– Что за ерунду он несет, дружище? – спросил Банджо.

– Да он парень что надо. Дал мне только что сотню франков.

– Чего? А меня почему на раздачу не пригласили? Он какими-то темными делами занимается?

– Нет-нет, они с другом бродяги вроде нас. Ты же знаешь, я не вожу дружбы с теми, кто таким промышляет, хоть и отдаю им должное.

– Ты чокнутый нищий ниггер, дружище. Как это – бродяги вроде нас? Только не говори, что у них нет при себе толстенькой пачки банкнот!

– Нету. Они вольные птички, попрошайничают, как и мы, о постоянной работе не помышляют. Просто бродяжат на широкую ногу. Этот вот ловит на джентльменскую удочку, а подельник берет колониальным бесстыдством. Впрочем, с джентльменской удочкой улов получается куда жирнее.

– Господь и святые угодники! Ну и дела! Как же им это удается – они ж в пух и прах разодеты, эдакие франты!

– Да ладно тебе, Банджо, не будь занудой! Богатых людей только так и разводить. Чем ты наряднее, чем лучше у тебя подвешен язык – тем вернее дело. Мы заработаем пять франков – а эти ребята тысячу. Когда один из них подцепит какого-нибудь туриста, тому стыдно будет дать ему меньше полтинника или сотки, точно так же как нам с тобой, когда бродячий певец затягивает в бистро свою песню, а у нас не найдется монетки кинуть ему в шляпу. Так что это чистая удача – что я на него наткнулся и получил эту сотню. С меня взятки гладки. Пошел в агентство, думал, из Штатов прислали немножко, но – ни цента. Завтра уже пришлось бы зернышками расплачиваться.

– Да нет, нет, не пришлось бы, друг. Я раздобыл двести франков.

– И костюм впридачу! Как тебе удалось?

– Пути господни неисповедимы, приятель. Не будешь же посвящать во все свои дела даже лучшего из друзей! Я так тебе скажу: если уж отмылся от угля белого человека, нечего себя потом заново чернить. Лучше расскажи другу, как у тебя всё теперь тип-топ. Думаю, я с этим делом управляюсь получше твоего.

– Да зачем оно тебе надо, малыш, у тебя же есть банджо.

– А у тебя перо. Хотел бы я, чтобы ты закончил ту историю, про которую толковал, и почитал бы мне. Мне кажется, хорошая должна получиться штука. Я ниггер с соображалкой. Не тупица вроде этого пустомели Лопуха. Я много чего в жизни повидал. Мал золотник, да дорог, – а кто побольше да пошумнее, тому чаще всего вообще ничего не светит. И людей я повидал самых разных: кого вперед несет, кого вбок, кого верхом, кого назад – самых разных. Так вот если б у меня были хоть какие настоящие шиши, то я б всё отдал тебе, пускай у тебя время бы появилось на то, чтоб разобраться как следует с твоим писательством.

Других парней на Жольет они не нашли. Они поискали их по кафе и наконец обнаружили в улочке перед рестораном гостиницы, куда американское консульство всегда селило моряков, угодивших в неприятности. Мальти, Белочка, Имбирёк, Лопух, Денгель и с ними маленький ирландец. Они стояли полукругом перед среднего роста женщиной.

Когда Банджо и Рэй подошли, то увидели, что это негритянка. Кожа у нее была светлая, как срез дуба, одета она была в темно-коричневую юбку и черную блузку с белыми манжетами и воротником, к которому крепилась широкая белая вставка; в руке женщина сжимала Библию. На этой неделе она приехала сюда прямиком из Нью-Йорка – и как раз рассказывала об этом парням.

– Мне б’ло п’слание от Господа. Он ивился мне во сне и говорит: «Б’ри Библию, м’литвенник и поижжай. Поижжай далеко, в места енти самые, где поз’были Бога, где много ч’рных и много б’лых, и ‘сем им прямая дорога в ад». И я рассказала об ентом с’страм и бр’тьям в своей церкви, и мы ‘се вместе еще пом’лились, и был мне ответ на мою м’литву – собирайся и ехай, значит, в ентот самый М’рсель, и вот я здесь.

И она показала Рэю свой американский паспорт – в безупречном состоянии, с визой французского консула в Нью-Йорке.

– Но раньше-то вы про Марсель слышали? – спросил он, чувствуя себя не в своей тарелке под ее странным, фанатичным взглядом.

– Нет, п’ка мне не ивился Господь. О-о-о, бл’гая весть! О-о-о, бл’гая весть! – Она хлопнула в ладоши и в экстазе возвела очи к небесам.

Парни с беспокойством переглянулись и посмотрели по сторонам. Она прямо тут собирается эту самую благость распространять?

– Господь ивился мне во сне, чтобы я д’бралась доседова и пр’дупредила вас ‘сех. Мне вед’мственно, почему вы, юные ниггеры, так в’злюбили здешнюю жизь и даже не з’думываетесь о спасении ваших душ. В п’рвый же самый день, дети мои, я ‘се ув’дела. О-о-о-о-о! Что за жизь! Я не сл’пая, и коли я и не з’жмурилась сразу после того, как мне ивился ентот гр’ховный б’лаган, каких я ни в жизь не в’дала, то п’тому только, что Господь шепнул мне: «Держи гл’за ш’роко анкрытыми, сестра Гитер, ‘бо ты должна в’деть ‘се, нич’о не ‘пустить – и слово мое пр’звучит ищо громче».

Никакими типографскими методами нельзя воспроизвести это сладострастное «О-о-о-о-о!» сестры Гитер. Банджо спросил ее, как она отыскала Жольет и гостиницу для моряков, и она объяснила, что это устроил американский консул.

– Консул сам отправил вас проповедовать сюда! – воскликнул Банджо.

– Он отправил меня сюда жить. Он не отправил меня сюда пр’поведовать, потому как он у ся там, вверху, такая же з’блудшая душа, и нужда ему в’ сп’сении не меньше, чем вам тута, внизу. Едва с’шла на берег, как сразу на холм, п’ложила на стол перед ентим м’гучим и важным белым человеком свою Библию и г’ворю: Вс’милостивый послал меня, шоб н’сти Слово Евангелия.

И тута он д’вай уг’варивать меня вернуться д’мой на первом п’путном корабле, потому как, мол, в М’рселе мне не место. Ну и ясно, я тут же и ынсказала ему всё, что з’вещал мне ынсказать Есус. Я г’ворю, мол, он н’ждается в’ спасении так же, как ‘сякий др’гой, он – ‘сего лишь гр’шная душа, и какой бы пост ни заимал, всё едино ему енто не поможет – даже будь он нашим Пр’зидентом, а не п’просту пр’дставляй его тута, так же, как сам и Пр’зидент пр’дставляет нашу страну и Господа на з’мле.

Да, д’ти мои, п’лучил он от меня свою д’лю п’слания Божьего, и вы тоже, ‘бо Господу ‘се едино на ынсокие п’сты, и я даже д’грить не успела, а уже было ясно, что сам дух ухватил его в ежовые р’кавицы, ‘бо он пр’нялся ‘зучать мои документы, пер’считывать мои деньги, а потом кл’кнул чел’века и велел ему разм’стить меня здесь.

– Но послушай, матушка, – сказал Рэй. – Если ты вправду приехала во имя миссии спасения, то здесь, внизу, для тебя места слишком праведные. Поднимись до Бомжатника, там-то вся жизнь и кипит.

– Точно-точно. Это именно такое место. Сущий ад, и маленькие белые чертенята там так и безобразят, матушка, – с беззаботным удальством подтвердил Банджо.

– Я б’юсь – вдруг меня схватят, – ответила сестра Гитер, склонив голову к плечу в эдакой вполне себе земной манере, черты ее осветились улыбкой, в самой середке которой помещался мясистый коричневый нос, и на мгновение почудилось даже, что она кокетничает. Всего на мгновение – но от орлиного взора Банджо это не ускользнуло, так что он слегка подтолкнул Рэя в спину локтем и подмигнул. Но сестра Гитер так же скоро преобразилась опять – обратно в миссионерку.

– Ты все деньги в консульстве оставила, матушка? – поинтересовался Имбирёк.

– Отчего же, нет. См’няла н’сколько долларов на франки, шоб хв’тило на первое ‘ремя.

– Знаешь, матушка, – снова заговорил Имбирёк. – Мы все хорошие ребята. Любим Большого Массу Боженьку, ничего плохого не делаем, просто как-то застряли тут, никак не дождемся стару… не дождемся корабль, и в общем приходится нам и тяжко и голодно, так, может, ты подсобила бы нам чуток с деньгами…

– О Госпо-о-о-о-одь! Сп’си своих б’дных чад, Го-о-о-осподи, о Господи-и-и! Сп’си их от диавольского ‘скушения и ввержения во ад’ву без’ну, пр’пащих вдали от дома, Госпо-о-о-оди!

Имбирёк не успел даже договорить, а сестра Гитер уже заткнула ему рот, принявшись «распространять эту самую благость» и выплясывать на тротуаре так, словно бы она вернулась домой, в какой-нибудь ривайвелистский[42] штат. В ту же минуту вокруг собралась толпа зевак-французов. Прибежали лавочники, владельцы ресторанов и баров, шоферы, моряки, рабочие, девицы, сутенеры – пестрое сборище, которое и было всегда главной достопримечательностью Ла-Жольет. А следом за толпой поспешили явиться с площади к месту происшествия четверо полицейских. Пляжная компания ретировалась.

На причале грудами громоздились ящики, и несколько дюжин рабочих закатывали их по настилам в трюм. Внутрь впархивали такси с пассажирами; выпархивали такси; такси ожидали на пристани. Частные детективы беседовали с представителями портовой полиции, а гиды – белые, черные и коричневые – так и шныряли вокруг. Повсюду рыскали белые члены пляжного братства в своих вонючих лохмотьях и искательно поглядывали на палубу, точно голодные собаки. Чернокожие, менее уверенные в своих силах, стояли поодаль. Двое белых моряков-американцев беседовали с офицером – членом экипажа. Один из них загремел в госпиталь, другой опоздал на свой корабль, и консул обоих постановил репатриировать.

Это был роскошный образчик кораблестроительного искусства, творение, масштабы которого впечатляли куда больше, чем долговечность памяти президента, в чью честь оно было названо. Пассажиры его, совершающие кругосветное путешествие, заполонили палубы – ярус за ярусом. Здесь были люди постарше, которых поездка, казалось, не так уж и забавляет, но многих других, молодых мужчин и женщин переполняло праздничное настроение.

И над головами у них у всех на трубе огромного лайнера бесстыдно красовался белый символ доллара. Внимание Рэя, стоявшего в сторонке, рядом с друзьями, привлекло то, что иные из рабочих нет-нет да приостановятся, прицелятся и плюнут в него. И тут же отметил за собой, что и у него этот доллар вызывает отвращение. Он вполне мог понять, почему эти люди так поступают, почему этот жирный $ – точно красная тряпка для непокорного французского быка.

«Ну и пусть, что у хозяина транспортной компании такая фамилия – Доллар, – думал Рэй. – Всё равно с его стороны по меньшей мере дурной тон – теперь, в новую эру мировой экономики, посылать этот символ в кругосветку». У Рэя мелькнула идея – а не разработать ли курс долларовой дипломатики? – и он задался вопросом, сумеет ли извлечь из этой задумки выгоду, если оформит патент, но эти раздумья были бесцеремонно прерваны – молодая леди кричала с палубы зазывным голоском:

– Эй, малый! Малый!

Она махала черным ребятам, и они двинулись к кораблю, но Белочка впереди всех. Девушка была высокая и красивая, не брюнетка и не блондинка, а что-то среднее, и на ней было красно-серое дорожное платье, в котором она смотрелась сногсшибательно, как будто наряд этот был французского пошива и куплен в магазине на Пятой авеню.

– Малый, – повторила она, обращаясь к Белочке. – Ты с Юга?

– Да, мисс.

– И остальные тоже?

– Да, мисс, мы все американцы.

– Ты только послушай этого ниггера, – сказал Банджо Рэю. – Врет как дышит.

– Я так и думала, что вы все американские ребята, – сказала девушка. – Как это вас занесло так далеко от дома?

– Мы моряки, мисс, – сказал Белочка. – Дожидаемся вот корабля.

– Ну а пока дожидаетесь – веселитесь-то как следует?

– Да не отстаем, мисс, правда, вот ботинки то и дело каши просят.

– Ну разве не чудо, – громко проговорила она, обращаясь будто бы к самой себе. – Эти цветные чувствуют себя здесь как дома! Слушай, малый, не принесешь ли мне газету – американскую газету?

Но прежде чем Белочка успел согласиться, перед ним влез белый южноафриканец с пляжа и заявил, что с удовольствием окажет ей эту услугу.

– Желаете газету, леди? Я принесу, и вообще достану всё, что захотите. Я лучше знаю город.

– Она тебя ни о чем не просила. Она просила меня! – Белочка стоял лицом к лицу со своим белым соперником, низкорослым, как раз таким, как он сам, вздергивая руками и постукивая его костяшками пальцев по груди.

– Отъебись, неверный! Ниггер!

Белочка залепил ему пощечину.

– Драться хочешь? Давай драться!

Южноафриканец слегка отшатнулся, потом восстановил равновесие и бросился на Белочку. А Белочке только того было и надо. Он увернулся от удара в челюсть и перешел в наступление. Молниеносно подставив подножку справа, он опрокинул южноафриканца на спину и принялся наносить удары кулаком и коленом.

– Это нечестный бой, это нечестно! – завопил южноафриканец.

– Чего тебе нечестно? На войне как на войне! – парировал Белочка.

Вокруг собралось несколько рабочих, и один из них оттащил Белочку прочь. Южноафриканец, обезумевший от злости, снова кинулся на Белочку, но тот сделал шаг в сторону – и, кабы не один из могучих канатов, которыми был пришвартован лайнер, белый забияка просто полетел бы в воду. Он снова сошелся с Белочкой на кулаках, Белочка обхватил его руками и не давал двигаться. Южноафриканец снизу ударил Белочку в живот. Белочка отплатил двойным ударом головой. Выйдя из захвата, он неожиданно поднырнул у южноафриканца между ног, ухватил за лодыжки и опрокинул; перекувырнувшись в воздухе, тот распростерся на спине. Чудо еще, что голова несчастного миновала железную стойку. Бой окончился.

Белочка обернулся, посмотрел на трап – но обнаружил там вовсе не красавицу-пассажирку, а кока-китайца в национальном костюме – синих брюках и желтой куртке – с большим яблочным пирогом в руках. К Белочкиному изумлению, китаец оскалил свои грязные восточные зубы и, похлопывая его по плечу, протянул пирог.

– Вотьми пилог. Я сьтелать. Ты тлался смело. Я нлафиться смотлеть, как ты телёшься. Вотьми пилог.

Китаец снова похлопал Белочку по плечу и быстрыми судорожными шажочками поспешил обратно по трапу, оставив Белочку в чрезвычайном благорастворении по поводу того, что ему обломился настоящий американский яблочный пирог, но и в не меньшем недоумении.

Ирландец стоял рядом с Белочкой. Белочка обернулся к нему:

– Тот сказал, что я нечестно дерусь. Брешет! Драка есть драка. В Англии вообще если тебя уж повалят на землю, так всего испинают. А я на него даже не замахнулся ногой-то.

Ирландец засмеялся.

– Да выброси ты его из головы. Может, он думал, что ты затеял всю эту свалку только туристам на потеху.

Между тем вместо Белочки с очаровательной молодой леди любезничал Банджо.

– Я принесу вам газету, – сказал он.

– Только не перепутай: американскую, а не английскую. – Девушка сделала еще пару шагов вниз по трапу и притворилась, что не замечает побоища. Она протянула Банджо доллар.

Банджо взял его с оценивающим, насмешливым видом и сказал:

– Но мне придется съездить за ней далеко, на самый верх, никак не обойтись без такси, мисс, – одно только такси на ваш доллар и выйдет.

– Неужели? – быстрым взглядом она окинула Банджо, оценила его величавый элегантный вид. И сказала с улыбкой: – Ну хорошо, вот тебе еще доллар, самому, и пять франков. С этим-то сумеешь добыть газету. Больше у меня нет французских денег… Откуда ты с Юга? – спросила она, когда Банджо потянулся за деньгами.

Секундное колебание, столь мимолетное, что девушка и не заметила, и он ответил:

– Из Норфолка, мисс.

– Из Норфолка! Что ж, а я из Ричмонда, и Норфолк знаю очень хорошо. В какой части города ты живешь? У меня родня в Норфолке. Знаешь Смитов?

– Конечно, мисс. Работал шофером у одного из них. У того, которого звали… звали… хм, звали его, по-моему…

– Может быть, мистер Чарли?

– Точно-точно, мисс. Водил машину массы Чарли и…

– Никогда не слышал, чтобы он упоминал своих кузенов, Джонасов из Ричмонда?

– Само собой, мисс. И он сам, и супружница его, и вся семья – никак не могли про них наговориться, про Джонасов. Я сам Ричмонд знаю, мисс. Я там жил на Веллингтон-стрит.

– Разве это не поразительно – просто в голове не укладывается, как это встречаешь вас, ребята, своих, домашних, – и здесь! Как вам тут приходится?

– Да не то чтобы сладко, мисс, пока еще дождешься этих вакансий на корабле, – но нам то другие ребята помогут, вроде нас, кто на той же линии работает, а когда вот такой здоровущий лайнер в порт зайдет, мы тут как тут – вдруг у кого из пассажиров какое поручение найдется.

– Давай-ка сюда обратно два доллара. – Девушка открыла разукрашенную в пух и прах бисерную сумочку и, забрав у Банджо два доллара, протянула ему пять. – Эти разделите между собой, и принеси мне газет, сколько сможешь раздобыть на пять франков. Те, что в Париже отпечатаны, годятся – но только смотри убедись, что они именно американские.

Банджо снял шляпу и выразил ей самую глубокую негритянскую признательность. Бой окончился. Девушка, ткнув в сторону южноафриканца, спросила:

– А этот тоже американец?

– Нет, мисс, – откликнулся Банджо. – Британец.

– А! – Она небрежно взмахнула рукой и пошла обратно на палубу, к пассажирам, которые с таким же равнодушным любопытством наблюдали за поединком.

На Эстаке Банджо удалось перехватить трамвай, направлявшийся в Жольет. Он вскочил в него и на площади купил по экземпляру парижских изданий «Нью Йорк Геральд» и «Чикаго Трибьюн». Потом сел на обратный трамвай до пристани – и таким образом сэкономил на такси. «Пять долларов по сорок франков каждый – и разделить на всех, – прикидывал он. – Это, значит, получается по двадцать пять франков ребятам – и пятьдесят тому черномазому везунчику, который провернул весь трюк».

Доставив газеты куда следовало, он снова сел на трамвай и сошел возле кафе на набережной д’Аренк, где ждали его остальные. Ирландца с ними не было. Тому тоже подфартило с каким-то пассажиром, который хотел, чтоб ему показали quartier reserve[43].

Ребята осушили уже несколько бутылок вина, и еще до появления Банджо Рэй расплатился.

– А с какого это тебе вся слава? – возмутился Банджо. – Сам знаешь, что на этой неделе я в команде лучший работник, стреляю в яблочко, да не просто, а в то, что на голове, – и ни разу не промахнулся.

Он раздал парням по двадцать пять франков. Делить добычу на всех было у пляжной компании в обычае. Неважно, какую часть улова удачливый плут сберегал про себя, – главное, чтобы укреплял товарищеский дух, поделившись остальным с шайкой. Парни проголодались, и, покончив с дележом, Банджо заказал чего-нибудь поесть. На еду набросились с таким воодушевлением и такой скоростью, что у хозяина вышел весь хлеб и пришлось послать за свежим. Бок о бок были поставлены два длинных зеленых стола, ломившихся от сэндвичей с ветчиной и с сосисками, бутылок с красным вином, стаканов, полных и полупустых.

– Нема боле т’кова м’ста как енто, – сказал Мальти. – Где б такие прыл’чные х’рчи были. Где те ‘що ентакую кр’соту сделают из к’ска мяса да ‘з щеп’тки ‘вощей! Разве шо д’ма у меня, где я р’дился.

– Не начинай только про эту якобы домашнюю жратву на ваших обезьяньих островах, – вмешался Банджо. – Готовить как во Франции – вот так чтоб душа пела – умеют только черные у нас на Юге.

– Шо б ты зн’л да про Вест-Индию, чув’к, – откликнулся Мальти. – М’мка те б сг’товила г’ршочек рису с горошком, да з’правила б л’мтиками солонинки, тута ты б ‘наче з’пел-то на Юге своем, там т’лько жопу и м’розить!

– Чепуха! Рис – корм для какого-нибудь китаезы, который на заработки приехал, – сказал Банджо. – Я на рис и не посмотрю, разве что для разнообразия захочется китайского хлебова. Да весь рис с горошком на свете я отдам за тарелку с кукурузными лепешками и курочкой.

– Кук’рузные л’пешки, – фыркнул Мальти. – Енотов черножопых, что ль, к’рмить?

– Вот-вот, сам себя послушай, – воскликнул Лопух. – А как бы хорошо, если бы вы все говорили не «кукурузные лепешки», а «кукурузный хлеб»! «Кукурузная лепешка» – это так по-ниггерски!

– Мама их звала кукурузными лепешками, – сказал Банджо. – Остальное меня не колышет.

– Ск’жу я вам, – продолжил Мальти. – ‘здил я как-то на Юг, был в С’ванне и в Чарльст’не и жр’л ‘сякую не то чтоб г’венную еду, л’пешку енту вашу кук’рузную тоже, ну дык ‘на ни в какое, блин, ср’внение нейдет с нашей б’нановой л’пешкой.

– Банановой чего-чего? – воскликнул Банджо. – Ты хочешь сказать – банановыми оладьями.

– Да не ‘ладьями, пр’ятель, – засмеялся Мальти. – Б’нановые ‘ладьи ‘з спел’го б’нана г’товят. А я те т’лкую про б’нановые л’пешки, там ты з’леный б’нан трешь с к’косом, спец’ями, сах’ром и зап’каешь енто всё в б’нановом листе. Во всём б’лом свете н’чего вк’снее не едал. Тоже самая шо ни на ‘сть черная жр’тва. У б’лого на ст’ле ни в жисть не ‘видите.

– Я ел, – сказал Рэй. – И вправду божественная штука.

– Ки-я! – вскричал Мальти, торжествуя. – На Г’ити едал?

– Само собой. И на Ямайке едал. Я в детстве два года там прожил. У нас была там небольшая революция, и на Ямайку как раз сослали свергнутого президента вместе с приближенными. Мой отец был один из них – так я там и оказался.

– Вы ‘се не д’ете мне ск’зать то, что я с с’мого н’чала п’таюсь ск’зать, – заявил Мальти. – Что ‘ранцузы на к’хне кор’ли, но вот с хл’бом у йих полная жопа.

– А мне нравится французский хлеб, – не согласился Лопух. – У меня зубы будь здоров.

– У м’ня тоже, ж’лторот ты наш, – сказал Мальти. – Но для с’ндвичей ‘ранцузский хл’б не г’дится.

– Как по мне, он вообще ни для чего не годится, – сказал Белочка. – Всё равно что запаршивленный сутенер в Канаве – одна корка и никакой начинки.

Острота Белочки вызвала взрыв хохота и побудила Банджо выступить с обличением канавных сутенеров:

– Да что это белое канавное отребье знает о жизни на широкую ногу – такой, как у нас дома? – заявил Банджо. – Да они даже переодеться не в состоянии, если им девки не дадут во что! Поесть по-человечески они не могут! Но, скажу я вам, человеку, который готов удавиться за три франка, штаны и не полагаются. Да я за всю свою жизнь не видал сразу столько шелудивых сопляков. А дома тот, кто промышляет этим делом, каждый раз должен показывать себя мужчиной. Вышагивает, как павлин, грудь колесом. Мол, не твое собачье дело, чем я занимаюсь. Знавал я в Гарлеме одного парнягу по имени Джерко. Эге-гей! Вот это был талантище. Помню, как-то вечером завис я в гарлемской закусочной с какими-то белыми ребятами. Они такие халявщики были, на одном пиве держались. Тогда мадам посылает за Джерко, и стоило только появиться этому ниггеру – с этих белых жмотов сон как рукой сняло. Пианист тоже чуть живой был. Так Джерко его тронул только – и уже пианино выдает настоящий блюз, рыдает-заходится. Он заказал виски, заказал вино. За считаные минуты управился – и белых жмотов, и всё заведение по правильным рельсам пустил. А под столом спала собачонка. Джерко разбудил ее и велел мадам ее покормить. И когда собачонка наелась, то принялась танцевать. Так были изобретены танцы с собаками!

На этот раз парни зашлись таким громогласным хохотом, что от него содрогнулось всё кафе, а бутылка опрокинулась, вместе со стаканом полетела на пол, и всё это разбилось вдребезги. Хозяйка крикнула: «Attention!»[44] – и вышла из-за стойки, чтобы собрать осколки. Банджо предложил заплатить, но она только отмахнулась. Она и сама смеялась, хотя не понимала, над чем смеются они.

После сэндвичей Белочкин китайский пирог пришелся как нельзя кстати. Разделавшись с ним, парни вышли из кафе и мимо доков двинулись к Жольет. Для послеобеденного спанья на волнорезе было уже поздновато. Поэтому они просто брели врассыпную, разглядывая корабли. На приколе возле строящегося бетонного склада в американском духе появилось новое итальянское судно – весьма изящное.

Парни остановились полюбоваться им и поглазеть на стройку. Чуть дальше по набережной они заметили белого мальчишку с впалыми щеками – тот мочил под струей из гидранта большой кусок хлеба, до того черствый, что иначе его было бы невозможно есть.

– Гляньте на бедного ребенка, – сказал Банджо. – Голодный – а мы только что наелись от пуза, едва сумели всё прикончить! Господи, что за жизнь! Кто-то жрет, пока не лопнет, а тем временем другие пьют ледяную воду – только бы унять боль в кишках… Иди-ка сюда! Иди сюда, малец!

– На что он тебе сдался? На хрен белого ублюдка! Не давай ему ничего! – взвизгнул Белочка.

– Пасть захлопни, урод, – сказал Банджо.

Мальчик увидел, как Банджо поманил его, и подошел к ним. По-английски он не понимал. Банджо дал мальчику пять франков, тот сказал «Merci» и направился к небольшому кафе неподалеку.

– Соплежуй хренов, – сказал Белочка. – Белому всегда подадут, в отличие от тебя.

– Мне это до одного места, – откликнулся Банджо. – Ребенок был голодный, я дал ему денег. Я, может, побольше твоего знаю, Белочка, и да – быть черным не то же самое, что быть белым, и всё-таки… Что скажешь, я не прав, приятель?

Банджо не смог подобрать слов, чтобы выразить свои чувства, поэтому осекся и обратился к Рэю.

– Конечно, прав. Я и сам собирался дать что-нибудь парнишке, но ты меня опередил.

– На той неделе, – продолжил Банджо, – когда Мальти пытался что-нибудь вытрясти из того англичанина с корабля P&O, чертов белый боров заявил, что он и словом с черными не перемолвится. А сегодня я развел ту американку на целых пять баксов. Жизнь препотешная штука – вот и относись к ней с улыбкой.

– Ты обычный черномазый терпила, – откликнулся Белочка. – Я говорил это много раз и повторю опять: ты понятия не имеешь, когда в тебе это вылезет и ты, черный американец, опять выставишься собачкой белого.

– Я из тебя, кокосовое рыло, этот нахрап-то выбью, – воскликнул Банджо. – Попробуй только еще раз назвать меня собачкой белого! – И он ударил Белочку в челюсть, так что тот полетел кувырком.

Но вот Белочка поднялся, в уголках рта у него пузырилась пена – у него и вообще была такая особенность, но сейчас, когда он разозлился не на шутку, это было куда заметнее. Он откинул лезвие большого перочинного ножа и заорал:

– Я тебя сейчас в клочья порежу всего, и глотку не пропущу!

– Ну попробуй, ниггер, – сказал Банджо почти ровным голосом. – Думаешь, раз ты отделал того южноафриканского жида, значит, и со мной сдюжишь?

Но остальные вклинились между ними и отобрали у Белочки нож. В потасовке Рэй поранил запястье, и теперь оно сильно кровоточило.

Рэю этот случай напомнил другой, почти тютелька в тютельку, – в Лондоне. Это было вскоре после того, как благодаря Армитсарской бойне стало очевидно, что сознание мира, отупевшее, обесчувствленное ужасами великой войны, тем не менее сохранило хоть какую-то восприимчивость к трагическим событиям. Однажды вечером Рэй прогуливался по площади с двумя индийцами, и тут из тени вышел однорукий человек и попросил милостыню. Было видно, что ему стыдно просить: он сдвинул шляпу так, чтобы скрыть лицо. Один из индийцев грубо отказал ему и, когда они уже двинулись дальше, бросил через плечо: «Вот таких-то британцам и надо, да побольше, чтобы наш брат в Индии перед ними на брюхе ползал».

Рэю стало стыдно. Стыдно, что тому человеку приходится просить милостыню. Стыдно, что его прогнали прочь. Стыдно за самого себя. Стыдно за человечество. Он чувствовал, что этот попрошайка вовсе не из того ненавистного племени, что стоит в карауле у Британской империи. И в то же время он не мог всем сердцем ощутить неправоту своего индийского приятеля. Сам он никогда не подавал милостыню при других, даже когда мог себе это позволить. Это вогнало бы его в краску, заставило бы почувствовать собственную мелочность. Но этому однорукому он хотел бы подать. И не посмел.

Он ненавидел общество, которое то и дело помещает его в подобные двусмысленные обстоятельства. Он ненавидел цивилизацию. Однажды в Гарлеме в горькую минуту он обронил: «Цивилизация прогнила насквозь». И чем больше он путешествовал, чем ближе узнавал эту цивилизацию, тем больше убеждался в правоте тогдашних своих несдержанных горьких слов.

Он ненавидел цивилизацию, потому что в своем восприятии цветного она отказывала ему в теплоте простейших, общечеловеческих душевных движений, расчеловечивала его. Из-за этого мыслящий цветной не мог жить полноценно, так же, как его белый собрат, – непринужденно отзываясь на окружающее, реагируя на удовольствие и боль, радость и горе, доброту и жестокость, милосердие, злобу, великодушие. Быть самим собой ему было позволено только внутри собственного цветного мира. Но коль скоро он вышел в большой белый мир и покорился необходимости работать, перемещаться в пространстве, дышать общим, всемирным воздухом – этот самый мир, это самое общество – что высшего класса, что низшего, что среднего, что бесклассовое, – все сговорились ни на секунду не давать ему забыть, какого цвета его кожа, к какой расе он принадлежит.

Должен ли я поступить так или иначе? Проявить доброту или не высовываться? Согласиться и отдать – или отказать? Принимая то или иное решение, он ни на минуту не должен забывать о своем облике. Запоздалое хлесткое воспоминание о цвете собственной кожи всегда настигало его, точно в аду его посадили на поводок и теперь этот поводок нет-нет да и дернет дьяволова рука. Ко всем своим чувствам надобно подходить с двойной меркой. Да, в белом мире быть цветным и при этом мыслить, обладать подлинной человечностью – это ад. И если ты не сверхчеловек – то и вовсе почти невозможно.

Для Банджо, который всегда поступал по наитию, это почти не составляло труда. Но для негра, чей разум стоит на страже природных, национальных инстинктов, которые только и помогут ему не сбиться с пути в цивилизации белого человека, это было отнюдь не так просто. В одном его было не сбить с толку: цивилизация не отнимет у него любви к цвету, радости, красоте, жизненной силе и благородству, не сделает его частью бледноликой толпы жалких созданий. Еще прежде, чем он понял, к какой цели в основе своей устремлена западная жизнь, он уже подсознательно с этим боролся, а теперь, став взрослее, опытнее, лучше поняв, что к чему, он мог призвать на подмогу подсознанию – разум.

Разве не видел он, во что превращает англосаксонская уравниловка самые интересные народы мира? Евреи стыдятся своего еврейства. Меняют имена, меняют собственную религию… На веру в христианского Иисуса. Ирландцы не позволяют художникам слова использовать богатейшую идиоматику своего родного языка. Северные меньшинства захлебываются желчью неполноценности. Образованные негры чураются присущей их народу любви ко всему яркому, пеленаются в респектабельный серый, стыдятся заливистого «африканского» смеха, пытаются отбеливать кожу, подавляют могучий аппетит. Но Рэй не стыдился. Лучше уж он низвергнет разум в адскую бездну и будет жить наитием. Но не потеряет душу!