Рэй познакомился со студентом с Мартиники, который был уверен: наивеличайшую славу этого острова составляет тот факт, что он является родиной императрицы Жозефины. Сие обстоятельство возносит Мартинику на недосягаемую высоту по сравнению со всеми прочими Антильскими островами.

– Тебе-то чем гордиться, – сказал Рэй. – Она ж была не цветная.

– Не цветная, но креолка – а мы на Мартинике и вообще скорее креолы, чем негры. Мы, мартиниканцы, гордимся императрицей. Наши лучшие люди – птицы высокого полета, да и говорят на чистом французском, не то что это вульгарное марсельское наречие.

Рэй спросил студента, слыхал ли тот о книге Рене Марала «Ботуала». Он ответил, что в колонии продавать «Батуалу» запрещено, и одобрительно хихикнул. Рэй от души подивился услышанному – до него такие новости не доходили.

– Неприличная книга, грубая, очень грубая, – отстаивал студент правоту колониальных властей.

Они сидели в кафе на Каннебьер. Вечером у Рэя была назначена встреча в Африканском баре с другим студентом, африканцем из Кот-д’Ивуара, и он предложил мартиниканцу пойти с ним, познакомиться. Но тот отказался, заявив, что не желает якшаться с сенегальцами, а Африканский бар – настоящее дно. Он и Рэя предостерег, чтобы держался от сенегальцев подальше.

– Они не такие, как мы, – сказал он. – Если бы не сенегальцы, белые в этом городе относились бы к неграм лучше. Во Франции у негров была не жизнь, а малина, пока не началась война и сюда не заявились сенегальцы. Мы всем нравились, нас уважали, а потом…

– С белыми американцами почти та же история, – сказал Рэй. – О цивилизации следует судить по тому, как в ней относятся к примитивным народам, и притом смотреть не на исключения, а на правила. Ну открестишься ты от сенегальцев и других черных африканцев – от того, что наши предки были рабами, ты не открестишься всё равно. У нас в Штатах то же самое. Северные негры смотрят на южных и на вест-индских свысока, ведь по сравнению с ними, нахватавшимися по верхам цивилизационной премудрости, те такие недоразвитые. Мы, образованные негры, любим порассуждать о расовом возрождении. Любопытно, как мы справимся с этой задачкой. С одной стороны, высокомерие всего мира – холодное, твердокаменное белое высокомерие, которому мы противостоим. С другой стороны, наша раса – неисчислимая армия потных трудяг. Ты ведь сам знаешь, что плоть и кровь любой расы, соль земли любого народа – это простые люди. В гонке современной жизни мы всего лишь новички. И если мы хотим, чтобы это самое возрождение, про которое мы толкуем, не оказалось пшиком, то придется нам обратиться к собственным корням.

– Я верю в возрождение расы, – сказал студент. – Но не думаю, что это должно быть возвращение к дикости.

– Обращение к национальным корням, поиск сил в собственном народе, – возразил Рэй, – это не дикость. Это культура.

– Сомневаюсь, – сказал студент.

– Ты прямо как те негритянские интеллектуалы, для которых раса – хуже зубной боли, – продолжил Рэй. – Образованность – вот ваша общая беда. Вы получили образование у белых и выучились презирать свой народ. Ты читаешь труды историков, предвзято описывающих то, как белые покоряли цветных и дикарей, и у тебя точно так же бегают мурашки по коже, как у белого мальчика, принадлежащего к великой белой нации.

А потом ты вступаешь в пору зрелости и, потрясенный, осознаешь, что не принадлежишь к белой расе, не можешь к ней принадлежать. Вся твоя образованность, все твои достижения – пустой звук, ибо в избранный круг белых тебе всё равно дороги нет; всей широты возможностей, которыми обладает белый, у тебя – нет. Каким бы разумным, развитым, утонченным ты ни был – рядом с твоим именем всегда будет стоять отметка «цветной». И вместо того чтобы принять это с гордостью и смелостью, вы в большинстве своем терзаетесь, горюете – особенно такие как ты, полукровки.

Пропащий вы народ, образованные негры, и единственное для вас спасение – обратиться к корням. Вы не можете быть такими, как ваши кумиры – спесивая белая молодежь, университетские выкормыши, живущие в обществе, основа существования которого – имперские завоевания. Эти неженки могут себе позволить презирать белых работяг, скотов из низших сословий.

Если бы ты относился к идее расового возрождения искренне, тебе следовало бы равняться на белых совсем другого разбора. Изучи историю ирландского национального движения. Забрось подальше эти заумные, зубодробительно-нудные европейские романы и почитай о русских крестьянах, об их борьбе и о жизни, непритязательной, терпеливой, тяжкой; почитай великих русских писателей, которые вплоть до самой Русской революции рассказывали о них в своих произведениях. Раскопай всё, что сумеешь, о Ганди и о том, что он сделал для простых людей Индии. Открой для себя пестроту африканских диалектов, и даже если не понимаешь ни слова – склонись перед их нехитрой красотой, а не презирай ее.

Всё это не поколебало решимости студента-мулата воздержаться от визита в Африканский бар, так что Рэй отправился один. Он любил, когда вокруг говорят на африканских наречиях. Их звучание было полнотелым, округлым, сочным – ну прямо-таки мягкие тропические фрукты, будто для того и зрели, чтобы в этом выговоре смягчалась даже самая горькая, жесткая фраза. От них словно оставался во рту привкус коричневого тростникового сахара: сусу, бамбара, волоф, фула, динди…

Хозяин Африканского бара показал Рэю, представители каких племен где сидят. Отличить тех, кто живет в племени, от обитателей портов нетрудно: у первых на лице были те или иные принятые у их народов отметины. В «цивилизованном» обществе они, в большинстве своем, стыдились татуировок, считали увечьем, от которого убереглись их сородичи, живущие в европейских городах; а вот у моряков татуировки были в моде, и они нисколько не смущались, что тела их сплошь исколоты и покрыты узорами в память о вертепах цивилизации.

Вовсе не покровительственные чувства, расовая солидарность или демонстративная приверженность к «Назад в Африку» – вовсе не патриотизм, раз уж на то пошло, – внушили Рэю любовь к обществу обыкновенных черных бродяг. Просто он и сам был черным бродягой – и товарищей любил с подлинно поэтическим пылом. Его собственная жизнь была полна трудностей и неразберихи, и наиболее драгоценной в ней была для него радость дружбы с такими же, как он. Никакая интеллектуальная близость не могла бы с этим сравниться.

Всегда интересно сравнить африканцев с вестиндцами и с американскими неграми. В самом деле, африканцы, которых в классовом смысле можно было бы сопоставить с неграми Нового Света, показались ему меньшими «дикарями», но в большей мере «примитивными». Пьяный сенегалец – зверь куда более симпатичный и покладистый, чем пьяный американский негр. И хотя сенегальцы много и шумно ссорятся между собой и дерутся – в ход они при этом пускают только руки, ноги и головы (удар головой в их среде – настоящее искусство), а вот холодное оружие – исключительно редко, чего не скажешь об американских и вест-индских неграх. Цветные сутенеры, пользующиеся репутацией беспощадных головорезов, все сплошь из Французской Вест-Индии. Те немногие сенегальцы, что принадлежат к сему сладостному братству, – сама святая простота, будто бы и понятия не имеют о том, какая печать отверженности на них лежит.

Разговор в Африканском баре зашел о вечной распре между французскими вест-индцами и коренными африканцами. Хозяин заявил, что вест-индцы сильно задирают нос, потому как их частенько назначают в колонии мелкими чинушами – и уж тогда лютуют над местными почище любого белого.

– Fils d’esclaves! Fils d’esclaves![54] – вскричал сенегальский сержант. – Только потому что у них была возможность лучше выучиться, они почитают нас дикарями, а себя – «белыми» неграми. А между тем они всего лишь потомки рабов, которыми торговали наши предки.

– Им просто подфартило – и теперь они воображают себя самыми распрекрасными и могущественными неграми в мире, – сказал студент из Кот-д’Ивуара.

– Психи и есть, – заявил хозяин. – Самые распрекрасные и могущественные негры в мире – это американские негры.

– Вот уж нет! Вот уж это треп! – раздалось со всех сторон.

– А я думаю, что в Америке с неграми обращаются хуже, чем в какой хочешь другой стране, – заявил студент. – В Америке негров линчуют.

– Линчуют, – согласился хозяин. – Но это совсем не то, что ты думаешь. Это случается далеко не каждый день и только на Юге, а там народ живет отсталый.

– Юг – важнейшая часть Соединенных Штатов, – сказал Рэй. – И не забывай, что девять десятых всех американских негров живут именно там.

– Да в Марселе за год убивают больше народу, чем в Америке линчевали за десять, – не сдавался хозяин.

– Но все эти случаи подпадают под действие закона, хоть потом и начинается комедия со смягчающими обстоятельствами, – возразил Рэй. – А линчевание – это самосуд.

– А еще Джим Кроу, – сказал студент.

– Что еще за Джим Кроу?

– По законам Джима Кроу, негры не имеют права ездить первым классом в поездах, не имеют права садиться вместе с белыми в один трамвай – неважно, какое у этих негров образование и сколько денег. Им нельзя снимать номера в тех же отелях, есть в тех же ресторанах, сидеть на соседних местах в театре. Даже в парки им нельзя ходить.

– Всё это только на Юге, никак не на Севере, – отрезал хозяин.

– Но Рэй же только что сказал, что в этих штатах живут девяносто процентов негров, – настаивал студент. – А вообще их в Америке пятнадцать миллионов. Стало быть, у абсолютного большинства нет ни малейших привилегий. Демократия – это всё не для них. Ты съездил в Нью-Йорк, на свое счастье заработал кучу денег, вернулся, открыл дело – и теперь пыжишься от гордости за Америку и малюешь ее краше, чем она есть, а между тем негры там живут как в тюрьме.

– Ты не понимаешь, – сказал хозяин. – Я же бывал не только на Севере. В старых рабовладельческих штатах я тоже бывал. Я проехал всю Америку и говорю тебе, что американский негр из всех негров в мире самый пробивной, не сравнить ни с антильскими, ни с любыми тебе африканскими. Так же, как средний американец намного богаче среднего европейца. Посмотри на здешних ребят. Что им делать в жизни, если только не податься в море кочегарами? Да ничего – засесть тут да заделаться сутенерами. Итальянцы перехватают все рабочие места в доках, а на фабрики французы наймут греков и армян, потому что они белые, – а мы хоть подыхай, им плевать. Французы не скажут прямо, что раз мы негры, так и отношение к нам у них другое, – но мы же знаем, как оно на самом деле. Так что я выбираю белого американца. Он босс, и он прямо тебе говорит, как именно собирается тебя использовать. Да, он скотина – зато не лицемер.

Владелец кафе говорил так серьезно, что озадаченный студент понял: в его словах таится зерно истины. – И, смущенный всеми этими противоречиями, повернулся к Рэю.

– Оба вы правы, – сказал ему Рэй. – Правда и то, что ты говоришь о плачевном положении негров в Штатах, и то, что говорит он об их успехах. Там расовые предрассудки подталкивают негров друг к другу, побуждают объединяться и делать лучше жизнь внутри собственного сообщества. У американских негров есть свои школы, церкви, газеты, театры, кабаре, рестораны, отели. Они работают на белых – но у них есть и собственная жизнь, насыщенная, бурная, и она бьет ключом прямо в гуще заполонившей всё и вся белой толпы. Ни в Вест-Индии, ни в Африке нет ничего подобного, потому что здесь нет и чудовищного давления в сто миллионов белых. Здесь, в Европе, у вас куда больше свобод, нежели у американских негров, но взамен вы лишаетесь этой внутренней теплой жизни. Вам бы пригодились в этом смысле цветные женщины. Женщины, которые способны увидеть в нас человеческие существа, а не помешанных на сексе дикарей. А у вас их нет. В Европе успешный негр женится на белой, и я заметил, что в большинстве случаев эта белая будет уступать ему и в умственном отношении, и в физическом. И сила, данная этому негру, для его расы оказывается потеряна – он тратит ее на то, чтобы построить слабосильную, обреченную на крах белую семью.

– А как же ваши американские мулаты, – возразил студент. – Белые мужчины постоянно сходятся с цветными женщинами.

– Потому что цветным женщинам это по вкусу не меньше, чем белым мужчинам, – ответил Рэй.

– Рэй! – воскликнул только что вошедший в кафе Лопух. – Что за гнусности ты говоришь, это не лезет ни в какие ворота!

– Да это же правда, Лопух. Знаю, американская черная пресса твердит, что в Америке цветная женщина никоим образом не защищена от распутства и преследований белых мужчин, – а всё из-за южных законов, запрещающих браки между белыми и цветными, и я знаю, что ты этому веришь. Но ведь это газетная правда, и общего с действительностью у нее столько же, сколько в вечных воплях белых бедняков – мол, белые женщины живут в неизбывном страхе и трепете перед черными насильниками. Дни рыцарства давным-давно закончились, и теперь весь мир слишком хорошо просвещен в вопросах секса, чтобы вестись на пропаганду – черную ли, белую ли, всё равно.

В Вест-Индии, где закон ничего такого не запрещает, европейцы имеют столько черных жен и жен-мулаток, сколько пожелают. И в Африке тоже. Во всём мире женщина есть женщина, и неважно, какого она цвета. Ей отведена пассивная роль, она преклоняется перед победами мужчины, выступающего в роли активной, и вознаграждает его своим телом. В этом цветная женщина ничем не отличается от белой. И она отдастся белому мужчине, если только ей не помешает в этом расовое чувство, потому что он воплощает власть и собственность. А сексом распоряжается именно тот, кто обладает собственностью.

Когда ты это поймешь, Лопух, то тебе откроется смысл борьбы между классами, народами, расами. Тебе откроется, что общество жаждет власти так же, как женщина жаждет собственности, ибо общество женственно. Тебе станет ясно, что в наши дни белые народы находятся в более выгодном положении, нежели цветные, потому что их женщины эмансипированы, и что у тех белых народов, чьим женщинами предоставлено больше свобод, много значительнее и материальное преуспевание.

Пойми это – и поймешь, почему белая раса так стремится подавлять цветную как можно жестче. Поймешь, в чем суть отношений между цветными женщинами и белыми мужчинами; почему белые мужчины спят с цветными женщинами, но не женятся на них.

– Но ведь белые женщины за цветных мужчин выходят замуж всё равно, – прервал его Лопух. – Белые женщины вообще лучше относятся к цветным, чем мужчины.

– Дурачок, – сказал Рэй. – Белые мужчины – творение белых женщин. На Юге это становится ясно как день. Белые женщины ненавидят негров, потому что цветные женщины крадут у них мужчин, а они сами остаются при них женами только по фамилии. А к какому классу принадлежат белые женщины, которые выходят за цветных – ты и сам знаешь.

– В Америке полно негров, состояния для которых сколотили белые женщины, – сказал Лопух.

– Это исключения – белые женщины, которым всё осточертело. А про большинство я говорил… Покажите мне белого или белую, которые связали бы себя брачными узами с кем-то из негров и при этом принадлежали бы к высшему свету Лондона или Нью-Йорка – да какой город ни возьми. Этих невежд, черных мужчин, которые женятся на сломленных белых женщинах только потому, что питают иллюзию: мол, если всю жизнь мной помыкали, меня шпыняли из-за цвета кожи, значит, есть в белой коже что-то эдакое, лучшее, – вот их я могу понять. Но умных, обладающих расовой сознательностью мужчин, которые так поступают, я понять не могу. Особенно тех, кто громче всех жалуется на расовую несправедливость. Ты же первый должен взять себя в руки, начать как-то контролировать собственные страсти. Возьмем, к примеру, Сенгора и его дружков-пропагандистов. Каким ожесточением пышут их обличения, ни тени юмора, – и при этом все они женаты на белых женщинах. Складывается ощущение, будто отсюда все их неистовство. Словно они надеялись таким образом приблизиться к белой расе – а когда поняли, что обманулись, было уже слишком поздно.

Зачем жениться, спрашиваю я? Столько же существует способов обходиться без этого. Европа может себе позволить уделять излишек своих женщин успешным неграм – так удастся поддержать в них лояльность общепринятым нормам. А в Америке нас держат в одной кубышке и предоставляют самим себе. В долгосрочной перспективе что может быть лучше для расы!

Евреям удалось уберечься, и это при том, что они рассеяны по всему миру и им было бы куда легче, чем неграм, растерять самое себя.

Для меня самое драгоценное в жизни – уникальность. Как цветы в саду: каждому человеку нравится свое. Я не против смешанных браков. В них рождаются удивительно красивые и своеобразные человеческие типажи. Но мне приходится ополчиться против них, потому что мне ненавистна мысль о будущем, в котором черная раса лишилась своего места в Западном мире, растратив собственную уникальность в смешанных браках.

В кафе зашли шестеро белых, вида весьма великосветского, и разговор оборвался. Это оказались джентльмены-бродяги, а с ними еще трое мужчин и женщина. Женщина увидела Рэя и с изумленным возгласом бросилась к нему, тараторя:

– Рэй, так вот куда ты запрятался! Покинул бедненьких художников горевать о своем прекрасном натурщике!

– Но она же американка, – шепнул хозяину студент из Кот-д’Ивуара, вытаращившись на женщину и явно пораженный ее фамильярностью.

– Конечно, – ответил он с недобрым торжеством. – А ты думал, в Америке между белыми и черными вообще нет человеческих отношений – что они вроде как две армии, которые всё время держат друг друга на мушке?

Рэй не знал, американка эта женщина или европейка. По-французски и по-немецки она шпарила так же бойко, как по-английски. Он встречался с ней в парижской студии швейцарского художника (на визитке его значился даже титул) – он позировал, а она занимала его уважительной, приятной беседой. Потом он пару раз видел ее в кабаре на Монмартре, куда его водили богемные живописцы, и она держалась с ним дружески и там.

То, как женщина обрадовалась Рэю, удивило джентльменов-бродяг не меньше, чем студента, – но иначе. Они повстречались с этой компанией и сопровождали их по городу. Тому, кто был в компании за главного, захотелось зайти в Африканский бар, едва он услыхал, что это – излюбленное местечко у негров.

Человек этот был тучный, вида бесстрашного – неутомимый путешественник, которому любая страна в мире была в радость, только бы всеми этими скверными революциями там не пахло. Рэй уже слышал кое-что об этом человеке – вещи странные, а потому нежданная встреча его взволновала. Поговаривали об оккультных обрядах, о варварских сатурналиях, о щелчках хлыста, задающих ритм ночному празднеству. О том, как летние дома превращают в костры, ради того чтобы в темную ночь подсветить, сделать видимой красоту ландшафта. Этот великолепный исполин, подобный вывезенному из Африки телохранителю марокканского султана, из-за своего поведения он пребывал в постоянном раздоре с европейскими властями.

Естественно, Рэю давно хотелось взглянуть на человека, о котором столько судачили, потому что и самого его влекли экзотические темные страсти. В Париже один друг, славный еврей с Иеремииным «огнем в сердце»[55], предостерегал его от того, что предпочитал называть культивированием в недрах личности атавистических варварских наклонностей. Этот еврей-идеалист был уверен, что Рэй обладает талантом, а также личностью столь здоровыми и выдержанными, какими их и следует вскармливать во благо грядущего расового возрождения – безжалостно препятствуя темным и пагубным артистическим порывам. Однако…

И вот он перед ним – этот дерзкий, испорченный, нераскаявшийся человек, о котором он столько слышал и который отнюдь не производит впечатления более глубокого, чем чудаковатая знакомица Рэя, прячущая под покровом нарочитой маскулинности свой хлещущий через край материнский инстинкт.

Остальные двое были американцы. Компания направлялась куда глаза глядят – в любой уголок Средиземноморья, который чем-нибудь да заинтересует их вожака. На ночь они остановились в Марселе и теперь хотели посмотреть город. Бродяги-джентльмены провели их Жопным проулком; там у них украли шляпы и пришлось платить, чтобы их вернуть. Взвинченная обстановка Жопного проулка, все эти девицы и размалеванные юноши в неглиже, принимающие соблазнительные позы в дверных проемах своих лачуг, слоняющиеся мимо них солдаты, моряки и рабочие в синей форме – из-за всего этого у путешественников сложилось впечатление, что они не увидели еще массу всего странного, загадочного и запретного.

– Я говорю им, больше смотреть нечего, – обратился один из британцев ко всем сразу и к Рэю в частности. – Когда надо посмотреть – это в Париж. А тут просто грубый портовый город, такой же, как всякий другой, и если задержаться тут на подольше, то увидишь разве что какую-нибудь паскудщину. Я могу вас отвести в boites de nuit, но в Париже они много интереснее.

– О нет, только не кабаре. Они мне осточертели, – сказала женщина. – Мы как раз наоборот пытаемся убраться от них подальше.

Женщина была высокая и чрезвычайно бледная. Она рухнула в кресло, всей позой своей выражая крайнюю степень утомленности. Рэю вспомнилось, что такой вот странный усталый вид у нее был всякий раз, при каждой их встрече. Но при этом глаза ее были полны жизни, а сама она неизменно была чем-нибудь взбудоражена.

– Больше ничего нет, – извиняясь, обратился британец к лидеру. – Только maisons fermées да Blue Cinema[56], но и они в Париже много лучше.

– Blue Cinema, – повторил тот небрежно. – Я никогда там не бывал. Почему бы не заглянуть?

Он заказал выпить коньяку и портвейну – всё это у хозяина нашлось. В бар проскользнул белый сутенер. За ним – три девицы из Канавы.

Потом появился другой сутенер, на этот раз антильский мулат, и с ним две чернокожие проститутки из Дакара. Потом еще девушки из Канавы. Весть о том, что в бар наведались богатенькие, расползлась быстро.

– Пойдем поужинаем, а потом посмотрим Blue Cinema, – решил толстяк.

На террасе сидел сенегалец и, точно бабуин, высовывал язык, стоило кому-нибудь или чему-нибудь промелькнуть мимо. Лениво развалившись, он восседал в кресле, прислоненном к стене. Одна из девиц, стайкой выходивших из кафе, назвала его по имени и, облокотившись о кресло, ласково потрепала по голове. Он похотливо ухмыльнулся, и язык его был так странно отчетлив на фоне эбенового лица.

Рэй, обернувшись, увидел, что на лице женщины отразилось то же отвращение, которое испытывал и он сам. Эти обезьяньи ужимки были своего рода визитной карточкой великого братства сутенеров и жиголо, рожденных охотиться за низменными страстями человечества, набивших в этом руку как никто.

Человек примитивный не сумел бы вести эту игру так виртуозно, как это делали они. Зимой, в Ницце, кокотки и жиголо, гримасничающие на променаде, занимали его куда больше, нежели наблюдения за светской жизнью. Для великого страстного спектакля жизни белые обезьяны были необходимы – они играли во втором составе, подменяя тех, кто захватил сцену благодаря состоянию, положению в обществе, титулу, имени, классу – чему угодно, кроме подлинно ценного.

И как были на свете эти белые обезьяны – были и черные, эти детища завоеваний цивилизации, выучившиеся подражать белым и даже переигрывать их. Ему вспоминались цветные жиголо, сутенеры и девки, с которыми он знался в Америке, – многие из них жили в той обширной, остающейся в тени области, что лежит на границе между миром белых и миром черных. Они сновали по им одним ведомым темным дорожкам, и их жизнь никогда не внушала ему настоящего отвращения – ведь то, как справлялись они со своей ролью, было достойно восхищения, – падальщики, находящие себе пропитание на грязных берегах стремительного потока американской жизни. Они мало отличались от таких же обезьянок на Антильских островах – те выделывали свои трюки бок о бок с провансальцами, корсиканцами и другими особями средиземноморских пород. Они достаточно насмотрелись на ужимки цивилизованного мира, чтобы справляться со своими партиями как следует.

А вот у африканцев с этим обстояло похуже – слишком близки они оставались бушу, джунглям, где примитивная сексуальная жизнь подчинялась издревле принятым в племени табу. Табу определяли, как им ухаживать за своими женщинами, как заключать браки и создавать семьи. Их традиции гласили: за удовольствие быть с женщиной следует платить – или деньгами, или заботой, или тяжким трудом, а потому для них была так неестественна эта жизнь – жизнь каких-то грибов, наростов, которыми покрылся секс в цивилизованном мире. Оторванные от своих табу, растворившиеся в атмосфере проституции и извращений, стремящиеся походить на белых кривляк – стоит ли удивляться, что они были так уродливы.

После ужина младший американец полез в бутылку. Он был среднего сложения, одет в нью-йоркского покроя красновато-коричневый пиджак. Гладко выбритый, аккуратно подстриженный – такой сошел бы за недавнего выпускника, который уверен, что весь мир лежит у его ног, ведь ему по карману отправиться куда душа пожелает; или за преуспевающего торговца какими-нибудь элитными товарами. Чтобы прятать свои ясные глаза, он носил очки в роговой оправе, и нижняя часть лица от этого тоже казалась точно такой, какая полагается серьезному, солидному, преуспевающему господину, приверженцу американской мечты.

– Что это за Blue Cinema такое? – поинтересовался он.

– Я так понимаю, что-то вроде киноверсии тех самых открыток, которые пытаются продавать гиды на улицах, – предположил толстяк. – Не хочешь ходить – не ходи.

– Да нет, почему, я схожу, всё в порядке, – откликнулся молодой. – Но что там за люди будут в этих «кинооткрытках» – белые или цветные?

– Белые, надо думать. Цветные в этих делах звезд с неба не хватают. Разве что только мы сами их научим, – шутливо добавил вожак. – Они частенько побивают нас в наших же играх, когда выучатся.

– Но она, конечно, не пойдет? – Американец кивнул на женщину. – Не впустят же ее, в самом деле, в бордель.

– Пойду, разумеется! Разве я не с вами? Я достаточно стара, чтобы смотреть на всё, на что пожелаю. Что еще за предрассудки по отношению к женщинам!

– Ее куда угодно пропустят – знай только плати, – сказал британец.

– Но ей нельзя идти, если идет он. – Молодой человек скосился на Рэя.

– Ах, Рэй! – рассмеялась женщина. – Вот в чем загвоздка. Не беспокойся на этот счет. Он позировал обнаженным моим друзьям – и он исключительно благопристойный дикарь, – она сделала особый нажим на последнем слове.

– Все правильно, – сказал Рэй молодому человеку. – Я не пойду, если идешь ты. Я сам весь из предрассудков.

– Что ж, хорошего вечера, – сказал молодой человек.

И тут же встал и покинул компанию.

– Мой друг сполна потрудился сегодня во славу великой нордической расы, – заметил другой американец.

Никто и не думал, что в Blue Cinema будет особенно весело. Просто толстяку все на свете приелось и хотелось хоть как-то встряхнуться. Впрочем, всем было любопытно – всем, за исключением бродяг-джентльменов, которые уже тысячу раз видели это представление (на недостаток клиентов-то не жаловались) и теперь испытывали к нему полнейшее равнодушие. За билет драли втридорога, по пятьдесят франков с носа.

Итак, уплачено. В большом темном зале они были единственными зрителями…

Еще до того как докрутилась первая пленка, толстяк спросил женщину, не желает ли она уйти.

– Нет, я досмотрю, – сказала она.

Ничего особенно жестокого, разнузданного, ничего чудовищного там не было, ничего, что могло бы вызвать ужас или животную похоть. Лишь холодное, расчетливое, обнаженное уродство.

Blue Cinema, словно дубина, обрушилось на них всей тяжестью и вколотило в самые темные недра омерзения. Рэй задавался вопросом: ставили ли создатели этих фильмов некую этическую цель – ужаснуть зрителя, отвратить его от этой сферы жизни навсегда. А если нет – то возможно ли, чтобы иных человеческих существ безжалостное противостояние современной жизни довело до такого зверства и такой душевной тупости, что теперь они нуждаются в подгоняющих щелчках этого гнусного бича. Быть может, и так. Он слыхал, что Blue Cinema – бизнес хоть куда.

Он сидел рядом с тяжелой портьерой из красного бархата. Ближе к концу представления портьера слегка качнулась, словно бы до нее дотронулся кто-то с другой стороны. Он отодвинул ткань и увидел с полдюжины китайцев, таких приметных с этими своими бесцветными зубами и неприятными льстивыми улыбками; вместе с целой компанией девиц они выжидали своего часа в алькове, отделенном портьерой от кинозала. Прежде чем Рэй успел задернуть портьеру, их спутница тоже увидела этих китайцев и вскрикнула. Рэя же китайцы не изумили. Он знал, что их часто нанимают в такие места, лишь бы клиент не заскучал. Другие заведения, когда был спрос, специализировались на арабах, корсиканцах или неграх.

Когда они уже уходили, появилась управляющая и предложила посмотреть живые картины.

– Нет уж, нам мертвых вполне хватило, – отказался толстяк.

– Чего ты разоралась? – грубо спросил он женщину, когда вся компания снова очутилась на улице. – Ты сказала, что пойдешь всюду, куда ходят мужчины, выдержишь всё, что может выдержать мужчина, – а теперь орешь при виде нескольких гнусных китаёз?

– Мне жаль, – сказала она. – Я не успела сдержаться.

– Я в самом начале предложил уйти, но ты настояла, чтоб мы остались; я никак не ждал, что ты закричишь. Ну и как, довольна?

– Это такая гадость, – сказала она и добавила: – Я, пожалуй, пойду в отель. Вы, мальчики, оставайтесь, если хотите, но с меня на сегодня хватит.

Толстяк засмеялся и попросил американца проводить ее.

– Мне вовсе не нужен телохранитель, я просто возьму такси, – возразила она.

– Лучше вам не ездить одной. В такси в такой час уже опасно, – сказал Рэй.

– Меня не волнует, нужен тебе телохранитель или нет. Я провожу тебя до отеля, – заявил американец.

Они вышли на проспект, и Рэй остановил зеленое такси «маттеи».

– У этих крупная управляющая компания, так что бояться нечего, – пояснил он. – А вот тех, которые дежурят по всяким темным местечкам, стоит опасаться, так же как в Нью-Йорке или Чикаго. Многие из тех, что таксуют сами по себе, по совместительству сутенеры. Никогда ведь точно не скажешь, кто есть кто, так что друзьям я всегда советую нанимать сетевых.

– Где мне вас потом искать? – спросил американец.

– Куда двинемся? – поинтересовался толстяк. – После эдаких киноизысков мне хочется забраться в самое гнусное и грязное место в округе.

– Я думаю, нам подойдет кафе Банджо на Бомжатнике, – сказал Рэй. – Самое оно.

– Да, самое оно, – согласился британец.

Они объяснили американцу, как найти кафе.

– Да уж, сине-матограф или еще какого цвета радуги, в любом случае кино – развлечение для толпы, – заключил толстяк. – Настоящим искусством ему не бывать.

– Не соглашусь, – сказал Рэй. – Живая, яркая пантомима вполне способна возвыситься до искусства. А как же Чарли Чаплин?

– Он – исключение из правил. Старательный артист, которого любит публика.

– Подлинное искусство всегда исключение из правил, – заявил Рэй. – Нельзя огульно обвинять целое направление в искусстве, только потому что какие-то несмышленыши превращают его в источник скверной наживы. В других видах искусства тоже такое встречается. Бешеная гонка наживы не щадит никого, а добросовестные люди всегда редки. В безумной круговерти blue cinema – плюющие на свое искусство актеры, циничная съемочная группа и равнодушные зрители.

– Знаете, мне кино нравится не тем, что в нем показывают, а ровно наоборот – тем, что пытаются скрыть, – сказал толстяк. – Нигде не увидишь так ясно, как в кино, что собой представляют люди, исполняющие роли.

Рэй рассмеялся и сказал:

– Ну уж в blue cinema так точно. – И добавил: – Но среди нас есть и такие, кому не обязательно играть, чтобы показать себя в истинном свете. Мы и без того как на ладони.

На Бомжатнике они столкнулись с Банджо, который шел куда-то со своим инструментом.

– Ты откуда? – спросил Рэй.

– Да вот только кончил играть и сказал bonne nuit[57] одной кельточке.

Толстяк полюбопытствовал, что он подразумевает под этим словом. Рэй и Банджо с усмешкой переглянулись.

– Это слово на языке черных масонов, – сказал Рэй. – Но я не против ввести вас в круг избранных, если Банджо не возражает.

– Валяй, – сказал Банджо.

– В Штатах мы, негры, пользуемся своими собственными смешными словечками – вместо занюханных расхожих фраз, – объяснил Рэй. – Мы часто прибегаем к ним, когда оказываемся среди белых и не хотим, чтобы те понимали, о чем мы говорим, особенно если тема деликатная – или между представителями разных рас вообще не принято ее касаться. Например, у нас есть выражения «белое отребье», «получерный», «юшка», «перебежчик», «хужер» и так далее – какое словцо ласковое, а какое невеселое. И словарь постоянно пополняется: мы придумываем новые выражения, как только у белых войдут в обиход прежние. «Кельточки» – это я уже тут подцепил, в Марселе. Думаю, Банджо притащил сюда это словцо – оно и прижилось. Не знаю, связано ли оно как-то со словом «кельтский».

– Не думаю, – сказал толстяк. – «Кельты», «кельтский» – это всё настоящие слова, так говорят про всё шотландское.

– А, так вот откуда это у Банджо. Он ведь жил в Канаде.

Все пошли в «логово» Банджо, пили и танцевали.

Американец присоединился к ним уже совсем поздно, сильно обеспокоенный судьбой своего младшего товарища. На Бомжатнике к нему прибился швед-попрошайка и рассказал, что видел его друга на Жольет, пьяного вдрызг, – тот садился в такси с парой сутенеров, вид которых не сулил ничего хорошего. Американец сразу же отправился в отель на Жольет, а потом обшарил все бары в округе, но так и не сыскал никаких концов.

На следующий день молодой американец нашелся: его ободрали как липку, забрали одежду и, оставив взамен одну только грязную набедренную повязку, запихнули в какой-то товарняк на пустынной набережной на задах Жольет. Столь безжалостным и стремительным было это превращение в дикаря, что американец долго еще потом приходил в себя.