый раз и никак не мог определить его источник. Большая больница была далеко, на самой вершине холма. Запах не мог идти оттуда, рассуждал Рэй, ведь он столько раз гулял там, как раз под больницей, и ничего такого не чувствовал.

Голова у Рэя раскалывалась от дикой боли – казалось, внутри кто-то бьет в гонг, а разум словно плутал в лабиринте, самому себе назло. Многие недели он провел в бездумном безделье и пьянстве; в сердце у него жила поэма, в голове роман, и то и другое взывало к нему, требовало его внимания, а он затворял от них сознание. Причин бездействовать у него не было – и всё же он бездействовал.

Он не мог уснуть, хотя очень устал. Похмельный фейерверк в голове не давал ему забыться. Он прекрасно сознавал, каким идиотством была эта попойка, да еще и после кино. Так мешать одно с другим – чего он ждал? Стоило забыться – и тут же его будил какой-нибудь осколок дневного яркого впечатления, словно бы подлинное его «я» не желало засыпать.

Сон-бесенок водил его за нос, и всё равно отдохнуть было так хорошо, что он и не понимал, сколько уже пролежал вот так, покуда в комнату не ввалился Банджо и не поинтересовался, уж не собирается ли Рэй проспать всю ночь, после того как спал весь день.

– Впрочем, можешь спать хоть до Второго пришествия, – заявил Банджо. – Я уезжаю от вас от всех. День-два – и Биот!

– Какой еще Ибиот и с кем ты туда поедешь? Ты сам идиот, ты в курсе?

– Нет уж, я поеду в настоящий Биот, вверх по побережью, туда, где собираются все самые роскошные чуваки.

Рэй сразу догадался, что это толстяк предложил Банджо поехать с ними, и сказал:

– Оставайся-ка ты лучше в Марселе. Толку тебе не выйдет с этими людьми. Ничего хорошего не получится.

– Но и плохого ничего, дружище. Да я всю жизнь в дороге, так же как и ты, я ко всему готов.

– Куда они тебя везут?

– В Ниццу, в Монте-Карло, на какие-то тамошние курорты. Не плевать ли, куда именно. Но я поеду, а ты не дрейфь. Пока я не вернусь, друг мой, придержи мое местечко в Жопном проулке.

– Жопный проулок у тебя в заднице. Ты круглый дурак, что согласился. А оркестр? Всё, наигрался?

– Оркестр! На черта ты сейчас про него вспоминаешь? Да в этом мире столько других прекрасных вещей – ты сам первый выбросил бы из головы этот оркестр! Как и я, как и кто угодно. Если уж на то пошло, приятель, вот я как раз нашел нужных людей, они-то и помогут мне с оркестром.

– Не смеши мои черные тапочки! С этими людьми ты будешь купаться в выпивке – и всё, и если уж этим заниматься, то лучше в Канаве, чем там, куда ты настропалился. Они самим себе не в состоянии помочь, не то что тебе. Ты думаешь об оркестре – а они ни о чем не думают. Не хотят. Я точно знаю, не к добру это, если ты с ними поедешь. Жалею, что познакомил тебя с ними.

– Да ладно, приятель, какая муха тебя укусила? Завидуешь, что они подцепили меня, а не тебя?

– Какой же ты болван. Он хотел меня взять с собой, а когда я отказался – пригласил тебя. Я знаю этот народ. Я и выносил бы их куда лучше, чем ты – наклюкаешься, сделаешься милым бессмысленным дурачком, и ладно. Но терпеть их в трезвом и хоть сколько-нибудь сознательном состоянии я не мог бы ни минуты. А ты не сможешь их терпеть ни пьяным, ни трезвым. Я точно знаю. Ты еще сообразить ничего не успеешь, а уже таких наломаешь дров, что век потом не отмоешься.

Как, по-твоему, мне удалось полмира объездить без гроша в кармане? Я же не бравый морячок вроде тебя. Я прибивался ко всяким людям, вот как эти. И какое-то время мог бы продолжать в том же духе. Но я всегда уставал от этого, и вот – бросил. Я не могу себе представить, чтобы у тебя с ними сладилось, ни на день, вообще ни на сколько, представить, чтобы ты хихикал с этой бизоньей тушей!

– Ладно, дружище, и всё-таки я попробую. Я знаю этот народ не хуже твоего. Я же как-то раз шарился с одним таким по Парижу, аккуратненьким хужером. Я не рассказывал разве?

– Рассказывал. Тот был другой.

– Хочешь – поехали с нами, а не понравится, вернемся вместе?

– Я не хочу ехать, и вдвоем мы им на хрен не сдались, дурачок. Одного черного мальчика вполне достаточно, чтобы немножечко поразвлечься. Но как же ты нас всех бросишь? А Латна?

– Сам знаешь, она злится на меня. Чуть кинжалом не проткнула. Оставляю ее на вас с Мальти.

Возможно, Банджо не сознавал, насколько велико его влияние на членов пляжной компании. Когда он уехал и увез с собой инструмент, то оставил их без лидера – и братство распалось. И точно так же, как душевный переворот зачастую предвещает физическую перемену и наоборот, пляжные бездельники, даже те загадочные личности, что жили сами по себе, почувствовали: что-то происходит; осознали, что поддерживать прежнее вольготное, бездумное существование становится всё труднее.

Им невдомек было, что радикальное правительство пало и к власти пришел Народный фронт; франк, чье столь завораживающее падение было наконец остановлено, стабилизировался. О партиях и правительствах они знали мало – им было на всё это плевать. Но знали они, что в их жизни приток франков резко оскудел, обеды в забегаловках и бистро подорожали и на вожделенное красное и белое вино, столь необходимое для их существования, нужно теперь куда больше су.

Впрочем, кое у кого имелись весьма поверхностные, но зато обладающие практическим смыслом сведения о том, что творится в важнейших мировых центрах – и эти-то явления и грозили полным крахом всему их, так сказать, аристократическому образу жизни. Вот, скажем, черные ребята из Великобритании. Они видели, что на британских кораблях, курсирующих западнее Суэцкого канала, цветной команды теперь днем с огнем не сыщешь. Даже на средиземноморских угольных судах, которые раньше считались безраздельной вотчиной чернокожих, на смену цветным приходили белые. Разница для пляжных парней весьма ощутимая: уж от белых-то экипажей им остатков еды не перепадало.

Нашу компанию разбросало кого куда, и связи оборвались. Лопух и Белочка нанялись в бригаду к арабским и средиземноморским рабочим, и муниципалитет отправил их в глубь страны вкалывать на какой-то фабрике. Рэй сидел без гроша. Он задолжал за комнату и никак не мог раздобыть денег – ни молчаливым попрошайничеством, ни приставаниями к прохожим, ни стихами, ни рассказами.

Латна нашла выход: почему бы ей, Рэю и Мальти не устроиться на сезонную работу в виноградники? Там нужны лишние руки. Платили около тридцати франков в день, к тому же стол, кров и вина хоть залейся. Они могли бы откладывать, а с накопленным вернуться в Марсель. Сбор урожая продлится около месяца.

Рэй ухватился за эту идею. Старый порт осточертел ему уже ко времени их знакомства с Банджо. Эта встреча и дружба с Банджо возродили угасший было интерес. Теперь, когда Банджо уехал, а компания распалась, чары развеялись, и его подмывало сняться с места. Он попытался подбить и Имбирька. Но Имбирёк, старожил доков, предпочел остаться и вместе с Денгелем попытать счастья на прежнем месте.